Текст книги "Мемуары фельдмаршала. Победы и поражение вермахта. 1938–1945"

Автор книги: Вильгельм Кейтель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 4
ПРЕЛЮДИЯ НАПАДЕНИЯ НА РОССИЮ, 1940 – 1941 ГГ.

Когда я после отпуска, примерно 10 августа 1940 г., вернулся в Берхтесгаден, я еще не знал о дальнейших планах Гитлера; я знал только, что нет никакой надежды на прекращение войны с Англией, поскольку за ней стояли Соединенные Штаты и все их безграничные ресурсы. Теперь наши замыслы о вторжении [в Британию] осенью 1940 г. должны были быть отложены по крайней мере до весны 1941 г., и нам оставалось только выискивать другой способ, как склонить Британию к миру.

Фюрер приказал мне рассмотреть дальнейшую перспективу поддержки Италии в войне с англичанами в Северной Африке и лично встретиться с маршалом Бадольо, начальником итальянского Генерального штаба; я должен был предложить ему две германские танковые дивизии, осознавая то серьезное положение, в котором оказался их главнокомандующий, маршал Грациани, в Триполитании, где на границе итальянской колонии стояли англичане. Йодль и я на полтора дня остановились в Инсбруке, чтобы обсудить эту тему, которая, естественно, поднимала и другие вопросы, связанные с военными действиями Италии, особенно их проблемы с вооружением, укрепления противовоздушной обороны военных заводов в Северной Италии, помощь в поставке топлива и т. д.

Наши переговоры с Бадольо закончились его отказом от нашего предложения, заявлением, что танки в пустыне будут неэффективны, поскольку потеряют в песках пустыни свою мобильность. Единственный конкретный результат, которого мы добились, была ветчина, которую оставил нам Бадольо в комнате отеля, как продовольственную «субсидию». В штаб-квартиру в Берхтесгадене мы вернулись, так и не выполнив своей миссии. Нашим единственным достижением было соглашение, что мы отправим в Северную Африку команду танковых экспертов под командованием полковника барона фон Функа.

Дополнительной мерой в нашей кампании против Британии, о которой договорились фюрер и Муссолини, была отправка частей германских ВВС в Южную Италию, чтобы затруднить передвижение конвоев по Средиземноморью к британским морским и военно-воздушным базам на Мальте и таким образом защитить морские пути из Италии в Триполи, которые уже подверглись атакам британцев. Все это, к сожалению, нельзя было сделать без существенного ослабления германских [военно-воздушных] сил на линии фронта, втянутых в битву за Англию; но Муссолини уговорил фюрера, пообещав ему отправить итальянские подводные лодки против англичан в битве за Атлантику. Но такое предложение было невыгодно для нас, так же как и использование итальянских ВВС, чьи действия против Британии из Северной Франции потерпели полное фиаско. Фюрер, однако, решил, что он не может отказаться от этого предложения без того, чтобы не обидеть Муссолини, поскольку мы в это время также планировали отправить в Средиземноморье свои подводные лодки.

В конце концов фюрер решил – держа это в полном секрете от Италии – захватить Гибралтар, конечно же с согласия Испании. Для этого еще необходимо было провести дипломатическое прощупывание и военные исследования, но работа над этим должна была начаться очень скоро.

Однако больше всего меня тревожили тогда мысли фюрера о возможной войне с Советским Союзом, на эту тему он подробно распространялся в неофициальном разговоре с Йодлем и мной во время моего первого рабочего дня после отпуска. Как сказал мне Йодль, когда мы ехали домой, что это было продолжение того разговора, который он вел с Йодлем в конце июля; как я сам выяснил, уже давно шло изучение вопроса ускоренной переброски нескольких дивизий из Франции: главнокомандующий сухопутными войсками получил личный приказ Гитлера сосредоточить в Польше несколько дивизий и рассчитать время, необходимое для переброски войск в противовес массовому сосредоточению русских сил в Прибалтике и Бессарабии, – обстоятельство, вызывавшее у фюрера дурное предчувствие о намерениях Советского Союза.

Я сразу же возразил, поскольку от сорока до пятидесяти наших дивизий скованы в Норвегии, Франции и Италии, и они не могут быть отозваны из этих стран и использованы в какой-либо войне на востоке, а без них мы будем слишком слабы. Гитлер тут же ответил, что это не повод для того, чтобы не предпринимать действий для отражения нависшей над нами угрозы. Он уже приказал Браухичу, сказал он, удвоить количество танковых дивизий.

В конце он добавил, что создал такую могучую армию не для того, чтобы она гнила до конца войны: эта война не закончится сама собой, и он совсем не собирается использовать свою армию против Британии весной 1941 г., потому что вторжение тогда будет уже невыполнимо. Поскольку он сразу же возобновил свой разговор с Йодлем, я так ничего больше и не сказал, но позднее решил узнать у Йодля, что уже обсуждалось во время моего отсутствия и какие действия уже предпринимались.

На следующий день я попросил короткого свидания с фюрером, намереваясь узнать от него лично, каковы причины его мрачных подозрений о намерениях России. Его ответ, вкратце, был таким, что он никогда не упускал из виду неизбежности столкновения двух миров с диаметрально противоположными идеологиями, что он не верит, что этого можно избежать, и поэтому для него будет лучше, если это тяжелое бремя он возьмет на себя сейчас, вдобавок ко всем остальным, а не завещает ее своему преемнику. Кроме того, он полагал, что есть много признаков того, что Россия уже готовилась к войне с нами, и она уже далеко вышла за пределы соглашений с нами в отношении стран Балтии и Бессарабии, в то время как наши руки были связаны войной на западе. В любом случае, сказал он, он хочет только принять меры предосторожности, чтобы не быть застигнутым врасплох, и он не собирается принимать каких-либо решений до тех пор, пока не разузнает, насколько обоснованны его подозрения насчет них. Когда я вновь возразил, что наши силы были уже полностью заняты на других театрах боевых действий, он ответил, что он собирался спросить у Браухича об увеличении наших сил и отзыве некоторых из них из Франции. На этой ноте наша беседа закончилась, так как его вызвали на информационное совещание.

Этот вопрос настолько сильно беспокоил меня, что я был полон решимости написать личный меморандум по этой проблеме, без обращения в оперативный штаб и без поддержки подробной статистикой. Так появился мой меморандум во второй половине августа, и даже Йодль не знал о нем. В результате [Нюрнбергского] трибунала история моего визита к министру иностранных дел, фон Риббентропу, в Фушль стала хорошо известна: я хотел любой ценой убедить его отговорить фюрера от этой затеи, до того как Гитлер сможет перетянуть его на свою сторону. И мне это удалось: во время очень личного разговора Риббентроп поклялся подержать меня с политической точки зрения. Мы пообещали друг другу ничего не говорить о нашем разговоре Гитлеру, чтобы нас не обвинили в сговоре против него.

После военного совещания несколькими днями позже я передал фюреру написанный мной меморандум; он обещал обсудить его со мной после того, как внимательно изучит материал. Несколько дней я прождал напрасно, и тогда я напомнил ему об этом и был вызван к нему в этот же день. То, что происходило потом со мной и Гитлером, походило скорее не на разговор, а на одностороннюю лекцию о базовой стратегии, изложенной в моем меморандуме; он его нисколько не убедил. Мои ссылки на заключенный нами в прошлом году пакт с Россией были всего лишь заблуждением: Сталин так же мало был склонен считаться с этим договором, как и он сам, если обстоятельства изменятся и возникнут новые условия. В любом случае единственными мотивами Сталина при подписании этого пакта были, во-первых, гарантировать себе долю в разделе Польши и, во-вторых, подтолкнуть нас к развязыванию войны на западе, в надежде, что мы увязнем там и истечем кровью. Сталин планировал с выгодой использовать этот период времени и наши собственные тяжелые потери, чтобы позднее ему было легче покорить нас.

Я был очень огорчен этой жесткой критикой и тоном, каким он высказал это, и предположил, что будет лучше, если он заменит меня, как начальника ОКБ, на кого-нибудь другого, чьи стратегические суждения будут иметь для него большее значение, чем мои. Я чувствую, что не соответствую своей должности, добавил я, и прошу отправить меня командующим на фронт. Гитлер резко отверг это: разве он не имеет права сообщить мне, что, по его мнению, мое суждение было неправильным? Он действительно должен запретить своим генералам впадать в истерики и просить отставки всякий раз, когда кто-нибудь выговаривает им, и в любом случае онне имеет возможности оставить свой пост. Он хочет, чтобы стало понятно раз и навсегда, что никто, кроме него, не имеет права решать, уйти кому-нибудь в отставку или нет, если он считает, что они подходят для этой должности, а до тех пор этот человек будет исполнять свои обязанности; предыдущей осенью, сказал он, он должен был высказать Браухичу то же самое. Мы оба встали, и я без слов покинул его кабинет. Он держал в руке написанный мною меморандум, который исчез в его сейфе или, может быть, был сожжен. Черновик моего меморандума может находиться среди бумаг оперативного штаба ОКБ, поскольку Йодль и Варлимонт заявили, что читали его.

Здесь я хочу обойти дальнейшее развитие наших отношений с Советским Союзом, визит к нам Молотова в начале ноября и то, как Гитлер решил, что нужно однозначно готовить кампанию в России. Реальная последовательность событий в январе 1941 г., исчерпывающий доклад Гитлеру начальника Генерального штаба сухопутных войск о степени готовности к войне, достигнутой нами и противником, был также подробно рассмотрен на трибунале – и в некоторой степени из моих собственных показаний об оборонительных действиях, – что нет необходимости задерживаться здесь на этом. Но нельзя не подчеркнуть, что, хотя мы продолжали укреплять наши восточные границы и демаркационную линию между нами и Россией, мы всегда, как в количественном, так и в качественном отношении, сильно отставали от концентрации русских войск. Советский Союз методично готовился к нападению на нас; и их приготовления вдоль всей линии фронта была раскрыты нашим нападением 22 июня 1941 г.

В результате наших различных взглядов на войну с Россией мои отношения с Гитлером вновь ухудшились, что я видел по его замечаниям, когда мы касались вопросов, связанных с Восточным фронтом, разногласия между нами не были в достаточной степени разрешены.

Однако после начала нашего превентивного наступления [28]28
  Кейтель использует фразу «Präventiv-Angriff», чтобы подчеркнуть свое мнение, но редактор этой книги более склонен согласиться с мнением одного из ведущих экспертов в этой области, доктором Г.А. Якобсеном, что нападение Германии на Россию было неспровоцированной агрессией.


[Закрыть]я был вынужден признать, что он все-таки был прав в оценке неизбежности нападения России на нашу страну, но – вероятно, из-за моих воспоминаний об осенних учениях Красной армии в 1931 г., когда я в качестве гостя посетил Советский Союз, – мои взгляды на возможность России вести войну значительно отличались от взглядов Гитлера.

Он всегда полагал, что реальная военная промышленность России находилась еще в зачаточной стадии и ничего подобного еще не развернуто; более того, он особо выделял, что Сталин в 1937 г. провел чистку в высших эшелонах военного командования, поэтому он испытывает явную нужду в светлых умах.

Он был одержим идеей, что этот конфликт рано или поздно произойдет и что для него будет ошибкой сидеть и ждать, когда другие подготовятся и смогут наброситься на нас. Заявления русских штабных офицеров, захваченных нами, подтвердили убеждения Гитлера и на этот счет; только оценка возможностей советской военной промышленности – даже без Донецкого бассейна – была явным заблуждением Гитлера: российские танковые силы настолько превосходили нас качественно, что мы так никогда и не смогли догнать их.

Однако я должен категорически отрицать, что – за исключением нескольких штабных разработок, проведенных оперативным штабом ОКБ и Генеральным штабом сухопутных сил, – велись какие-либо приготовления к войне с Россией до декабря 1940 г., не считая тех приказов улучшить железные дороги и станции на территории Польши, чтобы они могли быстрее перебросить наши войска к восточным границам рейха.

Вероятно, в связи со своими восточными амбициями – а также из-за восточных опасений – Гитлер решил в сентябре встретиться с Петеном и Франко. Мы, после прекращения боевых действий, поддерживали активные связи с режимом Петена, который находился в г. Виши, в неоккупированной части Франции; между прочим, Петен выражал желание перевести свое правительство в Париж. Фюрер отложил решение по этому вопросу на неопределенный срок, вероятно, с намерением увидеть результаты его встречи с Петеном.

В начале октября я отправился вместе с фюрером на его специальном поезде во Францию. Его встреча с Петеном и Лавалем состоялась на железнодорожной станции Монтуар, южнее Парижа. Я встретил пожилого маршала перед зданием вокзала и поприветствовал его, стоя в начале почетного караула, выстроенного для него, как только он вышел из своей закрытой машины. Он был одет в форму генерала, отдал мне честь и прошел вдоль строя почетного караула, не глядя на солдат, в то время как Риббентроп и Лаваль следовали за ним по пятам. Молча мы прошли сквозь здание вокзала в салон вагона фюрера, который стоял точно напротив входа.

Как только фюрер увидел Петена, выходящего из зала ожидания, он покинул поезд и вышел встретить его; он пожал ему руку и сам проводил его обратно в свой вагон. Я не принимал участия в их встрече – я никогда не занимался политическими вопросами, – но после их разговора и почти нежного прощания я проводил последнего обратно до его машины сквозь строй почетного караула, взявшего оружие «на караул». Прежде чем сесть в машину, маршал коротко поблагодарил меня за обращение с делегацией генерала Хинтцигера на подписании соглашения о прекращении боевых действий. Затем, не протягивая мне руки, он сел в машину и уехал.

Конечно, об их разговоре я могу сказать только то, что сам услышал от Гитлера: маршал держался очень корректно, но невероятно холодно. Петен осведомился, какими будут дальнейшие отношения между Францией и Германией и какие в целом будут затребованы мирные условия. Гитлер, со своей стороны, пытался узнать у Петена, до каких пределов Франция готова принять аннексию некоторых территорий Италией, если Германия гарантирует сохранение за Францией ее колониальной империи, за исключением Туниса. Было очевидно, что результат переговоров был весьма неудовлетворительным: важные вопросы остались нерешенными.

Мы продолжили наше путешествие к испанской границе, через Бордо до приграничной станции в Андае; вскоре туда прибыл Франко со своим министром иностранных дел и адъютантами. Вместе со мной там был также Браухич и почетный караул для встречи наших гостей с обычными формальностями. Естественно, мы, военные, не принимали участия в весьма длинных переговорах в вагоне фюрера. Вместо обеда обе стороны устроили короткий перерыв для консультаций, и, когда испанский защитник Алькасара [генерал Москардо], который был в штате Франко, исчерпал весь свой запас историй, которыми он развлекал нас, мы начали умирать от скуки. Я коротко переговорил с фюрером: он был весьма недоволен позицией испанцев и намеревался вообще прервать переговоры. Он был очень сердит на Франко и недоволен ролью, которую играл Сунье, испанский министр иностранных дел; Сунье, утверждал Гитлер, держал Франко у себя в кармане. В любом случае итог был весьма плачевен.

На нашем обратном пути состоялась еще одна приватная встреча Гитлера и Лаваля, вероятно ставшая продолжением их первой встречи, состоявшейся несколькими днями ранее. Я всегда знал, что французское правительство боролось за смягчение наших требований по репарациям в отношении их страны, и они были озадачены нашим упорством в представлении требований Италии, которой, как они настаивали, они были совершенно ничего не должны.

На нашем обратном пути через Францию до нас дошли новости, что Муссолини запланировал вооруженное нападение на Грецию, поскольку греки отклонили его требование передать некоторые территории Албании. Инициатором этого спора являлся граф Чиано, министр иностранных дел Италии. Оба этих итальянских политика были успокоены верой – в чем их убедил правитель Албании, – что достаточно немного побряцать оружием перед греками, чтобы они сдались без сопротивления.

Фюрер охарактеризовал этот «encore» [29]29
  «Выход на бис» (фр.). (Примеч. пер.)


[Закрыть]нашего союзника как явное сумасшествие и тотчас же решил отправиться через Мюнхен на встречу с Муссолини. Так как у меня было несколько срочных дел, я покинул поезд фюрера и вылетел назад в Берлин, чтобы не упустить этот поезд на следующий вечер, когда он будет уезжать из Мюнхена. Я успел запрыгнуть в поезд в самый последний момент, когда он уже медленно отходил от станции.

Встреча состоялась на следующее утро во Флоренции. Муссолини поприветствовал фюрера достопамятными словами: «Фюрер, мы на марше!» Предотвратить несчастье было уже слишком поздно. Очевидно, Муссолини узнал о намерении Гитлера удержать его от этого проекта из предварительных дипломатических переговоров с нашим послом и поэтому действовал так быстро – поставив нас перед fait accomplil [30]30
  Свершившийся факт (фр.). (Примеч. пер.)


[Закрыть].

В течение нескольких часов длились четырехсторонние переговоры во Флоренции между двумя лидерами и их министрами иностранных дел. Я разгонял скуку разговорами с нашим военным атташе и итальянским генералом Гандином (начальником оперативного отдела итальянского Генерального штаба), единственным из итальянцев, говорящим по-немецки. В полдень Гитлеру и дуче был подан персональный обед, и меня пригласили присоединиться к ним; беседа за столом протекала свободно и неформально. Прямо перед обедом из Албании прибыло военное донесение, сообщавшее подробности первых побед этой кампании, начавшейся сегодня рано утром. Муссолини, естественно, по-немецки прочитал это донесение нам с Гитлером: немецкий всегда был рабочим языком в наших переговорах с Муссолини.

Сразу же после обеда мы отправились домой. Я между тем приказал нашему военному атташе пересылать нам ежедневные телеграммы с Албано-греческого театра военных действий; я заставил его поклясться присылать только голую правду. Пока мы не сели в поезд, Гитлер старался не терять самообладания; но затем он начал яростно осуждать эту новую «авантюру», как он уже называл ее. Неосмотрительно, сказал он, нападать в такое время года, и только с двумя или тремя дивизиями, входя в горы, окружающие Грецию, где только погода очень скоро вынудит прекратить всю операцию. По его мнению, как он сказал Муссолини, единственно возможным итогом этой операции будет военная катастрофа; но Муссолини обещал отправить в Албанию больше дивизий, если этих слабых сил не хватит, чтобы пробиться. Однако, по расчетам самого Муссолини, для высадки хотя бы одной дополнительной дивизии в [двух] примитивных албанских портах потребуется несколько недель. Если он так сильно хочет драться с бедной маленькой Грецией, продолжил Гитлер, почему он уж тогда не нападет на Мальту или Крит, что хотя бы будет иметь хоть какой-то резон в контексте нашей войны с Британией за Средиземноморье, особенно ввиду незавидного положения итальянцев, воюющих в Северной Африке. Единственным позитивным результатом всего этого было то, что дуче наконец попросил отправить в Северную Африку германскую танковую дивизию, после того как наш генерал фон Функ убедил его, что маршал Грациани очень настойчиво добивался этого и что появилась наконец возможность извлечь из этого пользу.

Я очень боюсь, что Гитлер на самом деле не высказал Муссолини все это так же резко и прямо, как он позднее описывал мне, поскольку он опасался – что я сам позднее видел несколько раз – сказать ему что-нибудь такое, что могло бы уязвить самолюбие этого военного дилетанта. Только позднее я осознал, что Муссолини использовал фюрера, как только мог, и эта их дружба была весьма односторонней – Гитлер относился к дуче скорее как к золотому мальчику.

Все события, случившиеся в следующие несколько недель, произошли именно так, как и предсказывал Гитлер: хилое наступление итальянцев, начатое без достаточного количества запасов, не только безнадежно увязло в огромных трудностях, но и оказалось в опаснейшей ситуации из-за сочетания двух факторов – контрнаступления греков и скверной погоды. Тогда стали поступать просьбы о помощи, поскольку слабые албанские порты оказались весьма узким местом в организации снабжения воюющих итальянских войск. Гитлер хотел отправить горно-стрелковую дивизию, но ее невозможно было отправить ни по морю, ни через Югославию; мы помогли только нашими последними морскими транспортами, размещенными в Средиземном море, и транспортными эскадрильями ВВС. Если бы наступление зимы не ослабило греческого контрнаступления, печальный конец этой авантюре пришел бы уже через шесть недель.

Движимый чувством союзнического долга – благородный инстинкт, которым Муссолини, при изменении обстоятельств, всегда считал себя вправе пренебречь, – Гитлер разработал план перебросить в Грецию следующей весной свою армию, через Венгрию и Болгарию, в надежде, что до этого итальянцы смогут продержаться по крайней мере в Албании. Конечно же Югославия более всего подходила для переброски немецких войск для «спасения» Муссолини, так как этот сухопутный маршрут [через Югославию] был наиболее коротким, но фюрер категорически отказался даже рассматривать такой военный план: ни при каких обстоятельствах он не хотел ставить под угрозу нейтралитет Югославии, что было в равной степени и в интересах самой Италии.

Мне потребовался бы целый том, если бы я решил описывать военную историю подготовки и проведения балканской кампании весной 1941 г. Политическое противодействие нашим планам, продемонстрированное Венгрией, Болгарией и Румынией, было обусловлено несколькими причинами: позиция Венгрии была якобы пробританской, но ввиду помощи Германии в защите в Венском арбитраже значительных изменений венгерской границы с Румынией – в ущерб последней – венгерский имперский администратор [адмирал Миклош фон Хорти] должен был выразить нам свою некоторую благодарность. Румыния приняла германофильскую внешнюю политику после того, как ее король был изгнан, и генерал Антонеску принял должность главы государства. По просьбе самого Антонеску мы поддерживали в Румынии сильную военную миссию и группу технических советников с 1940 г.; как и Гитлер, он был и глава государства, и верховный главнокомандующий вооруженных сил. Наши отношения с болгарским царем Борисом всегда были чрезвычайно теплыми: он был поклонником Гитлера и гордился своей службой в германских сухопутных силах во время войны 1914-1918 гг.

Поскольку все вопросы касались исключительно военных мероприятий, первоначальные переговоры я проводил с венгерским военным министром [генералом фон Барта], Антонеску и болгарским военным министром [генерал-лейтенантом Даскаловым]. Позднее соответствующие военные атташе в этих странах стали работать как посредники и – как в Италии – получили полномочия генералов немецких вооруженных сил, со всеми расширенными обязанностями и прерогативами, проистекающими из них; единственным исключением была Румыния, где – кроме военного атташе – глава военной миссии, генерал Хансен, действовал как полномочный генерал.

Мои личные отношения с администратором Хорти и болгарским царем Борисом были чрезвычайно хорошими и, можно утверждать, весьма приязненными, что в некоторых случаях, несомненно, облегчало многие мои трудности. У меня никогда не было близких отношений с Антонеску: он был способным солдатом, преданным и решительным, но скрытным и частенько грубым: было очевидно, что ему приходилось трудно политически из-за «Железной гвардии», а также в военном отношении из-за коррумпированной и прогнившей основы этого государства – государственной службы и армии. Он выказывал твердое решение к жестким изменениям, но сомневаюсь, что, особенно в политической сфере, ему сопутствовал какой-либо успех. Он искал советов фюрера, но не принимал их во внимание. В итоге он прекратил политические попытки усилить свою позицию при помощи никудышной армии. Он был неподкупным и хорошим солдатом, но ему не хватило времени провести свои реформы.

Подготовка к войне с Грецией – кампании, о которой Гитлер неоднократно выражал нам свое глубокое сожаление, – занимала военное министерство и оперативный штаб ОКБ всю зиму.

В конце октября мы покинули Берхтесгаден, и я, наконец, вновь собрал ОКБ вместе в Берлине. Даже при этом здание военного министерства было слишком маленьким из-за разросшегося теперь оперативного штаба, поэтому я решил перенести мой отдел в Крампниц, около Потсдама, где в школе кавалерийско-танковых войск нашлось достаточно свободного места для нашего отдела. Для того чтобы опять жить со своей женой, генерал Йодль перевез свою квартиру в маленький командный пункт, построенный несколько лет назад Бломбергом в Далеме. В течение дня он работал либо дома, либо в кабинете в здании рейхсканцелярии, рядом со старым кабинетом министров.

В любом случае мне было давно пора объединить под одной крышей все подчинявшиеся мне департаменты и подразделения, так как из-за моего отсутствия с мая сама работа и мое личное влияние на нее были явно недостаточными; за прошедшие годы я хорошо обучил глав различных департаментов, но во время моего отсутствия они были вынуждены полагаться в основном на переписку или телефонную связь со мной. Нельзя не отметить, что моя чисто оперативная роль, в союзе с фюрером и Йодлем, была наименьшей частью моих обязанностей и что, даже если мои министерские функции становились менее важными во время проведения военных компаний, а иногда и совершенно останавливались, они, тем не менее, по-прежнему возникали и отложенную работу нужно было наверстывать. Возникало много вопросов, которые невозможно было решить без моего согласия. Хотя я никогда не считал эту работу особенно обременительной, она не давала мне передышки: круглый год у меня не было ни выходных, ни праздников; я сидел за своим рабочим столом с раннего утра до поздней ночи. Я мог отдыхать только во время многочисленных перелетов и в поездках в специальном поезде фюрера – при условии, что он ничего от меня не требовал – и в различных командировках, в которые меня посылал фюрер, в Италию, Венгрию, Румынию, Болгарию и т. д.; когда я находился в дороге, никто не мог дозвониться до меня (несмотря на то что моя мобильная радиостанция принимала сигналы во время этих поездок). Очень часто самую трудную работу я брал с собой, поскольку тогда я мог уделить ей все свое внимание, что было совершенно невозможно сделать на службе, с бесконечными совещаниями и их неизбежными задержками.

В начале ноября 1940 г. в Берлин по просьбе фюрера прибыл русский министр иностранных дел Молотов, чтобы обсудить сложившуюся политическую обстановку. Я присутствовал при том, как фюрер принимал в рейхсканцелярии русских гостей; за церемонией приветствия последовал банкет в кабинете фюрера, на котором я сидел рядом с помощником Молотова, М. Деканозовым [советским послом], но не смог поговорить с ним, поскольку под рукой не было переводчика. Затем министр иностранных дел устроил банкет в своем отеле, где я вновь оказался рядом с М. Деканозовым. В этот раз при помощи переводчика мне удалось поговорить с ним на некоторые общие темы: я рассказал ему о моей поездке в Москву и о военных учениях, которые я видел в 1931 г., и задал ему пару вопросов о моих воспоминаниях об этом визите, так что между нами состоялся скорее вымученный разговор.

О политических переговорах между ними я ничего не слышал, за исключением единственного раза, когда меня вызвали присутствовать на прощальном визите русских к фюреру, который состоялся после последнего и, очевидно, самого важного совещания: естественно, я спросил у Гитлера об их результатах, и он ответил, что они были неудовлетворительными; даже при этих условиях он еще не решился готовиться к войне, поскольку прежде всего он хотел дождаться реакции Сталина в Москве. Тем не менее, мне сразу же стало ясно, что мы движемся к войне с Россией, но я не совсем уверен, что во время переговоров сам Гитлер приложил все старания, чтобы предотвратить это, поскольку это неизбежно повлекло бы за собой его отказ от отстаивания интересов Болгарии, Румынии и стран Балтии. Ясно, что Гитлер и здесь был абсолютно прав, поскольку через год или два, как только Сталин был бы готов напасть на нас, русские, несомненно, выдвинули бы новые требования; Сталин еще в 1940 г. был уже достаточно силен, чтобы осуществить свои намерения в Болгарии, в Дарданеллах и в финском вопросе; но наша победа над Францией всего за шесть недель разрушила все его планы, и теперь он хотел выиграть время. Я не рисковал бы выдвигать такую гипотезу, если бы наш превентивный удар по России в 1941 г. не показал их высокую степень готовности в подготовке к нападению на нас.

Конечно же можно только предполагать, что бы могло быть, если бы все вышло по-другому: даже если бы фортуна не была так благосклонна к нам, и Италия не стала бы ввязываться в войну, сохраняя свой благосклонный нейтралитет, если бы Гитлеру удалось хотя бы предотвратить их безответственное нападение на Грецию. Что бы произошло, если бы нам не нужно было оказывать помощь Италии в ее бессмысленной войне на Балканах? По всей видимости, в Югославии не произошло бы никакого бунта из-за попытки принудить ее вступить в войну на стороне врагов оси [31]31
  Альянс Германии, Италии и Японии. (Примеч. пер.)


[Закрыть], на радость Британии и Советскому Союзу. Насколько иначе все выглядело бы в России в 1941 г.: у нас была бы более сильная позиция, и прежде всего, мы бы не потеряли эти два месяца. Просто представьте себе: мы бы не оказались вмерзшими в лед и застрявшими в сугробах, при температуре минус сорок пять градусов, всего лишь в двадцати милях [32]32
  Около 40 км. (Примеч. пер.)


[Закрыть]от Москвы, безнадежно окруженной нами с севера, запада и юга в конце ноября, а получили бы еще два погожих месяца, прежде чем наступила бы эта дьявольски холодная погода – ничего подобного которой не случалось во все последующие зимы!

Насколько верным было высказывание, что с судьбой нельзя заключить постоянный союз! Самые страшные неопределенности ждут политиков и полководцев, идущих на риск; что и произошло, на мой взгляд, когда Югославия подписала в Вене документ о присоединении к тройственному союзу [оси]. Иначе нам бы пришлось принять совсем другое решение: любойценой добиваться мира с Англией и отказываться от плодов всех наших побед на тот момент. Но удовлетворило бы это Британию? После потери ее союзника, Франции, она вновь усиленно закидывала удочки в Москву. Ввиду ее традиционной политики противодействия наиболее мощной силе в Центральной Европе я никогда не поверю, что Британия когда-либо выпустила бы нас из ловушки, в которую она теперь загнала нас вместе со своими союзниками, американцами, уверенная в том, что и Москва поддержит ее.