355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Вильгельм Кейтель » Мемуары фельдмаршала. Победы и поражение вермахта. 1938–1945 » Текст книги (страница 6)
Мемуары фельдмаршала. Победы и поражение вермахта. 1938–1945
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 17:42

Текст книги "Мемуары фельдмаршала. Победы и поражение вермахта. 1938–1945"


Автор книги: Вильгельм Кейтель



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Генерал Адам, который был назначен главнокомандующим Западным фронтом, с радостью воспользовался этим удобным случаем, чтобы дать понять, что он хочет существенного увеличения своих явно недостаточных сил; какой главнокомандующий, в действительности, не поступил бы так, ведь войск никогда не бывает слишком много? Но он также взял на себя описание своего затруднительного положения в действительно резких выражениях и, кроме того, в своей специфической манере речи, которая никогда не была дипломатической.

Итогом стала новая вспышка Гитлера, который сразу отверг эти жалобы; это была весьма затруднительная ситуация, которая едва урегулировалась, когда Гитлер прервал речь генерала Адама грубым «Благодарю вас» и отпустил его. Я был вынужден остаться и выслушать его гневную тираду, что этот генерал сильно разочаровал его, и он должен будет удалиться; ему нет пользы от генералов, которые с самого начала не верят в свое задание. Мои протесты, что Адам имел в виду совсем не это, что он хотел только выявить проблемы, насколько возможно, и что он – один из наших самых компетентных генералов, были бесполезны; Браухичу он прочитал такую же нотацию, и этот выдающийся солдат был отправлен на пенсию.

Мы проехали вдоль границы в несколько долгих этапов. В нескольких местах Гитлер приказал придвинуть оборонительные сооружения вплотную к государственной границе, например, в Экс-ла-Шапель (Ахен), Саарбрюккене и т. д. Гитлер вмешивался везде лично, заявляя, что планы Генерального штаба были ошибочны и неправильно поняты.

В конце августа [точнее, с 27 по 29 августа 1938 г.] я сопровождал Гитлера в его второй поездке к Западному валу, теперь в стадии, близкой к завершению. Генерал фон Вицлебен сопровождал нас, получая многочисленные подробные инструкции по дальнейшим усовершенствованиям, которые тотчас же передавались Тодту в качестве приказов. Сухопутные силы теперь отвечали только за тактическую разведку и размещение точек, а также за проекты боевых укреплений. Эта поездка служила одновременно и второй цели: как устрашение для Франции.

Вскоре после поездки в Мюнхен мне стало совершенно ясно, что, пока Гитлер был вполне счастлив от политической победы, одержанной над Британией, он должен был воздерживаться от стратегического решения чехословацкой проблемы, поскольку его начальными намерениями было принудить Чехословакию к тесному военному альянсу с Великим Германским рейхом договорными обязательствами или, если первое окажется невозможным, силой оружия.

Так как становилось все более и более очевидно, что мирным способом победа над Чехословакией не предвидится, поскольку теперь она получила твердую поддержку европейских держав, в конце октября 1938 г. начал обретать очертания план по уничтожению этой страны, как вражеской, посредством вооруженных сил при первом же удобном случае. Чехословакия была уже весьма ослаблена потерей своих приграничных укреплений. Таким образом, к концу октября были изданы подготовительные директивы по поддержанию военной готовности до того времени, когда все политические требования будут – так или иначе – достигнуты, используя широко рекламируемую борьбу Словакии за независимость.

Таким образом, окончательное решение чешского вопроса было фактически отложено в долгий ящик, когда генерал Йодль оставил в конце октября пост в Верховном командовании, чтобы перейти в действующую армию на пост командующего артиллерийским соединением в Вене. Если бы у меня были хоть какие-то подозрения, что в ближайшем будущем начнется война, я никогда не позволил бы ему уйти таким образом. После несчастья, произошедшего с генералом фон Вибаном в марте и апреле, я решил продолжать без замещения Йодля в должности начальника оперативного штаба и передал его работу полковнику Варлимонту, главе департамента национальной безопасности, в близком содействии со мной.

Чешские приграничные фортификации [в перешедшей к нам области] пробудили большой интерес не только среди нас, солдат, но, как и следовало ожидать, также и Гитлера; они были построены по модели французской линии Мажино, под наблюдением французских инженеров-строителей. Мы были весьма удивлены мощью больших блокгаузов и пулеметных гнезд; некоторое количество испытательных выстрелов нашими стандартными артиллерийскими орудиями по укреплениям произошли в присутствии фюрера. Самым удивительным была продемонстрированная проникающая способность 88-миллиметровых зенитных орудий, способных насквозь пробить обычный бункер прямой наводкой с расстояния двух тысяч ярдов [12]12
  Примерно два километра. (Примеч. пер.)


[Закрыть]
, способность, которую фюрер требовал от них при проектировании; таким образом, он оказался прав, приказав использовать их подобным способом [13]13
  Далее в рукописи Кейтеля следует дополнительное описание строительства Западного вала, которое было опущено редактором. (Примеч. ред.)


[Закрыть]
.

В начале ноября 1938 г., после того как Верховному командованию было приказано переориентировать исследования Генерального штаба на повторное завоевание городов Данциг [ныне Гданьск] и Мемель, на случай, если обстановка будет благоприятствовать выполнению этого плана, я должен был проехать с инспекцией восточных фортификаций. Он [Гитлер] сказал мне, что хочет создать представление о мощи наших укреплений против Польши: чтобы никто не мог предположить, объяснил он, что данцигское дело – а возвращение Данцига в рейх было его неизменной мечтой – могло бы привести к конфликту с самой Польшей. Я попросил Браухича организовать эту инспекционную поездку и сказал, что речь не идет о его собственном участии в ней, поскольку он участвовал в двух предыдущих поездках на запад. Его манера отступать на задний план всякий раз, когда дело касалось избежания противоречий, или уклоняться от вовлечения в неподобающие споры давно была известна и не нравилась мне, потому что тогда они все нападали на меня и обвиняли в том, что я недостаточно отстаиваю интересы сухопутных сил.

Мое предчувствие более чем оправдалось; несмотря на то что генерал-инженер Ферстер храбро защищал то, что было достигнуто в значительной степени под его командованием на главных фортификационных работах на изгибах рек Одера и Варты, Гитлер не смог сказать ни о какой из них каких-либо теплых слов: эти громадные сооружения были «бесполезными ловушками для людей» без огневой мощи и только с одной или двумя жалкими маленькими пулеметными башнями и т. д. Окончательным итогом стало увольнение генерала Ферстера с его должности. Потребовались большие хлопоты и мое личное обращение к фюреру, чтобы он был назначен командиром 6-го армейского корпуса в Менстер.

Восточный вал так сильно занимал внимание Гитлера во время этой зимы, что некоторое время спустя он инспектировал Одерский фронт от Бреслау [ныне Вроцлав] до Франкфурта-на-Одере, только в этот раз без меня. В этот раз причиной его огорчения стали насыпные укрепления, потому что они были хорошо видны врагу с некоторого расстояния. В данном случае правота Гитлера впоследствии была доказана во время нашей французской кампании; чтобы разрушить любой французский бетонный бункер, видимый на противоположном берегу реки, требовалось только одно прямое попадание нашего 88-миллиметрового орудия.

Так или иначе, несмотря на все проблемы, созданные для военного министерства, усиленная работа на восточных фортификациях и особая роль Восточной Пруссии (которой я не буду здесь касаться) принесли всем нам успокоительное чувство, что нам уже не нужно исследовать возможность войны с Польшей в ближайшем будущем, при условии, конечно, что на нас не нападут. Естественно, даже Гитлер не исключал последнего варианта, поскольку всегда была вероятность, что поляки могут прийти на помощь Чехословакии.

При этих обстоятельствах весной 1939 г. возникла новая директива ОКБ «О развертывании и боевых действиях»; фактически, она служила только для оборонительныхцелей, если бы Польша, поддерживаемая и подстрекаемая западными державами, предприняла против нас действия, либо из-за данцигской проблемы, либо в связи с ней.

Ради исторической точности я должен повторить, что эта директива была исключительно оборонительногохарактера. Я уверен, что Браухич уже подтвердил это на даче свидетельских показаний.

С моим назначением на должность начальника ОКБ я перестал быть свободным человеком: всякая свобода распоряжаться своим временем или заняться семейными делами должна была смениться моей постоянной зависимостью от Гитлера и его непредсказуемых требований ко мне. Как часто мне приходилось прерывать мои и без того короткие выходные в Хельмшероде или поездки на охоту в Померанию, чтобы прибыть к нему, чаще из-за его мелкой прихоти, чем из-за какого-либо существенного повода. Хотя мне легко предоставлялись отпуска, но поездки фюрера из штаб-квартиры в Берлин совершенно безжалостно отменяли их, и меня вызывали вновь. Была ли в этом отчасти моя собственная вина из-за моего сильно развитого чувства долга, или это происходило потому, что служба адъютантов Гитлера не решалась притормозить эти требования, я не знаю; к сожалению, я никогда не знал, что «висело в воздухе», пока не прибывал. Обычно происходило что-то, в чем разобраться мог только я, и, как правило, в этом не было ничего привлекательного.

Разве мне выпадало когда-нибудь хоть несколько свободных часов, чтобы я мог провести их с женой и детьми? Мирной жизни для меня уже не было, хотя еще и не началась война, привязавшая меня к штабу. Моя жена переносила все это с поразительным спокойствием. Каким мужем и отцом я мог быть для нее и наших детей, приходя домой нервным и раздраженным, каким я был теперь постоянно? Теперь, когда мы уже не считали каждую копейку и когда могли брать билеты в театр каждую неделю и позволить себе некоторую роскошь, у меня не было на это времени. Я был привязан к своему рабочему столу почти каждый вечер, с трудом продвигаясь сквозь горы работы, накапливающейся за день. Я часто приходил домой смертельно усталым и сразу же проваливался в сон.

Кроме всего этого, я ощущал ответственность теперь не только за Хельмшерод и мою замужнюю сестру в Веркирхе, но так же и за детей Бломберга: теперь, когда их отец был за границей, у них не было никого, кроме меня.

Вначале Бломберг писал мне регулярно, часто с многочисленными просьбами, которые я с радостью выполнял. Через несколько недель после его отъезда я получил от него телеграмму из Италии: «Срочно отправь ко мне моего сына Акселя с паспортом и иностранной валютой на дорожные расходы, чтобы обсудить со мной жизненно важное дело».

Я вызвал к себе его сына – он служил лейтенантом в военно-воздушных силах – и отправил его к отцу. Вернулся он восемь дней спустя и передал мне письмо от отца, написанное после долгого разговора с ним. В этом письме он просил меня сообщить Гитлеру, что он хочет разойтись со своей женой, хотя он сделает это, только если фюрер вновь вернет ему свое расположение и восстановит на службе. Я попросил фюрера самого прочитать это письмо, как я и предполагал, он сразу же отверг подобное условие, напомнив, что он уже приказывал ему немедленно расторгнуть этот брак. Тогда Бломберг отверг это, пояснив, что для него это невыполнимое требование, сказал Гитлер, поэтому каждый должен следовать своим собственным путем, и время невозможно повернуть назад. Хотя я очень деликатно сообщил об этом Бломбергу, он потом всегда считал, что это я добился отказа Гитлера из чистого эгоизма, чтобы сохранить мою должность начальника Верховного командования. Я узнал все это только потом от Акселя Бломберга. Моим собственным заверениям в обратном он не поверил, и, хотя и не по моей вине, в наших до сих пор дружеских отношениях возникло растущее напряжение.

Свадьба наших детей [Карла Хейнца Кейтеля и Доротеи фон Бломберг] состоялась в мае. Я замещал обоих отцов и после венчания устроил свадебный банкет в главном зале военного министерства, в то время как сама предсвадебная вечеринка проходила в нашем собственном доме, весьма частным образом.

Ганс Георг блестяще сдал выпускные экзамены пасхальной сессии 1938 г. в своей летной школе, но учителя оценили его характер и поведение выше, чем его знание древних языков, которые были одним из его самых слабых мест. Когда он принял решение покинуть дом и стать солдатом, моя жена пережила это очень тяжело; теперь она большую часть времени оставалась одна, поскольку обе наши дочери делали собственную карьеру. Нора работала дома по вечерам, а Эрика любила ходить на вечеринки, в театры и кино, и у нее был обширный круг друзей.

Хотя все разнообразные официальные приемы были интересны для моей жены и меня, но они все-таки входили в служебные обязанности и отнимали у нас много вечеров, которые, будь у нас свобода выбора, мы бы провели совсем иначе; но все это теперь было неотъемлемо связано с моей работой. Мы не завели дружеских отношений ни с семьями высокопоставленных руководителей государства, ни с семьями партийных лидеров, не говоря уже о дипломатическом корпусе. Нужно было либо выезжать на приемы, либо самим принимать официальных гостей, а это происходило только по необходимости. Моя жена пользовалась репутацией мастера держать свой рот на замке и оставаться в тени; говорили, что я был «скользкий как угорь», и вскоре все прекратили всякие попытки пообщаться со мной. Для дипломатов я был скучным и непонятным, как сфинкс, в противоположность своему предшественнику Рейхенау, который любил играть первую скрипку в этом специфическом оркестре.

В феврале 1939 г. махинации чехов начали усиливаться: пресса все чаще и чаще публиковала сообщения о приграничных конфликтах и произволах против немецких меньшинств в Богемии и Моравии. В Прагу были посланы официальные ноты, и наш посол [Фридрих Айзенгольц] был вызван в Берлин вместе с нашим военным атташе полковником Туссеном.

Фюрер неоднократно повторял, что он терпел это столько, сколько смог, и больше мириться с этим не намерен. Я понимал, что так называемая зачистка остатка Чехословакии приближается. Несмотря на то что, когда я спросил у фюрера, он не высказал ни своих окончательных намерений, ни сообщил мне какой-либо даты, я предпринял необходимые меры, чтобы знать, что военное министерство будет точно готово в случае необходимости произвести быстрое и внезапное вторжение. В моем присутствии фюрер позвонил Браухичу, обсудил все более невыносимое положение немецких меньшинств в Чехословакии и объявил, что он принял решение о военном вмешательстве, которое он называет «операцией усмирения»; это безусловно не требует какого-либо воинского призыва более того, чем это предусматривалось приказами осени 1938 г. Поскольку мы, солдаты, – и даже я – ничего не знали о дипломатических инициативах между Прагой и Берлином, кроме того, что нам сообщил наш военный атташе, мы вынуждены были только строить предположения; мы ожидали дипломатических сюрпризов, чему мы были свидетелями уже несколько раз до этого.

Я делал ставку на «мартовские иды»: не считая 1937 г., это с 1933 г. всегда было датой, на которую Адольф Гитлер назначал свои действия. Было ли это чистым совпадением или суеверием? Я склонен верить в последнее, да и Гитлер сам часто намекал на это.

Действительно, 12 марта [1939 г.] сухопутные войска и военно-воздушные силы получили предварительный приказ быть готовыми к возможному вторжению в Чехословакию в шесть часов утра 15 марта; до этого войска должны были не приближаться к границе ближе чем на шесть миль [14]14
  Около 10 км. (Примеч. пер.)


[Закрыть]
. Никто из нас, военных, не знал, какие обстоятельства должны были стать поводом для этого нападения.

Когда я в полдень 14 марта прибыл в рейхсканцелярию к фюреру для получения его распоряжений вооруженным силам, готовность которых на следующий день была обеспечена в соответствии с его приказами, он просто кратко напомнил мне, что президент Гаха вчера объявил о желании приехать для переговоров по этому кризису и он ожидает его прибытия в Берлин этим вечером. Я попросил его разрешения немедленно предупредить военное министерство, что в связи с этими обстоятельствами вторжение должно быть отсрочено на некоторое время. Гитлер решительно отверг мое предложение и объяснил, что бы ни случилось, он по-прежнему планирует вступить в Чехословакию на следующий день – каким бы ни был итог переговоров с чешским президентом. Там не менее, мне было приказано находиться в его распоряжении с девяти часов этого вечера в рейхсканцелярии, для того чтобы я мог передать в военное министерство и Верховному командованию военно-воздушными силами его исполнительный приказ о начале вторжения.

Я прибыл в рейхсканцелярию чуть раньше девяти часов вечера; Гитлер как раз поднялся из-за обеденного стола, и его гости собрались в гостиной посмотреть фильм «Ein hoffnungsloser Fall» («Безнадежный случай»). Гитлер пригласил меня сесть рядом с ним, поскольку Гаха не должен был прибыть раньше десяти часов. При сложившихся обстоятельствах я чувствовал себя совершенно не на месте; через восемь или десять часов должен был произойти первый обмен выстрелами, и я был сильно встревожен.

В десять часов [министр иностранных дел] Риббентроп объявил о прибытии Гахи во дворец Бельвю; фюрер ответил, что он собирается дать этому пожилому господину пару часов, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок; он пошлет за ним в полночь. Мне было совершенно непонятно, почему он так поступил. Была ли это преднамеренная, политическая дипломатия?

Гаха, конечно, не мог знать, что после наступления сумерек этим вечером, 14 марта, подразделение личной гвардии фюрера СС «Адольф Гитлер» уже вторглось на Моравско-Остравский выступ, чтобы защитить новый сталелитейный завод в Витковице от захвата поляками; нам еще не докладывали, как прошла эта операция.

В полночь прибыл Гаха, в сопровождении министра иностранных дел [Чехословакии] и чешского советника посольства в Берлине [Мастны]. Они были приняты Гитлером и присутствовавшей большой группой лиц в рабочем кабинете фюрера в новом здании рейхсканцелярии. Геринг присутствовал тоже. После вступительной беседы, во время которой Гаха разразился многословным описанием своих успехов на государственной службе в Австрии, – ситуация, которую из-за душевной сумятицы я вновь не смог полностью осмыслить, – Гитлер прервал его, сказав, что из-за столь позднего часа он вынужден перейти прямо к политическим вопросам, которые и послужили причиной приезда Гахи. Нас попросили выйти. Дважды я был вынужден вмешаться в переговоры этих политиков (по-моему, не считая их, присутствовали только Риббентроп и Хевель, который должен был вести протокол). В первый раз я должен был передать короткую записку о том, что личная гвардия фюрера без единого выстрела заняла Витковиц; Гитлер прочитал это и удовлетворенно кивнул. Во второй раз нужно было предупредить о том, что время уходит; армия запрашивала окончательное решение, выступать ей или нет. Меня грубо отослали, заявив, что еще только два часа и приказ будет отдан до четырех.

Спустя некоторое время Геринг и я были вновь вызваны к Гитлеру. Все эти господа стояли вокруг стола, и Гитлер говорил Гахе, что тот должен решить, что же он намерен делать; Кейтель может подтвердить, что наши войска уже на марше и будут переходить границу в шесть часов, и только он – Гаха – один может решить, прольется ли кровь или его страна будет оккупирована мирно. Гаха попросил отсрочку, чтобы позвонить своему правительству в Прагу, и спросил, не могли бы ему предоставить телефонную линию для связи с ними. Может быть, Гитлер подумает о том, чтобы остановить продвижение войск? Гитлер отказался. «Я подтверждаю, – сказал он, – что теперь это уже невозможно, поскольку наши войска уже подошли к границе». Прежде чем я успел открыть рот, Геринг заявил, что военно-воздушные силы появятся над Прагой на рассвете, и теперь он уже не может изменить этого; и Гахе решать, будет бомбардировка или нет. Под таким сильнейшим давлением Гаха сказал, что он хочет избегнуть кровопролития любой ценой, и, повернувшись ко мне, спросил, как он может связаться с его гарнизонами и погранвойсками и предупредить их о германском вторжении и чтобы он мог запретить им открывать огонь.

Я предложил немедленно подготовить для него телеграмму об этом, адресованную всем его командирам и во все штабы гарнизонов, и отправить в Прагу. Когда я составил ее, Геринг забрал ее у меня и проводил Гаху к телефону, где его соединили с Прагой. Я подошел к Гитлеру и попросил его подписать прямой исполнительный приказ военному министерству, который содержал бы четкое распоряжение не открывать огня, в таком же тоне, как и эти указания для чешской армии; если все-таки будут признаки сопротивления, то необходимо немедленно предпринимать попытки переговоров, а оружие должно использоваться как крайняя мера.

Этот приказ дошел до сухопутных сил в три часа, что оставляло целых три часа на его доведение до мест. Для наших солдат это имело огромное значение; Браухич и я позднее признались друг другу, какое облегчение мы ощутили после этого. Тем временем Гаха продиктовал свои распоряжения в Прагу, и я увидел его совершенно измученного в приемной кабинета фюрера, и доктор Моррель суетился вокруг него. Я почувствовал чрезвычайную жалость к этому пожилому человеку и подошел к нему, чтобы заверить его, что я уверен, что с германской стороны не будет ни одного выстрела, поскольку такой приказ уже подписан, и я не сомневаюсь, что чешская армия будет соблюдать прекращение огня и приказы не предпринимать попыток сопротивления. Тем временем два министра иностранных дел составляли протокол соглашения, подписание которого последовало на новой встрече в кабинете Гитлера.

После того как военное министерство – я думаю, это был сам Браухич, – подтвердило мне, что все приказы подписаны, я доложил об этом Гитлеру и спросил, могу ли я уйти; я должен был явиться к нему заранее на следующее утро, чтобы сопроводить его к специальному поезду. Я приказал подполковнику Цейтцлеру из оперативного штаба ОКБ сопровождать меня в поездке к чешской границе; дальнейших распоряжений для меня не поступало, поскольку за общее руководство оккупацией отвечало военное министерство, чьи доклады к фюреру Цейтцлер должен был собирать и конспектировать для меня время от времени.

От границы мы поехали с большим конвоем автомашин по широкой дороге в Прагу; вскоре мы проехали мимо шедших маршем колонн нашей армии. Было холодно и уныло, и снежная метель заметала грязный лед, и мобильным колоннам с их грузовиками и орудиями приходилось преодолевать чудовищные препятствия на своем пути, особенно всякий раз, когда наш конвой хотел обогнать их.

Мы достигли окраин Праги, когда уже сгустились сумерки, вместе с первыми частями войск, и, эскортируемые мобильной группой, направились в Градчаны, где мы должны были разместиться. В этом городе для нас купили холодный ужин, поскольку с собой мы ничего не взяли: холодная пражская ветчина, булочки, масло, сыр, фрукты и пльзенское пиво; это был единственный раз, когда я увидел, как Гитлер выпил самую маленькую кружку пива. Вкус показался нам чудесным.

Комнату для ночевки мне пришлось разделить со своим адъютантом, но это было компенсировано мне на следующее утро сказочно прекрасным видом Праги, который я запомнил со времен моего медового месяца. Пропагандистский парад немецких военно-воздушных сил над Прагой, запланированный на 16 марта, пришлось отменить из-за тумана.

Около полудня Гитлер принял чешское правительство и получил от них декларацию лояльности; их возглавлял президент Гаха, который добрался до своего президентского дворца на специальном поезде из Берлина всего через несколько часов после нас и узнал, что фюрер уже устроился в другом крыле резиденции президента.

Кроме разнообразных официальных приемов и торжественной церемонии, посвященной декларации протектората 16-го числа, на которую я был вызван, чтобы представлять вооруженные силы, у Гитлера не было времени для меня, за исключением тех моментов, когда он получал короткие отчеты, присылаемые нашим военным министерством. Большую часть дня я чувствовал себя совершенно ненужным, все говорили о политике, и я из принципа не участвовал в этом.

17 марта с военным эскортом мы поехали в Вену через Брюн. Мы остановились в Брюне, чтобы посмотреть удивительно прекрасное старое здание муниципалитета, которое произвело на меня особенно яркое впечатление своим древним конференц-залом, освещенным канделябрами. В добавление к толпе любопытных туристов несколько тысяч местных немцев высыпали на рыночную площадь и устроили жуткий гомон. Под их восторженные приветствия фюрер устроил смотр германскому почетному караулу, выстроившемуся на площади.

Наша автомобильная поездка закончилась этим вечером в Вене, после проезда через всю Чехословакию; в Вене бурные аплодисменты марта 1938 г. перед отелем «Империал» повторились вновь. Внизу в вестибюле я встретил барона фон Нейрата, которого вызвал фюрер, чтобы назначить на должность протектора Богемии и Моравии; я узнал об этом у самого Нейрата, и у меня возникло ощущение, что он совсем не находит подобное зрелище поучительным.

В Вену прибыла делегация нового правительства независимого словацкого государства, состоящая из президента Тисо, министра внутренних дел Дурчанского и Туки, который одновременно был и министром иностранных дел, и министром обороны. Фюрер решил, что фон Риббентроп будет составлять с ними Договор об охраняемой территории, а я должен буду составлять военные параграфы, на которых он основывается. Риббентроп и я встретили словацкую группу поздним вечером – уже приближалась полночь – в офисе, прикрепленном к резиденции гаулейтера [наместника на оккупированных территориях] Вены. В соответствии с полученными мною от Гитлера инструкциями я обрисовал цели и значимость «охраняемой территории», которая должна была быть оккупирована немецкими войсками, так, как Гитлер сам показал мне на карте: она включала в себя приграничную полосу шириной от двенадцати до пятнадцати миль [15]15
  От 20 до 25 км. (Примеч. пер.)


[Закрыть]
, уходящую на словацкую территорию вдоль чешской границы по обеим сторонам долины р. Ваг, и включала большой военный полигон и новую подземную оружейную фабрику, управлявшуюся бывшим Чехословацким государством.

Мне было нелегко оправдать требования наших вооруженных сил по суверенным военным правам и размещению здесь контингента армии и воздушных сил в глазах этих господ (которые, вероятно, осознавали значение этой приграничной полосы для их собственной национальной обороны), и было нелегко убедить их, что все это делалось для защиты самой Словакии. Тем не менее, я должен был быть готовым натолкнуться на протесты словаков, возникавшие в ходе их многословных и зачастую критических требований, чтобы удовлетворить их, и, хотя их не удалось убедить полностью, я добился их одобрения. Решение вопроса я отношу на счет, в первую очередь, старого Туки, который боготворил фюрера и помог устранить недоверие других двух министров.

В то время как Риббентроп стал составлять этот договор со словаками, я поехал обратно в гостиницу доложить о своих успехах Гитлеру; я сообщил ему, что эти господа чрезвычайно приветствовали бы возможность их приема лично Гитлером; сначала он категорически отказался, сказав, что уже далеко за полночь и, кроме того, он устал. Но поскольку я обещал Тисо и Туке, что я организую им такую аудиенцию, я настоял, чтобы он встретился со словаками хотя бы на десять минут, и он наконец согласился. Риббентроп, конечно, долго не приходил, из-за чего аудиенция в результате состоялась в два часа утра и закончилась через четверть часа, после того как фюрер смог развеять некоторые их последние опасения. Охранная зона была обещана нам, и этой же ночью фон Риббентроп и эти господа подписали договор [16]16
  В рукописи Кейтеля далее следует описание поездки обратно в Берлин, через Бреслау, которое было опущено редактором.


[Закрыть]
.

День рождения фюрера [20 апреля] в 1939 г. праздновали, как обычно, с большим военным парадом после утреннего приема для высших военных командиров. Парад продолжался более трех часов, – великолепное представление, в котором участвовали все три рода вооруженных сил, а также войска СС. По особой просьбе Гитлера были показаны наши новейшие среднекалиберные установки, тяжелые самоходные орудия, сверхсовременные зенитные орудия, освещенные прожекторами части военно-воздушных сил и так далее, а в это время эскадрильи истребителей и бомбардировщиков с ревом пролетали в вышине в направлении с востока на запад [вдоль Бранденбургского шоссе] со стороны Бранденбургских ворот. Президент Гаха, сопровождаемый рейхспротектором фон Нейратом, был самым почетным гостем фюрера, ему были оказаны все почести как главе государства; был созван весь дипломатический корпус [17]17
  В рукописи Кейтеля далее следует подробное описание его семейных проблем, связанных с делами его поместья в Хельмшероде, главным образом с реставрацией часовни в поместье; последнее является примером стойкости религиозных убеждений фельдмаршала и религиозных возражений, несмотря на враждебное отношение Гитлера к двум самым большим христианским религиям. Опущено редактором.


[Закрыть]
.

Мои надежды на передвижку вооруженных сил после решения чешской проблемы для их фундаментальной организационной перестройки, которую им так торжественно и так часто обещали, были обречены остаться несбывшимися. Армия – это не средство для импровизации: формирование офицерского и унтер-офицерского корпуса и их обучение, а также внутреннее укрепление – вот единственные принципы, на которых могла быть построена армия, какая была у нас в 1914 г. Вера Гитлера, что национал-социалистическое учение может быть использовано для компенсации основного недостатка способностей – другими словами, военной проницательности, – доказала свою иллюзорность. Никто не может отрицать, что в фанатичном исступлении можно творить чудеса, но так же, как в 1914 г. в Лангемарке студенческие полки были глупо обречены истекать кровью, элитные войска СС заплатили огромную цену человеческими жизнями с 1943 г., и все без пользы. Что им действительно было нужно, так это полностью укомплектованный офицерский корпус, но он к тому времени уже был принесен в жертву, без надежды на его восстановление.

Уже в апреле 1939 г. я все чаще стал объектом для замечаний Гитлера, что польская проблема настоятельно требует решения: какая трагедия, говорил он, что коварный старый маршал Пилсудский – с которым он мог подписать пакт о ненападении – умер так преждевременно; но то же самое могло произойти и с ним, Гитлером, в любое время. Поэтому ему нужно было как можно скорее постараться принять решение этой невыносимой для будущего Германии ситуации, когда Восточная Пруссия территориально отрезана от остального рейха; он больше не мог откладывать это дело или передать его своему преемнику. Теперь вы видите, добавил Гитлер, как здравая политика зависит от жизни одного человека: теперешние правители Польши были совсем не склонны следовать по установленному маршалом пути, как стало совершенно ясно из разговора с польским министром иностранных дел [полковником] Беком. Бек, сказал Гитлер, возлагает надежды на помощь Англии, несмотря на то что нет ни малейших сомнений, что Британия не имеет экономического интереса в этих всецело внутренних делах Германии, у нее не было и жизненно важного политического интереса. Британия уберет свою протянутую к Польше руку, как только она увидит нашу решимость устранить это последствие диктатаВерсаля, положение, которое, в конце концов, просто невыносимо. Он не хочет войны с Польшей за Данциг или за коридор, но тот, кто хочет мира, должен готовиться к войне: такова основа любой удачной дипломатии.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю