Текст книги "Целительница из иного мира (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 6

Утро встретило меня пронзительным солнечным лучом, пробившимся сквозь отдраенное до скрипа мутное стекло. В хижине пахло не плесенью и тлением, а свежей соломой и дымком. Чистота, даже такая относительная, была не просто приятна: она была необходима, как глоток воздуха после удушья.

Платье и накидка, вычищенные до дыр накануне вечером щеткой из грубых прутьев и высушенные у огня, висели теперь на веревке во дворе, безропотно отдавая последнюю влагу осеннему солнцу. Смотреть на них было странно. Это была не просто одежда. Это была броня. Первый доспех в моей новой войне за существование.

Марта, устроившись на своем месте у окна, с поразительной ловкостью поворачивала в пальцах ивовые прутья, вплетая их в остов будущей корзины. Ее движения были выверены годами, почти машинальны.

– Бабушка! – крикнула я, подходя ближе. – Я отнесу Элайдже готовые!

Она подняла на меня глаза, кивнула, и ее пальцы на мгновение замерли, указывая на аккуратно связанную охапку корзин в углу. Ее молчаливое одобрение грело сильнее утреннего солнца. Этот жест, эта простая просьба – значит, она начала мне доверять. Хотя бы в малом.

Связав корзины крепкой бечевкой, я надела платье поверх грубой льняной рубахи. Ткань, хоть и потертая, была чистой и пахла солнцем и дымом, а не речной тиной. Это имело значение. Символическое, но важное. Поверх теплый платок Марты, крест-накрест, для тепла и удобства. На голове ни чепца, ни платка. Только тугая, тусклая, но аккуратно заплетенная коса. Пусть соседки шепчутся. «Убогая» Анна и раньше выбивалась из их представлений о норме. Теперь же мне это было только на руку: мое «странное» поведение спишут на последствия падения в реку.

Дорога к дому Элайджи была недолгой. Его дом, в отличие от нашей лачуги, выглядел основательно и крепко. Бревна были плотно подогнаны, на окнах ставни, а на заборе сушились причудливые кружева рыболовных сетей, напоминавшие гигантские паутины. Воздух здесь был густо пропитан запахом рыбы, дыма и влажного дерева. Запах труда, а не нищеты.

Дверь в его дом-лавку была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и заглянула внутрь.

– Элайджа?

Он сидел за грубым столом, уставленным деревянными бочонками, и с мрачным видом перебирал серебристые тушки рыбы. Поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах мелькнуло удивление.

– Аннушка? Заходи. Корзины принесла?

– Принесла, – я переступила порог и развязала свою ношу. – Бабушка благодарит.

– Цена, как обычно, – пробормотал он, откладывая в сторону не проданную, судя по всему, рыбу. – Не густо сегодня. Народ нынче скупой. Осталось... Никому не нужно.

Я окинула взглядом его «остатки». Свежая, качественная рыба. Просто ей не повезло.

– А что с ней будет? – спросила я, делая вид, что просто проявляю интерес.

– Да что... – он махнул рукой. – Посолю, разве что. Или на корм свиньям. Жалко, конечно...

В его голосе слышалась привычная усталость. Рутина. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Не план, а инстинкт. Инстинкт решать проблемы.

– А если... по-другому? – осторожно начала я.

Элайджа снова посмотрел на меня, на этот раз с нескрываемым любопытством.

– И как же по-другому, Аннушка? Ты, я смотрю, не только прибраться, но и советы давать научилась.

Его тон не был злым. Скорее, уставшим и немного насмешливым. Но я не отступила.

– Когда солите... вы просто солью пересыпаете?

– А как еще? – он пожал плечами.

– А если сделать рассол? Крепкий-крепкий соляной раствор, и выдерживать в нем рыбу? Соль тогда равномернее пройдет, не будет подгнивших кусков внутри.

Он замер, переставая перебирать рыбу. Его мозг, привыкший к действию, а не к пустым разговорам, явно начал обрабатывать информацию.

– Рассол... – протянул он. – Это как для огурцов?

– Примерно. А еще... – я сделала паузу, собирая в голове обрывки кулинарных шоу и дачных экспериментов. – Можно добавить в рассол уксуса, травок пахучих, чуть сахару... Получится маринованная. Новый вкус. Может, кто купит?

– Маринованная... – он произнес слово медленно, словно пробуя его на вкус. – А коптить? Тоже свои секреты знаешь?

Мое сердце екнуло. Цеплялся!

– Дрова важно какие. Не смолистые. Ольха хороша, или фруктовые деревья... яблоня, вишня. Дым тогда ароматный, без горечи. И.. – я вспомнила, как мы с Димой на даче пытались коптить сыр, – перед копчением можно чуть сахарком присыпать. Или пивом сбрызнуть. Корочка вкусная получится.

Элайджа смотрел на меня так, будто я только что прочитала ему лекцию по высшей математике. В его глазах было не только изумление, но и проблеск настоящего, живого интереса.

– Откуда ты это знаешь, девка? – спросил он наконец, и в его голосе не было прежней снисходительности.

Я опустила глаза, играя свою роль.

– Не помню... Словно всплыло в голове. После реки...

Он тяжело вздохнул, кивнул. Легенда с потерей памяти работала безотказно.

Глава 7

Я возвращалась домой, тяжесть корзины с рыбой и ценность спрятанных в складках платья инструментов заставляли меня идти медленнее, вдумчивее. В голове звенело от переполнявших ее мыслей, планов, догадок.

Лорд Калдвелл. Больной сын. Лекарь, который мчался, сметая все на своем пути.

Жестокий парадокс. Ради ребенка они были готовы снести с пути любую помеху. И снесли. Ту самую девушку, в тело которой вселился единственный человек в этом мире, способный его вылечить. Я была просто уверена в этом. Их спешка не просто отняла жизнь у Анны, она чуть не украла у них же единственный шанс.

Тело содрогнулось от призрачного воспоминания: визга колес, ржания лошадей, всепоглощающего ужаса.

Я намеренно выпрямила спину, заставила легкие дышать глубже. Страх был роскошью, которую я не могла себе позволить.

Дома меня ждала все та же картина: Марта, склонившаяся над прутьями, и хижина, пахнущая чистотой. Тишина. Относительный порядок. Мой первый плацдарм, отвоеванный у хаоса.

– Бабушка! – крикнула я, входя внутрь. – Элайджа рыбу дал! Сейчас уху сварю!

Она кивнула, не отрываясь от работы. Ее молчаливое присутствие было удивительно умиротворяющим. В ней не было ни капли той токсичной энергии, что источали некоторые коллеги в больнице. Только покой и принятие.

Разделав рыбу, я принялась за бульон. Пока он закипал, насыщая хижину густым, наваристым ароматом, я озадачилась другим, не менее важным процессом – стерилизацией.

Достала свои трофеи. Иглы и шило. При свете дня они выглядели еще более грубыми и ненадежными, но для меня это были драгоценности. Просто протереть тряпкой, даже с кипятком, было недостаточно. Взгляд упал на небольшой, но прочный ковшик, висевший у очага. Идеально.

Наполнив его водой, я установила на угли, а инструменты аккуратно погрузила внутрь. Пусть кипятятся. Это была уже не кустарная попытка, а самая настоящая, пусть и упрощенная до предела, стерилизация. Хирург во мне требовал соблюдения протокола, и я была рада предоставить ему хоть какие-то возможности.

Марта с интересом наблюдала за моими манипуляциями.

– АННУШКА? ЧТО ЭТО? – прокричала она, глядя на ковшик с кипящими внутри железками.

– Инструменты, бабушка! – крикнула я в ответ. – Для работы! Чтобы чистыми были!

Она покачала головой, но не стала расспрашивать. Видимо, списала на очередную мою «странность».

Пока инструменты стерилизовались в бурлящей воде, я вернулась к очагу, где в котелке уже вовсю булькал будущий ужин.

Пахло прекрасно: дымом, рыбой и чем-то моим, родным, из прошлой жизни. Я покрутилась у огня, подбрасывая поленьев. Рыба от Элайджи была свежайшей, жирной, идеальной для ухи. Но бульон был жидковат. В моем мире его бы заправили картофелем, сделали сытнее.

«Ну, Мария, включай голову», – мысленно подстегнула я себя. Картофеля нет, но есть то, что я собрала на огороде.

Я порубила горсть овсяной крупы и бросила в котелок. Пусть разварится, даст густоты и сытности. Потом нарезала соломкой репу, которую выкопала вчера, добавила морковку и лук-порей. Для души и аромата – щедрая горсть сушеных трав: что-то вроде чабреца и мяты. Никаких лавровых листьев или перца, но и это было уже целое богатство.

Я помешала варево деревянной ложкой. Оно густело на глазах, превращаясь из жидкого бульона в наваристую, ароматную похлебку. Запах стал еще насыщеннее, домашнее. Похлебка... Да, это было лучшее название. Ухой это можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Мы ели, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в очаге. Марта хлебала за обе щеки, с шумом прихлебывая из глиняной миски. Вдруг она поставила ее на стол с глухим стуком и вытерла губы рукавом.

– ВКУСНО, – прокричала она, но голос уже не был оглушительным ревом, а скорее громкой, хрипловатой речью. – РАНЬШЕ ТАК НЕ ВАРИЛА.

– Спасибо, бабушка, – я улыбнулась, согретая не только похлебкой, но и ее словами. Похвала здесь была редкой и ценной валютой.

– ДА... ПРИЕЗЖАЛ СЕГОДНЯ СТАРИНА ХЭМРИ, – продолжила она. – ВАРЕЖКИ ЗАБРАЛ. ДЕНЕГ ДАЛ. И ШЕРСТИ ПРИВЕЗ... ВОТ.

Она кивнула в темный угол, и я разглядела там невзрачный тюк. Значит, так они и выживали. Прядение, вязание... тихий, кропотливый труд, не требующий слуха. Я мысленно поблагодарила старуху: ее упорство давало нам теперь хоть какую-то финансовую подушку.

– Хорошо, бабушка, – сказала я. – А тюфяки наши... не пора ли соломы свежей подсыпать? И шкуры проветрить, от них сыростью пахнет. Спать будет лучше.

Марта смотрела на меня с немым удивлением, медленно пережевывая. Видимо, прежнюю Анну вопросы комфорта волновали мало.

– ДА ВОЗЬМИ... ЕСТЬ В САРАЕ СУХАЯ, – наконец буркнула она. – ШКУРЫ... НА ЗАБОР ПОВЕСИТЬ, ЧТО ЛИ...

Я тоже ела с волчьим аппетитом, и каждая ложка этой простой, но сытной похлебки отзывалась в теле теплом и силой. Это была не просто еда. Это было топливо и цемент для нового, хрупкого союза между нами. Топливо для войны, которую я только что начала и в которой, кажется, обрела своего первого верного союзника.

После еды, когда в хижине остался лишь сытый покой, я не могла больше ждать. Пришло время для первого настоящего медицинского осмотра в этом мире.

Глава 8

Адреналин, который я раньше чувствовала перед сложной операцией, теперь щекотал нервы перед куда более простой, но оттого не менее важной процедурой.

– Бабушка, – подошла я к ней и осторожно коснулась ее плеча, заставляя оторваться от работы. – Дай я тебя посмотрю. Уши.

Она смотрела на меня с немым вопросом, но доверчиво наклонила голову. Ее доверие, завоеванное за пару дней чистоты и горячей еды, было самым ценным, что у меня было здесь.

Я подвела ее к окну, к свету. Руки, пальцы Анны, не дрожали. Они помнили точность хирурга Марии. Я аккуратно оттянула ее ушную раковину...

И обомлела.

Даже при скудном свете было видно, что слуховой проход практически полностью забит плотной, темно-коричневой массой. Серная пробка. Огромная, застарелая, каменистой плотности. Такие я видела лишь у самых запущенных пациентов, десятилетиями не бывавших у врача.

Вот оно. Причина ее глухоты. Не нервы, не возрастная деградация. Просто... пробка. Мелочь, ерунда по меркам моего мира. Здесь же – приговор к тишине и изоляции.

Внутри все сжалось от гнева. Гнева на эту несправедливую, жестокую жизнь, которая отняла у старухи слух из-за такой ерунды. Но следом за гневом пришла ликующая, почти злая радость. Это я могла исправить. Прямо сейчас.

– Ничего, бабушка, сейчас все будет хорошо, – прошептала я, больше для себя.

Достала глиняный кувшин с теплой кипяченой водой: нагрела его у очага заранее. Но пробка была слишком твердой для простого промывания. Нужно было размягчить.

Я вспомнила связки сушеных трав, висевшие под потолком. Среди них была ромашка. Ее противовоспалительные свойства не зависели от века. Осторожно растолкла сухие цветки в ступке до состояния мелкого порошка, пахнущего летом. В маленьком котелке на краю очага уже подогревался кусочек жира, скорее всего гусиного. Смешав ароматную пыль с теплой, я получила нужное снадобье, пахнущее лекарством и надеждой.

– Сейчас будет тепленько, не бойся, – сказала я, закапывая теплую масляную смесь ей в ухо с помощью самодельной пипетки из пустотелого стебля.

Заткнула слуховой проход чистым клочком шерсти. Теперь нужно было ждать.

Примерно час ожидания показался вечностью. Я ходила по хижине, что-то переставляя, протирая. Проверила инструменты: самую тонкую иглу и шило я извлекла из кипятка, теперь они лежали на чистой тряпице.

Наконец пришло время. Попросила Марту наклонить голову, подставила под ухо миску.

– Дыши глубже, бабушка.

Ее глаза были полны странного спокойствия и веры.

Сначала попробовала промыть и… безуспешно. Тогда взяла иглу. Осторожно, под контролем зрения, подцепила край размягченной массы. Пробка нехотя поддалась. Еще немного... И вот, с громким чмокающим звуком, огромная пробка вывалилась в миску.

Марта вздрогнула.

– ОЙ!

То же самое – со вторым ухом. Там пробка оказалась меньше, и после непродолжительного промывания теплой водой она вышла целиком.

Когда все было кончено, я вытерла ей уши чистой тряпицей и отступила на шаг...

Она сидела неподвижно, ее глаза были широко раскрыты. Она смотрела на меня, но взгляд ее был обращен внутрь, прислушиваясь к миру, который вернулся к ней после долгих лет молчания.

– Бабушка? – тихо позвала я.

Она медленно повернула голову. Не на крик. На тихий, почти шепот голос. Ее губы дрогнули. Во взгляде, выцветшем от возраста, вспыхнула новая жизнь, изумление, шок.

– Аннушка... – ее голос прозвучал тихо, хрипло, но это был уже не оглушительный рев, а нормальная человеческая речь. Она слышала себя. – Я.. я слышу. Как ты тихо говоришь...

Она подняла дрожащую руку и коснулась моего лица. По ее щеке медленно поползла слеза.

– Дитятко мое... Что же ты сделала... Это же... чудо.

Я сжала ее руку в своей, и комок подкатил к моему горлу. Это не было чудом. Это была наука. Простая, прикладная, победоносная. Но в ее глазах это было именно чудо. И, возможно, для этого мира так оно и было.

– Ничего, бабушка, – прошептала я, и мой голос дрогнул. – Все только начинается.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни страха, ни непонимания. Была лишь безграничная, немая благодарность. И я поняла, что только что выиграла свою первую настоящую битву. Не с грязью, а с болезнью. И обрела не просто пациентку, а самого верного союзника.

За стенами хижины начинало смеркаться. Но внутри было светло. Теперь я знала – мое оружие здесь работает. Я смотрела на затухающие угли очага и чувствовала, как внутри закипает новая решимость.

Теперь у меня было не просто знание. Был инструмент. Была доказанная сила. И было тихое, железное желание однажды посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной моего второго рождения. Не как жертва. Не как просительница. А как целительница. Та, в ком они так отчаянно нуждались, даже не подозревая об этом.

Глава 9

Меня разбудили не петухи, а громкий, хриплый бас, рвущий утреннюю дрему, как старую ткань.

– Марта! Гей-а! Принимай товар! Шерсти тебе привез, целый воз!

Я метнулась на постели, сердце застучало где-то в висках. Чужой мужчина. Раннее утро. Но едва я успела испугаться, как следом за его криком раздался спокойный, ровный голос бабки, такой, каким я его еще не привыкла слышать: без привычного оглушительного рева, обращенного в пустоту.

– Чего орешь-то, Хэмри? Я не глухая, прекрасно тебя слышу.

В наступившей за этим короткой тишине будто повисло всеобщее изумление. Слышно было, как где-то чирикают воробьи.

– Как же так? – пронесся наконец сдавленный возглас. – Столько лет глухой была… Ведь вчера еще орать приходилось!

Затаив дыхание, я мысленно похолодела, ожидая ответа бабки. Но Марта не стала ни отрицать, ни подтверждать чудо. Ее голос прозвучал ровно, с легкой, почти деловой укоризной, будто она просто констатировала давно известный факт, о котором все почему-то забыли.

– А я и не глухая была, – отрезала она, и в ее тоне слышалось старческое ворчание. – Слух, он, Хэмри, как погода – то приходит, то уходит. Видно, время мое пришло. А ты не зевай, не зевай, давай, разгружай. Шерсть в сени сложи, а готовые носки я тебе в мешок увязала. Бери.

Мужчина, видимо, Хэмри, что-то пробормотал себе под нос, явно проверяя ее:

– А корзины-то… новые когда будут?

Но бабка парировала без запинки, еще и его же поправила:

– Корзины к пятнице, как договаривались. А ты осторожней с тюком, не рви, я его новым холстом обшила.

Потом к их голосам присоединились другие, мальчишечьи, визгливые. Они, словно гонцы, уже разнесли весть по всей деревне: «Марта слышит! Чудо произошло». Ну вот: началось. Тихая, затворническая жизнь для нас с Мартой кончилась. Отныне мы на виду. И кто знает, не разожгли ли мы своим маленьким чудом костер, у которого помимо добрых путников могут собраться и те, кого лучше не тревожить.

Пока одевалась, я поймала себя на мысли, что пора наладить и другое: прокорм. Мои глаза упали в окно, на жалкий, продуваемый всеми ветрами загон с тощими курами. Они – ценный ресурс. Мясо и яйца.

И тут, словно в ответ на эту мысль, вспомнились поездки в деревню к родителям Димы. Тогда, в той, прошлой жизни, я с легкой усмешкой наблюдала за его попытками наладить «фермерское хозяйство» на шести сотках. Как же он возился с этими курами и утками, мастерил им кормушки, утеплял на зиму сарайчик… Спасибо, Дима. Хоть что-то хорошее и полезное вынесла я из нашего неудачного брака.

Решив не медлить, я вышла во двор. Хэмри, коренастый мужик с седой щетиной, таращил на меня глаза, будто на привидение, и торопливо крестился. Марта, стоя рядом с тюком шерсти, лишь мудро подмигнула мне, и этот быстрый, одобряющий жест был мне дороже любых слов. Воздух пах пылью, шерстью и предстоящими пересудами.

– С добрым утром, бабушка, – сказала я, нарочито спокойно. – С добрым утром, Хэмри.

– Аннушка… – пробормотал он, не сводя с меня округлившихся глаз. – Слух-то… правда, что ли? Бабка твоя… слышит!

Я метнула взгляд на груду невыполненных дел – на кур, на неухоженный огород, на открытую дверь хижины, – и этот жест вышел на удивление естественным.

– Дела говорят громче всяких слов, Хэмри, – отрезала я, поворачиваясь к нему вполоборота, уже готовая идти по своим надобностям. – А у меня их невпроворот. Некогда мне тут с тобой байки травить.

И, не дав ему опомниться, направилась к сараю. Спиной я чувствовала его тяжелый, недоумевающий взгляд. Пусть думает что хочет. Главное, что он уже видел: чистая хижина, прибранный двор, бабка, что слышит без крика, и я – не прежняя затравленная тень, а человек, у которого «дел невпроворот». Этого было достаточно, чтобы слухи пошли по-новому, непредсказуемому руслу.

Позже, завтрак прошел в непривычной тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о глиняные миски. Звук обычного, спокойного голоса Марты даже для меня казался величайшим чудом.

– Бабушка, а чья это шерсть? – спросила я, указывая ложкой на грязновато-белый тюк в сенях. – Кажется, работа предстоит большая.

– Из поместья, – Марта отставила миску и кивнула в сторону окна, за которым угадывался дальний лес. – Управляющий Лорен заказ дал. К зиме носки, варежки, шарфы для челяди. Шерсть-то еще прясть надо, а потом вязать. Работа срочная.

Поместье. Сердце у меня екнуло. Я сделала вид, что просто поддерживаю беседу.

– То самое, что за рекой, на пригорке?

Марта посмотрела на меня с легким недоумением.

– А какое же еще, дитятко? У нас в округе одно господское гнездо. По другую сторону – город, а тут только ихние земли.

Слово «ихние» резануло слух, но деваться некуда: местный диалект, глухая деревня. Я ковыряла ложкой в миске, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, под стать речи старухи.

– А хозяин там… Лорд Калдвелл, кажись?

Бабка кивнула, начиная собирать со стола пустые чашки.

– Он самый. Будто, не слыхала?

Глава 10

Итак, Элайджа. Глядя на его израненные руки, я мысленно перебирала доступные здесь средства. В моей прошлой жизни у меня был бы целый арсенал мазей и кремов. Здесь же приходилось полагаться на то, что дает природа, но базовые принципы лечения от этого не менялись: успокоить раздражение, защитить кожу и дать ей возможность зажить.

Этап первый – гигиена и защита. Я вернулась в дом, взяла небольшой холщовый мешочек и наполнила его овсяной мукой. Обычный овес, если его правильно заварить, дает густую слизь, которая мягко очищает, снимает зуд и заживляет мелкие трещинки куда лучше, чем едкий щелок, которым мылись местные и от которого кожа только грубеет и трескается.

– Бабушка, я к Элайдже ненадолго, – сказала я Марте, которая уже уселась за прялку.

– Иди, дитятко, – кивнула она, и в ее глазах светилось безграничное доверие.

Дорога к его лавке показалась короче, чем в первый раз. Я вошла внутрь, позвав:

– Элайджа, ты здесь?

Он вышел из задней комнаты, и я сразу увидела его руки: красные, воспаленные, в свежих трещинах. Он только что, видимо, разгружал улов.

– Аннушка? Опять с советами? – в его голосе не было насмешки, скорее усталое любопытство.

– Сначала не с советом, а с делом, – я положила на стол мешочек. – Это тебе. Овсяная мука.

Он удивленно хмыкнул:

– Кашу варить?

– Нет. Руки мыть, – я взяла горсть муки, показала ему. – Заваришь кипятком, помешаешь, пока слизь не пойдет. И мой этим руки, когда от рыбы отойдешь. Не щелоком! Видишь же, от щелока кожа трескается, как старый пергамент.

Элайджа скептически посмотрел на муку, потом на свои ладони.

– Слизь… – пробормотал он. – Мыться слизью… Брось, Аннушка, некогда мне с этими бабьими штуками возиться.

Я поняла, что словами его не проймешь. Этот человек верил только в то, что мог пощупать и проверить сам.

– Ладно, – вздохнула я с видом оскорбленной знахарки. – Тогда давай я тебе прямо сейчас покажу. У тебя кипяток есть?

Он недоуменно кивнул в сторону очага, где на углях стоял небольшой котелок. Я не стала ждать разрешения, зачерпнула муки в глиняную кружку, которую нашла на полке, и, аккуратно помешивая палочкой, залила кипятком. Через пару минут содержимое кружки превратилось в однородную сероватую массу, похожую на кисель.

– Вот, – я протянула кружку Элайдже. – Понюхай. Ничем не воняет, не щиплет. Теперь давай свои лапы.

Он нехотя протянул руки. Я зачерпнула немного теплой овсяной слизи и стала втирать ему в кожу, особенно в самые воспаленные места вокруг трещин.

– Видишь? Не больно? А щелоком бы уже огнем горело.

Он молча наблюдал, как его грязные, пропахшие рыбой руки покрываются странной скользкой пленкой. Потом я подала ему тряпицу, смоченную в чистой воде.

– Теперь смой. Только не три, а промокни.

Он послушно выполнил, вытирая руки. И замер, разглядывая свои ладони. Они, конечно, не стали здоровыми за один раз, но ушла та самая стянутость и жжение, которые для него стали привычным фоном.

– Ну как? – спросила я, хотя по его лицу все уже было понятно.

– Чудно… – прошептал он, сгибая и разгибая пальцы. – И впрямь… легче. Не жжет.

– Вот видишь, – я с торжеством поставила на прилавок глиняный горшочек. – А это – гусиный жир с добавлением ромашки, только покрепче, чем я для бабушки делала. Самому-то тебе делать некогда?

Он покачал головой, уже без прежнего скепсиса.

– Некогда.

– Вот и мажь руки толстым слоем, прежде чем за рыбу браться. Жир не даст соли и слизи въедаться в раны, будто невидимые рукавицы, а ромашка зуд снимет и воспаление. Будешь теперь делать, как я сказала?

Элайджа взял горшочек, покрутил в руках, понюхал. Пахло уже не просто жиром, а легким цветочным ароматом.

– Ладно уж, Аннушка... – на его суровом лице тронулся лед недоверия, и в глазах появился проблеск уважения. – А бабку Марту... это ты тоже... тем же самым? Чудо там какое сделала, что она слышать стала?

Я махнула рукой, делая вид, что ничего особенного не произошло.

– Какое чудо? Просто уши у нее грязные были, вот и вся правда. Застоялось там все, пробки серные. Я их вынула и слух вернулся. Как и твои руки. Ничего тут волшебного нет, поверь. Простая наука: гигиена да забота. Почистил, защитил и жить легче.

Он внимательно смотрел на меня, в его взгляде боролись недоверие и рождающееся понимание.

– Наука... – протянул он, словно пробуя новое слово. – Ну, коль твоя наука и впрямь помогает... Буду делать, как говоришь. Спасибо, Аннушка. Уж больно рукам-то полегчало.

Возвращалась я домой с чувством, что земля под ногами становится тверже. Один шаг сделан. Потом будет второй, третий… Сначала куры, потом сосед… Маленькие победы, которые складывались в большую стратегию выживания.

И где-то там, на горизонте, маячило поместье и имя лорда Калдвелла. Но до них нужно было еще дорасти. А пока что предстояло научить Элайджу мыть руки овсяным киселем и дождаться от кур первых яиц. В этой жизни приходилось радоваться и таким, казалось бы, незначительным вещам.