Текст книги "Целительница из иного мира (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Целительница из иного мира

Глава 1

– Дыши, девка, дыши!

Первое, что я почувствовала – адский холод. Ледяной, пронизывающий до самых костей. Он был повсюду: в тяжелой, мокрой тряпке на плечах, в невыносимой тяжести в груди, будто на меня рухнула бетонная плита.

Я лежала на чем-то жестком и неровном. Камни впивались в спину. Горло и легкие пылали: не метафорически, а по-настоящему, выжигаемые какой-то проглоченной дрянью. Я попыталась вдохнуть, и мое тело выгнулось в мучительном спазме. С шумом и хрипом я изрыгала из себя воду. Соленую, с привкусом тины и чего-то совершенно чужого.

Голос доносился сквозь навязчивый шум в ушах, будто из-под толщи воды.

– Дыши, уже!

Широкая, шершавая ладонь снова с силой ударила меня по спине. Новый поток ледяной воды хлынул из горла, и на смену ему пришел короткий, захлебывающийся вздох.

Я открыла глаза. Мир плыл. Надо мной нависало темное, обветренное лицо с густой бородой. В глазах тревога. Где-то рядом мерцал факел, слепя и заставляя щуриться. Мокрые камни, длинные, пляшущие тени. Я не понимала, где я. Этот берег, эти голоса, этот густой запах дыма, рыбы и мокрого дерева – все было до паники чужим.

В мозгу пронеслась вспышка. Яркий свет фар, визг тормозов, удар, темнота. Ледяная вода, заливающая салон такси. И последняя, идиотская мысль: «Как нелепо... Спасала людей, а сама в такой банальной аварии».

Вердикт: клиническая смерть. Но почему я все еще чувствую этот леденящий ужас и беспомощность?

– Анна! Слава Свету, ты жива! – прорычал над ухом тот же голос. – Глупая девчонка! Зачем же ты в воду-то пошла, а? Совсем ума рехнулась?

Я замерла. Он говорил не по-русски. Но я понимала. Каждое слово. Это был не английский и не знакомый мне диалект. Что-то грубое, архаичное. Но мой мозг воспринимал это как родное. «Как?» – пронеслось в голове. Латынь, термины, английский для статей – все это было там, под рукой, но речь этого человека мое сознание обрабатывало на каком-то автономном, доселе неизвестном уровне.

Я попыталась что-то сказать. Спросить «Где я?». Но из моего горла вырвался лишь сиплый, чужой голос, который прохрипел на том же странном наречии:

– Отстань...

Ужас пришел не от слов, а от осознания, что это мой голос. И говорит он на этом языке легко и свободно.

Паника, холодная и острая, заставила меня сесть. Я взглянула на себя. На мне была не та дорогая шерстяная юбка и шелковая блузка, в которых я ехала с конференции. Длинная, грубая рубаха из самого примитивного льна, промокшая насквозь, липла к телу. Я судорожно стянула ее с плеча, пытаясь отдышаться, и увидела кожу. Худую, бледную, почти детскую.

Я подняла руки. Дрожащие, синеватые от холода. Но разве это мои длинные, умелые пальцы, годами тренированные для ювелирной работы с микроинструментами в ушах и гортани? Нет. Короткие, невзрачные пальцы с красными, потрескавшимися ладонями и обломанными ногтями, в которых была въевшаяся грязь. На подушечках грубые, желтоватые мозоли.

Это не мое тело.

Мысль ударила с такой силой, что меня снова затрясло, теперь уже не от холода.

– Сиди смирно, дуреха! – мужчина снял свой пропахший дымом и рыбой камзол и грубо накинул мне на плечи. – Я чуть сердце не выплюнул! Ты ведь плавать не умеешь! Все знают, что не умеешь! Идея у тебя, вижу, была крепкая: с моста сразу на стремнину. Хорошо, я сети ставил неподалеку, успел...

Он думал, что я пыталась покончить с собой. Эта «Анна», чье тело я теперь занимала. Что за жизнь у нее была, если первая мысль спасителя – суицид?

Мозг, уже за пределами ужаса, перешел в профессиональный режим. Самооценка: тяжелая гипотермия, риск аспирационной пневмонии, шок. Пациент стабилен, но критичен. Оценка спасателя: мужчина, лет пятьдесят, физически крепкий. Хронический дерматит на руках, запущенная стадия. Действует уверенно.

Я попыталась встать, чтобы доказать себе, что еще что-то контролирую. Ноги подкосились. Прежде чем я рухнула обратно на камни, незнакомец легко, как перо, подхватил меня на руки.

Унижение затопило меня с головой. Я, Мария Чехова, один из лучших лор-хирургов столицы, которая могла десять часов кряду проводить микроскопические манипуляции на слуховых косточках, сейчас беспомощно болталась на руках у незнакомого мужчины, как ребенок.

Он понес меня по темной, ухабистой улице. Мимо проплывали темные силуэты деревянных лачуг. Ни одного электрического фонаря. Только луна и свет из редких окон. Воздух был густым от запахов, которых в моем городе не было уже сто лет: навоза, перегноя, дыма и человеческих нечистот.

– Ничего, Аннушка, ничего... – бормотал он, и его голос на мгновение смягчился. – Отогреемся у Марты. Бабка твоя, небось, места себе не находит. Больше так не делай, слышишь? Жизнь она... она одна, какой бы тяжкой ни была.

Я зарылась лицом в его грубый камзол, пытаясь заглушить запах рыбы и хоть как-то согреться. Потом подняла голову и увидела небо. Не засвеченное огнями мегаполиса, а черное-черное, усеянное миллиардами незнакомых, невероятно ярких звезд. Ни одного знакомого созвездия.

Вот и приехали. Клиническая смерть – не финиш, а пересадка. И судя по всему, мой рейс следовал прямиком в суровую историческую драму.

Глава 2

Мысль пронзила сознание, острая и ясная, сквозь ледяную пелену шока: «Ты ничего не знаешь. Ни об этом месте, ни об этих людях, ни о той, чье тело теперь твое. Это смертельно опасно».

Инстинкт выживания, тот самый, что заставлял хладнокровно принимать решения в операционной, когда счет шел на секунды, снова включился. Нужна легенда. Простая и правдоподобная.

Я сделала глубокий вдох, заставив дрожь в теле стихнуть, и подняла взгляд на незнакомца, который нес меня, как куль с картошкой.

– А ты вообще кто? – мой голос, все еще сиплый, прозвучал громче и четче, чем я ожидала.

Мужик аж приостановился. Он посмотрел на меня внимательно, пристально, так, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В его взгляде было не только недоумение, но и какая-то тяжелая, усталая догадка. Он вздохнул, и в этом вздохе слышалось разочарование, смешанное с жалостью.

– Ну не зря тебя все Убогой кликали, – пробормотал он почти про себя. – Так теперь и вовсе… Память, что ли, отшибло после прыжка в воду? Надо думать, вода холодная, да и испугалась… Элайджа я. Сосед ваш с Мартой. Рыбак, лавку свою держу.

Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо.

– А Марту, бабку свою-то, хоть помнишь?

Я медленно, стараясь изобразить пустоту и растерянность, покачала головой. Сыграть потерявшую память девушку было проще простого: нужно было просто не играть вовсе, а позволить своему настоящему ужасу и непониманию отразиться на лице.

Элайджа покачал головой, но не стал больше расспрашивать. Он просто крепче прижал меня к себе и зашагал дальше. Факел он оставил на берегу, и теперь мы двигались в кромешной тьме, которую лишь чуть разбавляла бледная луна, прячущаяся за рваными облаками.

Деревня спала. Ни одного огонька, ни одного звука. Только где-то вдалеке прокричал филин, и от этого жуткого звука по коже побежали мурашки. Вскоре он свернул с ухабистой дороги на едва заметную тропинку и остановился перед темным силуэтом, едва черневшимся на фоне чуть более светлого неба.

– Пришли, Аннушка, – тихо сказал он, толкая низкую, скрипящую дверь.

Нас окутало густое, почти осязаемое марево запахов. Пахло дымом, влажной землей, кислой немытой одеждой, чем-то тухловатым и прелым. Мой нос, привыкший к запаху стерильности, защекотало. Рефлекторно я попыталась задержать дыхание. В глубине единственной комнаты тускло тлело полено в очаге, отбрасывая прыгающие, скупые тени.

– Марта! – крикнул Элайджа, входя внутрь, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. – Гляди-ка, я твою Аннушку нашел! Живая!

В кресле у огня пошевелилась темная фигура. Старуха. На шум она не отреагировала. Элайджа подошел ближе и дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула и открыла глаза, бессмысленно уставившись в пространство.

– Аннушка! – прохрипела она, и в ее голосе прорвалось такое неподдельное, животное облегчение, что у меня невольно сжалось сердце. Она протянула костлявые, дрожащие руки. – Дитятко мое! Я уж думала…

Элайджа наклонился к ее уху и закричал:

– У реки была!

Общение, как я поняла, сводилось к крикам и тактильным сигналам. Марта была не просто старой. Она была глухой. Глухой настолько, что не слышала даже крика.

Элайджа, кивнув мне на прощание, удалился, оставив меня наедине с этой старухой и этим… домом, который сейчас был всего лишь черной ямой, наполненной угрожающими запахами.

Я медленно, на ощупь, сделала несколько шагов. Нога скользнула по чему-то влажному и упругому. Пол был земляным. В нос ударила новая волна: теперь с примесью плесени и чего-то отчетливо гнилостного. Мой профессиональный, привыкший к безупречной чистоте мозг, уже рисовал картину, не видя деталей.

Вердикт, поставленный в темноте: антисанитария, угрожающая жизни. Открытый очаг, земляной пол, старая еда, паразиты. Все это я чувствовала кожей и нюхала, и этого было достаточно.

Ко мне снова подполз призрак Анны: не как личность, а как мышечная память. Тело само потянулось в темноту, в тот угол, откуда особенно сильно пахло соломой и плесенью, желая свернуться калачиком и замереть. Привычка к покорности, к тому, чтобы занимать как можно меньше места и не привлекать внимания.

Я выпрямила спину, заставив хрустнуть позвонки. Нет.

«Отныне нас две. Ты – Анна, которая родилась и выживала здесь. А я – Мария, которая пришла, чтобы жить. Мы не можем друг без друга. А значит, отныне мы – Анна-Мария».

Мысль была четкой и твердой, как скальпель в руке. Это было решение. Не отказ от себя, а принятие нового себя. Целиком.

Сейчас, в этой кромешной тьме, ничего нельзя было сделать. Ни осмотреть старуху, которая снова затихла в своем кресле, ни начать уборку. Нужно было просто дожить до утра. Не умереть от холода и не задохнуться.

Я осторожно подошла к тлеющему очагу и опустилась на корточки, протягивая к слабому теплу онемевшие пальцы. Завтра. Завтра все начнется.

Сначала – свет. Потом – вода и кипяток. Потом – война с грязью. И только потом, когда можно будет что-то разглядеть, – осмотр пациентки. Я была почти на сто процентов уверена, что ее глухота не нервная, а банально-механическая, следствие той самой жизни, которой здесь дышали. Серные пробки. Инородные тела. Что угодно, с чем я, как лор, могла бы справиться даже здесь.

Глава 3

Меня разбудил зуд. Навязчивый, ползущий, заставляющий ворочаться на жестком тюфяке. Я провела рукой по предплечью и ощутила под пальцами знакомые врачу выпуклые дорожки – папулы.

– Блохи.

Вчерашний ночной вердикт «антисанитария» с утра получил красноречивое подтверждение.

Я лежала, не открывая глаз, пытаясь продлить секунды неведения. Но реальность врывалась всеми чувствами: запах старой соломы, влажной земли и дыма; колючесть дерюги под щекой; пронзительный холод, заставляющий ежиться.

Сквозь сомкнутые веки пробивался свет. Я открыла глаза. Лучи солнца, слабые и косые, продирались сквозь мутные, волнистые стекла, выхватывая из полумрака сокрушительные детали.

Стены, сложенные из почерневших бревен, местами были замазаны чем-то темным, и в этих щелях явно копошилась жизнь. Земляной пол, покрытый слежавшейся, грязной соломой. Паутина, свисавшая с потолочных балок, словно траурный креп. В углу зияла яма очага, наполненная серой золой. Дым выходил прямо через дыру в крыше: никакой трубы, никакой печи в помине. Он веками въедался в стены, в одежду, в волосы, пропитывая все едким, удушающим духом.

– Господи, в какой же век я попала? Если бы здесь уже умели складывать нормальные печи...

Я мысленно представила русскую печку: ту самую, теплую, с лежанкой, которая была бы спасением в такую сырость. Но здесь даже намека на нее не было. Один примитивный очаг, который чадил больше, чем грел, и отравлял воздух, которым они дышали.

– Ничего, – я с трудом поднялась. Кости ныли, мышцы отзывались тупой болью на вчерашнее испытание, но внутри уже шевелился знакомый азарт. – Ничего, я что-нибудь придумаю. Нужно как-то улучшить тягу, может, соорудить подобие дымосборника... Хотя бы чтобы не угореть во сне.

Мысль о том, чтобы провести здесь зиму с одним таким «дымящимся отверстием», была пугающей. Но с другой стороны... этот очаг, при всей его примитивности, был источником тепла и жизни. Без него в этой промозглой лачуге было бы не выжить.

– Значит, пока придется мириться. Но ненадолго.

Бабки Марты не было. Ее отсутствие было почти благословением: я могла осмотреться без лишних глаз

– Ну что ж, Анна-Мария, приступим к анамнезу.

Голос прозвучал увереннее, чем я ожидала. Первым делом – гигиена. Хотя бы видимость. Я подошла к сундуку. Открыв его, уткнулась носом в грубый лен, пахнущий не стиральным порошком, а полевыми травами и дымом.

– Хотя бы пахнет не плесенью.

Я выбрала наименее потрепанную рубаху и темно-синее платье. С наслаждением сбросила с себя вчерашнюю ветошь. Ткань была грубой, но чистота, даже относительная, стала первым маленьким актом сопротивления хаосу.

Потом я нашла гребень.

– Ну что, приступим к реанимации, – пробормотала я, принимаясь за долгую, мучительную битву со спутанными волосами бывшей Анны.

Каждый вычесанный колтун был шагом к порядку. Заплетая тугую косу и перехватывая ее бечевкой, я чувствовала, как понемногу собираю саму себя.

Желание умыться стало навязчивым: казалось, пыль и копоть въелись в самую кожу. Я окинула взглядом хижину в поисках кувшина или таза с водой, но ничего подходящего не нашла.

– Придется выйти во двор.

И тут сердце мое радостно екнуло. Прямо перед домом виднелся колодец!

– Слава Богу! Или, как там Элайджа сказал: "Слава Свету". Не придется таскать воду от реки.

Я подошла к колодцу, с благодарностью вспомнив лето, проведенное на деревенской даче у тетки. Благодаря тем каникулам я хоть понимала, как обращаться с этим скрипучим воротом.

Мои новые, слабые руки с трудом вращали тяжелое бревно.

– Давай же, ты же справлялась с куда более сложными задачами.

Когда ведро наконец показалось из темноты, я из последних сил подтянула его и с глухим стуком водрузила на сруб. Руки дрожали от натуги. Зачерпнув горсть ледяной воды, я с силой провела по лицу.

– Ох! – холод обжег, заставив сердце забиться чаще, смывая остатки сна и отчаяния.

Заглянув в ведро, я увидела на темной поверхности дрожащее отражение. Большие, испуганные глаза на бледном, исхудавшем лице. Незнакомка. Призрак Анны.

– Ничего. Мы с тобой справимся. Обещаю.

Вместо того чтобы нести воду в дом, я решила осмотреться. Двор оказался больше, чем я думала. Покосившийся забор, несколько тощих кур, клевавших что-то у его основания. Неподалеку стоял небольшой сарайчик.

– Посмотрим, что тут у нас, – прошептав, я потянула на себя дверь и заглянула внутрь.

На глаза попались затупленный нож, холщовый мешок и еще несколько примитивных инструментов: явно для работы на земле.

– Ага, значит, огород где-то рядом, – догадалась я, беря нож и мешок. – Должен быть за домом, как водится в деревне.

Я обошла хижину и действительно обнаружила там огород. Он был в запустении, но осень щедро разбросала по грядкам последние дары.

– Отлично, – удовлетворенно произнесла я, срезая кочан капусты. – Хоть что-то свежее.

Глава 4

Тишина, пришедшая на смену мальчишечьим крикам, оказалась звонкой и хрупкой. Дверь с легким скрипом закрылась за мной, отсекая внешний мир. Я сделала глубокий вдох, и пальцы сами собой разжали незаметно сжатые в кулаки ладони. Пусть болтаются на своем заборе и шепчутся. Их недоуменные взгляды были лишь первым, самым простым испытанием.

Мой взгляд скользнул по комнате и снова утонул в сером, соломенном хаосе. Работа ждала, и отступать было некуда.

– Ладно. Продолжим.

Следующая охапка грязной трухи полетела в мой самодельный мешок. Я действовала быстрее и увереннее, будто та короткая стычка закалила не только дух, но и тело. Руки, которые утром дрожали от ведра с водой, теперь послушно подчинялись приказам мозга.

Я выносила солому во двор и сбрасывала ее в дальнем углу огорода: пусть перегнивает в удобрение. Мысль о том, что даже эта грязь может принести пользу, согревала изнутри.

Потом в ход пошел веник из грубых веток. Битва с паутиной была стремительной и беспощадной. Серые полотнища, годами висевшие под потолком, один за другим падали к моим ногам, унося с собой пыльных, спешно ретирующихся пауков. Каждый взмах был маленькой победой не только над грязью, но и над безнадежностью, что витала в этом доме.

Следующими на очереди были окна. Я набрала воды, нашла тряпку, и… уперлась в непреодолимую преграду. Мутное, волнистое стекло не собиралось становиться прозрачным. Я отдраивала его снаружи и изнутри, но мир за стеклом так и оставался расплывчатым, искаженным, как в дурном сне. Ладно. Хоть грязи стало меньше.

Пол, земляной и утрамбованный, помыть было нельзя. Но можно было тщательно вымести. Я счищала с него верхний, пропитанный грязью слой, пока он не стал темным, чистым и влажным. Потом принесла свежей, сухой соломы, перемешанной с пахучими травами, сорванными на задворках огорода: мята, что-то горьковатое, похожее на полынь. Разложила ровным слоем. И сделала глубокий вдох.

В хижине пахло. Но теперь это был запах свежей соломы, трав и… чистоты. Пусть относительной, но это был наш запах. Запах дома, а не помойки.

Работа поглотила меня целиком. День пролетел незаметно, в ритме взмахов веником и тряпки. Но сквозь этот физический труд пробивалась назойливая мысль, как заноза: «…искупалась в волшебной воде».

Откуда они знают? Элайджа уже успел разнести весть по деревне? Или эти мальчишки сами что-то видели? Подглядывали? Мысль о посторонних глазах, следящих за Анной в ее последние минуты, вызывала холодную дрожь.

Бабка Марта весь день просидела у окна с прялкой. Ее пальцы, кривые от возраста и работы, ловко управлялись с веретеном, превращая клочья грязной шерсти в ровную, грубую нить. Время от времени она останавливалась и смотрела на меня. Ее взгляд был тяжелым и непонимающим. В нем читался немой вопрос: «Кто ты и что сделала с моей внучкой?». Видимо, прежняя Анна не слишком усердствовала в работе по дому.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к лесу, окрашивая стены в золотистые тона, я подошла к ней.

– Бабушка! – крикнула я, заставляя себя перебороть внутреннее сопротивление. Кричать каждый раз было утомительно. – Я к реке пойду! За прутьями!

Марта подняла на меня глаза, кивнула, и снова уткнулась в пряжу. Ее молчаливое одобрение было лучшей наградой.

В сарайчике я нашла крепкую веревку, заткнула за пояс нож. Одежды, кроме той, что была на мне, и бабкиной шерстяной накидки, не нашлось. Странно. Где же верхняя одежда Анны?

В голове снова всплыла картина вчерашнего дня: ледяная вода, грубый лен рубахи, прилипший к телу… и крепкие, поношенные кожаные ботинки. Больше ничего. Неужели она и правда скинула ее на берегу?

Выйдя за калитку и накинув на плечи грубый шерстяной платок Марты, я на мгновение замешкалась. Куда идти? Дорога раздваивалась: одна вела в сторону деревни, другая – в поля. Но ноги сами, без участия моего сознания, повернули на знакомую тропинку, ведущую к реке. Они знали дорогу. Мышечная память Анны, та самая, что вчера тянула меня в угол, теперь вела меня вперед, уверенно и неумолимо. Это было жутковатое чувство: быть пассажиром в собственном теле.

«Ничего, – подумала я, ступая по твердой земле. – Покажи мне, где это случилось. А уж я разберусь».

Пока я шла, в голове крутилась еще одна мысль, на этот раз профессиональная. Бабку надо осмотреть. Ее глухота – это гвоздь в крышку ее гроба в этом мире, да и в моем тоже. Без слуха она беспомощна. Но как? Нужен свет, нужны инструменты. Хоть какой-то крючок, чтобы заглянуть в ушной проход.

И тут меня осенило. Элайджа. Рыбак. Среди его снастей наверняка найдется что-то тонкое, прочное и достаточно острое. Игла для починки сетей, шило, тонкое шило...

План начал обретать черты. Сначала прутья для бабки, чтобы успокоить ее и заработать нам немного доверия и, возможно, еды. Потом – визит к рыбаку. Поблагодарить и… разжиться инструментами. Врач снова просыпался во мне, требуя действий, и это чувство было куда привычнее и приятнее, чем запах старой соломы.

Глава 5

Берег реки в предвечернем свете был пустынным и тихим. Вода, темная и холодная, лениво катила свои волны, будто и не было здесь вчерашней трагедии. Я стояла, вглядываясь в противоположный берег.

Вдалеке, на пригорке, виднелись крыши: слишком крупные и основательные для деревенских хат. Скорее всего, поместье.

Мои ноги сами понесли меня к мосту. Невысокому, каменному, зловеще узкому и без всяких перил. Чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось что-то в груди. Это была не моя память, а память тела. Память Анны. Оно помнило этот путь, помнило что-то еще…леденящий страх, подступающий к горлу.

Я ступила на грубые, неровные камни моста. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах навязчивым, тревожным посвистом. Середина. Я остановилась, обернулась. Спину вдруг пронзил ледяной холод, хотя день был не таким уж морозным. Плечи сами собой сгорбились, руки инстинктивно прижались к груди в знакомой, защитной позе. Здесь. Именно здесь это и произошло.

Я почти побежала, сбегая с моста на другую сторону, жадно глотая воздух, чтобы избавиться от давящего чувства. И тут мой взгляд упал на придорожную канаву. В ней, зацепившись за колючий куст, лежала помятая плетеная корзина. А рядом темный комок ткани. Платье. И накидка.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно, будто боясь спугнуть призрак, подошла и наклонилась. Пальцы сами потянулись к мокрой, грязной шерсти платья.

И мир перевернулся.

Ледяной шок. Вода обжигает кожу, заливает рот и нос. Я барахтаюсь у самого берега, цепляясь за скользкие корни. Не удержалась. Рухнула в воду, пока прутья нарезала. Кашель. Дрожь. Нужно выбраться. Тяжесть. Мокрое шерстяное платье тянет ко дну. Пальцы закоченели, не слушаются. С трудом отстегиваю пряжку, сбрасываю с себя мокрую тюрьму. Остается только легкая рубаха, но и она мгновенно промокает насквозь. Холодно. До костей. Нужно бежать. Быстрее. Сворачиваю платье и накидку, засовываю в корзину поверх прутьев. Бегу по тропинке к мосту. Ноги подкашиваются.

Темно. На мосту темно и страшно. И тут... грохот. Оглушительный, нарастающий грохот копыт и колес. Свет. Два ослепительных глаза вырастают из темноты, бьют по глазам. Хрип лошадей. Чей-то дикий крик: «С дороги, черт возьми!». Визг кнута, рассекающий воздух у самого уха. Испуг. Чистый, животный испуг. Сердце выскакивает из груди. Корзина выпадает из ослабевших пальцев. Шаг назад. Пустота. Падение. Ледяная тьма...

Я отшатнулась, отпустив платье, и сделала судорожный, хриплый вдох, будто только что вынырнула из ледяной пучины. Грудь вздымалась, по коже бежали мурашки. Я снова была здесь, на твердой земле, но в памяти еще звенел тот чужой крик и визг колес.

– Так вот что произошло... – прошептала я, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться. – Тебя едва не убили кони. Тебя напугали до смерти. Ты даже не собиралась умирать, как посчитал тот рыбак... Бедная, бедная моя Анна...

Танец случайностей и жестокости, стоивший жизни одной девушке и подаривший ее тело другой. Загадка самого момента обмена душами так и оставалась неразрешимой. Может, это был шок? Или что-то большее?

Я вытерла лицо и принялась за дело. Нечего добру пропадать. Аккуратно собрала разбросанные ивовые прутья, связала их в тугой, ровный сноп своей веревкой. Потом подобрала платье и накидку. Грубая шерсть, прочная ткань. Высушу, вычищу и будет, в чем ходить. Удивительно, что за целый день никто не растащил. Видно, дорога здесь нечастая, или тряпье «Убогой» никому не было нужно.

Но глядя на смятое платье, я почувствовала не жалость, а злость. Горячую, яростную. На того возницу, который гнал лошадей, не думая о том, кто может оказаться на его пути. На того, кто сидел в том экипаже, чья спешка оказалась важнее человеческой жизни. Они даже не остановились.

Взвалив на спину тюк с прутьями и привязав к нему сверток с одеждой, я бросила последний взгляд на мост. Теперь я знала. И это знание было тяжелее любой ноши.

– Ничего, Анна, – тихо сказала я, поворачиваясь к дому. – Я за тебя отплачу сполна. Но по-своему.

И я пошла прочь от реки, чувствуя, как с каждым шагом во мне закипает не отчаяние, а решимость. Решимость выжить, отстроить все заново и, возможно, когда-нибудь посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной нашего с Анной странного союза.