Текст книги "Целительница из иного мира (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 16

Карета была мягкой, как облако, а дорога ровной, без единой колдобины. После наших ухабов это было так непривычно, что аж настораживало. Я сидела, вжавшись в сиденье, и старалась дышать ровно, под прицельным взглядом управляющего.

Чистый, идеально выглаженный, он заставил меня почувствовать себя неряхой. Мои руки, которые я так тщательно берегла, как учила когда-то Элайджу, вдруг показались мне грубыми, а обломанные ногти позорным клеймом. Я спрятала их в складках платья, пытаясь скрыть мнимое несовершенство.

Платье было не просто грязным, а было безнадежно испорченным. Кровь Якоба въелась в грубую шерсть темными, ржавыми пятнами, и отстирать их уже не было никакой возможности. Мысль о том, что я предстану перед лордом в таком виде, заставляла гореть лицо. Стыд – глупая, неуместная эмоция, когда на кону жизнь ребенка. Но я не могла ее заглушить.

Напротив Лорен изучал меня взглядом холодным и точным, как скальпель. Его вежливость была ледяной, почти механической.

– Ваши методы... вызывают интерес, – начал он, тщательно подбирая слова. – Обычно знахарки пользуются травами и заговорами. Вы же, как я слышал, действуете иначе.

Мой внутренний хирург тут же насторожился. Проверка.

– Травы – это хорошо, когда нужно сбить жар или успокоить нервы, – ответила я, глядя в окно, за которым проплывали ухоженные поля. – Но когда в теле идет гнойный процесс, одними отварами не поможешь. Нужно убрать источник заражения. Иначе – сепсис. Заражение крови.

Я намеренно ввернула знакомые ему страшные слова. Он едва заметно кивнул, в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Не веры, но любопытства.

Вот и поместье. Высокие ворота, за ними – идеально подстриженные газоны и главный дом, больше похожий на крепость. Камни, башенки, мощь и богатство, выставленные напоказ. Но чем дальше мы заезжали, тем сильнее в воздухе витал страх. Он был почти осязаем, как запах. Страх слуг, выстроившихся у входа, страх, густой пеленой висевший в роскошных коридорах. Они боялись за ребенка. И боялись гнева хозяина.

Лорд Эдмунд Калдвелл ждал нас в кабинете. Я ожидала увидеть надменного аристократа с каменным лицом. Но передо мной был сломленный мужчина. Лет сорока, но выглядел старше. Лицо измождено бессонницей, глаза ввалились, в них горели отчаяние и последняя, тлеющая искра надежды. Он был не враг, не символ зла, сбросившего Анну в реку. Он был отец.

– Вас хвалят как чудо, – его голос был хриплым от усталости. – Последняя моя надежда.

И в этом надломе не было ни капли высокомерия. Только боль. Сердце мое сжалось. Но времени на сантименты не было.

– Милорд, – начала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. – Прежде чем я осмотрю вашего сына, у меня к вам просьба. Я не могу подойти к нему в таком виде, – я с отвращением указала на свое грязное платье. – Мне нужна чистая одежда и возможность умыться. Я не могу нести заразу в его покои.

Эдмунд на мгновение замер, будто моя просьба была настолько неожиданной, что его мозгу потребовалось время, чтобы ее обработать. Потом он резко кивнул слуге.

– Проведите ее в голубой будуар. Дайте все, что попросит.

Меня проводили в комнату, где пахло лавандой и чистотой. На кровати лежало простое, но чистое платье из мягкой хлопковой ткани. Рядом таз с теплой водой, кувшин, душистое мыло. Роскошь. Я с наслаждением умылась, смывая с лица и рук пыль, кровь и следы вчерашнего кошмара. Грязь сходила, а вместе с ней и часть напряжения. Переодевшись, я почувствовала себя почти человеком. Почти врачом, а не затравленной зверушкой.

Потом мы поднялись в опочивальню. Воздух здесь был спертым, густым от запахов болезни: пота, лечебных трав и чего-то сладковато-гнилостного. В огромной кровати, казавшейся еще больше из-за его худобы, лежал мальчик. Артур. Бледный, как его простыни, он метался в бреду. И рядом, как мрачный страж его страданий, стоял Мастер Оливер. Его лицо было маской профессионального поражения, сдобренной личной неприязнью ко мне.

Я отстранила его жестом, в котором не было ни вызова, ни злобы. Просто естественная врачебная власть: «Место у пациента – мое». Он отступил, прошипев что-то себе под нос, но я уже не слушала.

Мои пальцы, теперь чистые, легли на горячий лоб мальчика. Затем я осторожно повернула его голову. И увидела то, чего и боялась увидеть.

Классика. Устрашающая и прекрасная в своей четкой диагностике.

Краснота и отек позади уха. Сама ушная раковина была неестественно оттопырена. При малейшем прикосновении к сосцевидному отростку мальчик стонал, даже в бреду. Гнойный мастоидит. Запущенный осложненный отит. Инфекция прорвалась из среднего уха в костные ячейки сосцевидного отростка. Сейчас там, в кости, кипел гнойный ад. Без дренирования – абсцесс, менингит, сепсис. Смерть.

Мой мозг, заточенный на такие случаи в прошлой жизни, выдал вердикт молниеносно.

Я выпрямилась и повернулась к Эдмунду. Он замер у кровати, впиваясь в меня взглядом, в котором читался вопрос.

– Ваш сын умирает, – сказала я прямо, без обиняков. Жестко, как удар. – У него гнойное воспаление в кости за ухом. Мастоидит. Лекари не помогли, потому что не знают, как убрать гной изнутри. Травы и припарки здесь бессильны.

Я видела, как он бледнеет, но продолжала, не давая ему опомниться.

Глава 17

Слово «Делайте» повисло в воздухе, звонкое и тяжелое, как удар колокола. Все. Отступления нет. И странно, тот леденящий ужас, что сжимал мне горло, куда-то испарился. Его место заняла знакомая, холодная собранность. Мозг переключился на режим: «Операционная. Сейчас».

Я выпрямилась во весь свой небольшой рост, и мой голос прозвучал четко, без тени дрожи, обращаясь к Лорену, но глядя прямо в глаза лорду Калдвеллу.

– Мне понадобятся инструменты. Сейчас я перечислю, и лучше ничего не упустить, – я видела, как Эдмунд подает едва заметный кивок управляющему. – Тонкие ножи. Очень острые. Лезвие должно быть не длиннее моего мизинца. Иглы самые тонкие, какие найдутся. У портнихи, у ювелира. Щипцы, маленькие, прочные. Нити: шелк или тончайшие, выделанные кишки животного. Много чистого спирта, если нет, то самого крепкого самогона. Непрерывно кипящая вода. И чистые простыни, много, их нужно прогладить раскаленным утюгом с двух сторон.

Лорен, обычно невозмутимый, на мгновение застыл, запоминая, но тут же резко развернулся и зашагал к двери, раздавая тихие, отрывистые приказы ожидавшим в коридоре слугам. Дом зашумел, словно потревоженный улей.

– И найдите мне самую светлую комнату! – бросила я ему вдогонку. – С большими окнами!

– Зеленая гостиная, – тут же отозвался Эдмунд. Его взгляд был пристальным, изучающим. Он видел, как его тихий, упорядоченный мир в одно мгновение превратился в хаос по моей прихоти, но в его глазах читалась лишь решимость. – Идите за мной.

Комната и впрямь была светлой. Но слишком темной для моих целей.

– Эти гардины долой, – указала я на тяжелые бархатные драпировки. – И все зеркала из будуара сюда. Все светильники, все свечи, что есть в доме. Расставить тут, тут и тут, – я показывала на стол, массивный дубовый, в центре комнаты. – Его вымыть щеткой и обдать кипятком. Потом застелить этими, – я ткнула пальцем в стопку принесенных простыней, – и прогладить. Утюгом, раскаленным докрасна!

Слуги засуетились. В воздухе запахло страхом и чем-то новым: энергией действия. В дверях, как мрачные тени, стояли Мастер Оливер и появившийся будто из-под земли пастор Лоренц.

– Безумие, – громко, на всю комнату, произнес лекарь. Его лицо искривилось гримасой брезгливости и злорадства. – Вы устраиваете театр, девочка. Колдовской шабаш. Вы лишь продлите его мучения, прежде чем дьявол заберет его душу.

Пастор Лоренц молча кивал, его пальцы теребили распятие.

Я не стала с ними спорить. Вместо этого я подошла к камину, где на треноге над огнем уже кипела вода в большом медном тазу. Слуги по моему приказу опускали в кипяток принесенные ножи и иглы, держа их за рукояти щипцами. Я взяла щипцы, вынула одно лезвие. Оно было хорошим, кованым, но толстоватым.

– Тоньше, – бросила я слуге. – На точильном камне. До остроты бритвы. И не дотрагивайся до лезвия руками! Держи за рукоять!

Потом я повернулась к Оливеру. Не повышая голоса, произнесла:

– Его температура под сорок. Пульс слабый и частый. Он обезвожен, и гной отравляет его кровь. Скажите, мастер Оливер, каким из ваших отваров или припарок вы собирались снизить жар и очистить кровь? Каким молитвам научил вас пастор, чтобы остановить гниение плоти? Если у вас есть способ, говорите сейчас. Если нет, – я повернулась к нему спиной, снова беря в руки щипцы, – не засоряйте мне воздух. Счет идет на минуты. Ваше место в сторонке и молчать.

Оливер вспыхнул, как факел.

– Как ты смеешь! Я двадцать лет…

– Двадцать лет вы хоронили таких пациентов, – холодно оборвала я его, не глядя. – А я сегодня буду спасать. Лорд Калдвелл принял решение. Или вы хотите оспорить волю своего господина?

Я знала, что играю с огнем. Но времени на церемонии не было. Эдмунд Калдвелл, стоявший у окна, молчал, и его молчание было знаком согласия.

– Мне нужно переодеться, – сказала я, наконец обратив внимание на широкие рукава своего платья. Они болтались, цеплялись, невозможный риск. – Найдите мне что-нибудь простое. Плотное. С узкими рукавами. И передник. Кожаный или самый грубый холщовый.

Пока слуга бежал, я расплела свою косу и собрала волосы в низкий, тугой узел у самого затылка. Мне принесли простое серое платье и темный, просмоленный передник. Я удалилась и надела все это, чувствуя, как преображаюсь. Затем я плотно обвязала голову длинным платком, завязав его на затылке так, чтобы ни единой пряди не осталось на лице.

Поймала свое отражение в одном из принесенных зеркал: юная девушка в одежде конюха или мясника. Но это был мой хирургический халат. Моя униформа. И в этих одеждах я чувствовала себя увереннее, чем бы в любом бархатном платье.

Наступила самая ответственная часть. Я выбрала двух женщин постарше, с умными, спокойными глазами, не поддававшимися всеобщей панике.

– Вы и вы, – кивнула я им. – Ваши имена?

– Ильза, мисс.

– Клара, мисс.

– Хорошо. Сейчас вы помоете руки. Не просто сполоснете, а с мылом. Щеткой. Под ногтями не должно остаться ни крупинки грязи. Потом оботрете их этим, – я указала на кувшин с спиртом. – Будет жечь. Потерпите.

Я показала им пример, снова намыливая уже и без того чистые руки, скребя кожу щеткой до красноты. Потом вылила на ладони спирт. Холодный огонь обжег микротрещинки. Идеально.

Глава 18

Последние приготовления остались позади. Комната, залитая светом, инструменты, обваренные кипятком, две перепуганные, но послушные ассистентки. И маленький Артур, лежащий на боку, его больное ухо – зловеще-багровое и оттопыренное – было обращено ко мне.

«Ну что, Мария, пора показать им, что такое настоящая хирургия. Не колдовство, а ремесло. Ремесло против гноя и кости».

Я сделала глубокий вдох, вытесняя из себя остатки Анны-забитой мышки и Марии-испуганной попаданки. Остался только хирург. Холодный, собранный, сфокусированный. Мир сузился до свечи, до кончика скальпеля и до воспаленной кожи за ухом мальчика.

– Держи, – тихо сказала я Кларе, и она, замирая, подставила под ухо чистую медную миску.

Мои пальцы обхватили рукоять самого острого ножа. Они не дрожали. Совсем. Это была не моя заслуга – это мышечная память, годами вбитая в нейроны. Я приставила лезвие к коже позади ушной раковины, туда, где под ней бушевала инфекция.

«Режь уверенно. Один точный надрез. Без лишней крови».

Лезвие вошло в плоть. Я почувствовала упругое сопротивление кожи, а затем мягкое погружение. Из разреза тут же выступила алая кровь.

– Тампон, – скомандовала я Ильзе. Она, бледная как полотно, подала мне сверток стерильной льняной ткани.

Я промокнула кровь, обнажая операционное поле. Теперь нужно было углубиться. В этот момент Артур, даже в бреду, тихо вскрикнул и дернулся.

– Держи его крепче! – мой голос прозвучал резко, но без злости. Просто констатация факта.

Я вспомнила свой импровизированный анестетик. Еще до начала, пока готовили комнату, я попросила Лорена принести крепчайшего вина, сушеной валерианы и белены, что нашлась в аптечке самого Оливера. Сварила отвар, заставив мальчика выпить через силу. Примитивно, опасно, но лучше, чем ничего. Иначе он умер бы от болевого шока.

«Действуй, пока он спит».

Следующий надрез был глубже. Я рассекла мягкие ткани, обнажая белесую, шероховатую поверхность височной кости. И тут же я увидела. Тот самый очаг. Кость не была здоровой и плотной. Она выглядела пористой, больной, и из мелких ячеек сочился густой, зеленовато-желтый гной.

Вот он. Враг.

– Видишь? – тихо, больше для себя, прошептала я. – Не порча. Не сглаз. Просто гной. Банальный гной, который надо выпустить.

Я взяла простерилизованное шило. Острый кончик легко вошел в размягченную кость. Я сделала небольшое отверстие, расширила его.

И тут он хлынул. Гной. Пахучий, густой, смертоносный. Он хлынул в подставленную миску, и со зловещим, но таким желанным звуком, воздух наполнился тяжелым, сладковато-гнилостным запахом.

Ощущение было таким мощным, таким физическим, что у меня на мгновение потемнело в глазах от облегчения. Давление снято. Очаг вскрыт.

– Спирт. Промывать, – голос мой снова обрел твердость.

Клара, стараясь не дышать, лила мне в руки из кувшина мутный самогон, а я направляла струю прямо в рану, вымывая остатки заразы. Жидкость пенилась, смешиваясь с гноем и кровью.

Оставалось дренировать. Я взяла заранее приготовленную полоску мягкой, вываренной в кипятке кожи ягненка.

– Игла.

Мне подали самую большую иглу с широким ушком. С трудом продев кожную ленту через ушко, я осторожно провела ее через разрез в кости, оставив один конец снаружи.

– Вот так, – выдохнула я, начиная перевязку. – Теперь гною есть куда выходить. Этот «хвостик» не даст дырке зарасти раньше времени.

Я отступила от стола, и на меня сразу обрушилась усталость. Адреналин отступил. Все тело дрожало от напряжения.

«Все. Я сделала все, что могла. Теперь все зависит от его организма и от ухода. От того, не занесли ли мы инфекцию...»

Я стояла, тяжело дыша, вся в пятнах крови и спирта, и смотрела на свою работу. Чистая, дренированная рана. И бледный, но уже не искаженный болью мальчик, чье дыхание стало глубже и ровнее.

Глава 19

Тишина, наступившая после операции, была звенящей, хрупкой, как первый лед. Адреналин, что все это время гнал меня вперед, отступил, оставив после себя пустоту и мелкую дрожь в коленях. Я сделала шаг от стола и едва не пошатнулась: ноги стали ватными, в глазах поплыли темные пятна.

Сильная, теплая рука мгновенно поддержала меня под локоть, не дав упасть.

– Держитесь, – тихо сказал лорд Калдвелл. Его голос звучал приглушенно, сдавленно, будто его владелец забыл, как говорить на привычном ему языке власти, и сейчас учился заново: языком простого человеческого волнения.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и оперлась на спинку стула, переводя дух. Он не отпускал мою руку, и в этом жесте была не просто вежливость, а что-то большее: понимание, что я тоже на грани.

Он осторожно, словно боясь спугнуть, подошел к столу, на котором лежал Артур. Его взгляд скользнул по свежей, белой повязке, скрывавшей страшную рану, затем по бледному, но уже не искаженному гримасой боли лицу сына. Он наклонился ниже, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию, а не тому прерывистому хрипу, что раздирал грудь мальчика всего час назад.

– Он… будет жить? – спросил Эдмунд, и в его голосе прозвучала такая неприкрытая надежда, что у меня сжалось сердце.

Я сделала последнее усилие над собой, заставив голос звучать твердо, как подобает врачу, докладывающему родственникам.

– Кризис миновал. Очаг заражения ликвидирован. Теперь все зависит от правильного ухода и от сил самого Артура. Но шансы… высоки.

В углу комнаты, куда я почти не смотрела, послышался сдавленный вздох. Мастер Оливер стоял, прислонившись к косяку двери. Его лицо было бледным, а в глазах бушевала настоящая буря: профессиональное изумление боролось с уязвленным самолюбием, а затаенная злоба с холодным, нежеланным уважением.

– Невероятно… – прошептал он, не в силах отвести взгляд от дренажа, из которого сочилась сукровица. – Никакой мистики… чистая, почти ювелирная работа с плотью… Кто ты, девушка?

Ответа он не получил. Дверь приоткрылась, и в проеме, словно темная муха, привлеченная запахом крови и страха, возник пастор Лоренц. Он не вошел, лишь бросил испепеляющий взгляд на меня, на повязку, на лорда, склонившегося над сыном.

– Искушение… – его шепот был похож на шипение змеи. – Дьявол является в обличье спасителя, чтобы погубить души. Будьте настороже, милорд. Исцеление плоти, купленное ценой отступничества, есть величайший соблазн.

Он скрылся, не дождавшись ответа. Но его слова повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком, на которые сейчас не было времени.

– Милорд, – обратилась я к Эдмунду, собрав остатки сил. – Процедура окончена. Мне нужно остаться с Артуром, чтобы контролировать его состояние. И… привести себя в порядок. Прошу, оставьте нас.

Лорд Калдвелл медленно выпрямился. Его взгляд скользнул по моим рукам, испачканным кровью и спиртом, по лицу, на котором, я знала, читалась смертельная усталость.

– Разумеется, – он кивнул. – Ильза, Клара, вы останетесь помогать мисс Анне. Все, что ей потребуется, немедленно исполнять, – он сделал паузу и добавил, глядя прямо на Оливера: – И я прошу никому не мешать.

Когда дверь за ними закрылась, я впервые за долгие часы позволила себе расслабиться, насколько это было возможно. Приведя себя в порядок, я первым делом приказала слугам, все еще столпившимся в коридоре, немедленно проветрить опочивальню Артура.

– Вынести все ковры, все лишние драпировки! – говорила я, чувствуя, как голос садится от усталости. – Протереть все поверхности влажными тряпками, смоченными в уксусе! Поставить у кровати таз с чистой водой, чтобы увлажнять воздух! И сменить постельное белье, только что проглаженное, с двух сторон!

И когда в покоях мальчика навели столь необходимый порядок, я занялась Артуром. С помощью Ильзы и Клары, которые смотрели на меня теперь с подобострастным страхом, я осторожно переложила его с операционного стола на чистую постель, сменила пропотевшую сорочку, еще раз обработала края раны оставшимся спиртом.

Так и началась первая, самая долгая ночь. Мы с девушками, как три самые преданные няньки на свете, дежурили у его кровати. Я показывала им, как поить его прохладным ромашковым чаем с ложки, как менять повязки, не тревожа дренаж, как следить за пульсом и цветом кожи.

Они ловили каждое мое слово, и постепенно я видела, как животный ужас в их глазах сменяется сосредоточенностью, даже азартом. Они стали моими руками, моими глазами, когда мое собственное тело отказывалось служить.

Через некоторое время дверь снова тихо отворилась. В проеме стоял лорд Калдвелл. В руках он держал деревянный поднос с хлебом, сыром и дымящейся чашкой бульона. Я на мгновение застыла, глядя на него. Лорд... лично принес еду? Не слуга, не горничная, а он сам. Эта простая, неожиданная забота тронула что-то глубоко внутри, заставив меня на миг забыть о леденящей усталости.

– Вы должны подкрепиться, – сказал он просто, ставя поднос на стол рядом со мной. Его взгляд снова прилип к сыну, и в нем читался тот же немой вопрос.

– Он стабилен, – успокоила я его, прежде чем он спросит. – Температура спадает. Дышит ровно. Спит. Это хороший, целительный сон.

Эдмунд медленно выдохнул, и все его могучее тело, казалось, на мгновение обмякло от сброшенной тяжести.

Глава 20

Утро в поместье лорда Калдвелла встретило меня бледным, но решительным светом, пробивавшимся сквозь высокие окна. Я стояла у кровати Артура, и на душе было непривычно спокойно. Тихая, ровная заря – лучшее подтверждение, что ночь мы пережили благополучно.

Я провела рукой по его лбу. Кожа была прохладной, влажной: жар отступил. Дыхание ровное, глубокое, не то что вчерашний прерывистый хрип. Даже цвет лица сменился с мертвенной восковой бледности на просто бледный, но живой. Дренаж, та самая кожистая полоска, которую я оставила в ране, делала свое дело: понемногу сочилась сукровицей, вытягивая остатки заразы.

– Вытянешь, дружок, – тихо сказала я ему. – Самый страшный рубеж мы с тобой прошли.

В дверях возникла тень. Лорд Калдвелл. Он выглядел так, будто это он, а не его сын, перенес тяжелейшую операцию. Лицо серое, глаза ввалились, в них читалась такая усталость, что смотреть было больно.

– Он… – начал он, и голос его сорвался на шепот.

– Стабилен, милорд, – мягко перебила я. – Кризис миновал. Температура в норме. Теперь главное не допустить новой инфекции и дать ему окрепнуть.

Я подошла к нему ближе, внимательно посмотрела на дрожащие руки и напряженные плечи.

– А вам, милорд, я настоятельно советую принять чаю с мятой и лечь отдохнуть. Хотя бы на пару часов. Вы нам еще понадобитесь сильным и здоровым. Артуру нужен отец, а не еще один пациент.

Он хотел было возразить, но лишь кивнул, слишком измотанный, чтобы спорить. Я поймала взгляд Ильзы, одной из моих ассистенток, и жестом показала на лорда. Та все поняла и кивнула: проследит.

Пока Клара и Ильза, сменяя друг друга, делали Артуру свежую перевязку, я дала им самые строгие указания.

– Запомните раз и навсегда, – сказала я, глядя им прямо в глаза, чтобы проняло до костей. – От его кровати вы не отлучаетесь ни на шаг. Ни за какими зовами, ни под какими предлогами. Сменяете друг друга, чтобы поесть и в уборную. Даже если земля разверзнется и сам архиепископ пожалует – ваше место здесь. Никого, кроме меня и лорда Калдвелла, к нему не подпускаете. Понятно?

Они закивали с таким серьезным видом, будто от этого зависела судьба королевства. Что, в общем-то, для этого дома было недалеко от правды. Нутром я чуяла подвох. История с коровой Хенрика, сдохшей от проглоченной проволоки, слишком ярко доказала, что людская глупость и злоба куда страшнее любой болезни.

Убедившись, что все под контролем, я наконец-то позволила себе ту самую, немыслимую до сих пор роскошь – горячую ванну.

Меня проводили в небольшую, но уютную комнату для омовений. Там уже стоял огромный медный таз, наполненный до краев дымящейся водой. От нее шел легкий аромат лаванды: кто-то догадался капнуть масла. После наших деревенских умываний из ведра ледяной водой это было сродни попаданию в рай.

Я скинула с себя грязное платье, нижнюю сорочку и с наслаждением погрузилась в воду. Горячая волна обняла меня, смывая не только пот, но и остатки вчерашнего кошмара, липкий страх и леденящую усталость. Я закрыла глаза, чувствуя, как тепло проникает в самые закостеневшие мышцы, разгоняя дрожь и напряжение. Это было первое по-настоящему расслабляющее мгновение с тех пор, как я открыла глаза на холодном камне у реки.

Покончив с омовением, я облачилась в чистое белье: мягкие, нежные сорочки из тонкого полотна, о которые кожа не скрипела, а ластилась. А сверху простое, но изящное платье нежного лимонного оттенка. Ткань была мягкой, струящейся, совсем не похожей на грубую шерсть и лен, к которым я привыкла. Я поймала свое отражение в зеркале и не узнала себя: чистая, ухоженная, в красивом платье… Я чувствовала себя женщиной. Не забитой деревенской девкой, не загнанной целительницей, а именно женщиной.

Я тщательно просушила волосы у камина и заплела их в тугую, но аккуратную косу, убрав со лба и с шеи, чтобы ничего не мешало работе. И как раз в этот момент с улицы донесся шум: скрип колес, ржание лошадей, приглушенные голоса челяди.

Я подошла к окну. По главной аллее к дому, вздымая золотистую осеннюю листву под колесами, подъезжала не только карета, но и знакомая телега, груженная сундуком и узлами. На облучке, уверенно правя лошадью, сидел Элайджа. А рядом с ним, кутаясь в платок, но с живым любопытством разглядывая огромный дом, моя бабушка Марта!

Видимо, чопорная каретная упряжь и бархатные сиденья показались ей куда страшнее родного, пропахшего дымом и рыбой плеча Элайджи, и она выбрала знакомую телегу, как ниточку, связывающую ее с прежней, пусть и бедной, но такой привычной жизнью.

Сердце екнуло от облегчения и радости. Я, не помня себя, бросилась вниз по лестнице, едва не сбив по дороге перепуганного слугу.

Во дворе уже вовсю кипела жизнь. Слуги разгружали телегу, а Марта, смущенно оглядываясь, стояла рядом с Элайджей. Увидев меня, ее лицо просияло.

– Аннушка! Дитятко мое!

Мы бросились друг к другу в объятия. Она пахла дорогой и родным, бабкиным запахом: смесью сушеных трав и шерсти. Я прижалась к ее худым плечам, чувствуя, как с моих плеч спадает еще один груз ответственности.

– Бабушка, ты цела, слава богу…

– Цела, цела, дочка. Элайджа все уладил, – она потрепала меня по щеке, а потом отстранилась и с удивлением оглядела с ног до головы. – Гляди-ка на тебя… Красавица… Прямо барышня.