Текст книги "Измена. На острие боли (СИ)"
Автор книги: Виктория Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)
ГЛАВА 13
Александр Время: Настоящее, 23 декабря 2025
Есть места, куда невозможно приехать готовым.
Сколько бы ты ни готовился – слова, которые скажешь, слёзы, которые сдержишь, лицо, которое сохранишь – всё рассыпается. В прах. В пепел. В ничто.
Тюремное кладбище при ИК-7 было именно таким местом.
Мы ехали четыре часа. Москва – Нижний – дальше, по разбитым дорогам, мимо деревень с покосившимися заборами, мимо лесов, укутанных снегом. Декабрьское солнце висело низко, холодное и равнодушное.
Оксана молчала всю дорогу. Смотрела в окно, на проносящиеся пейзажи. Я не мешал. Есть молчание, которое нельзя нарушать.
За нами – грузовик. Памятник. Белый мрамор, ангел с опущенными крыльями. Я заказал его три недели назад – лучшие мастера, срочная работа, деньги не имели значения.
Деньги никогда не имели значения.
Только – поздно понял.
Ворота колонии – те же, через которые она выходила три месяца назад. Ржавые, с облупившейся краской. За ними – серые стены, колючая проволока, бараки.
Её ад. Пятнадцать лет.
– Не смотри так, – сказала она.
– Как?
– С жалостью. Я не хочу жалости.
– Это не жалость. Это...
Я не закончил. Не знал – что.
Боль? Вина? Ужас от того, что она пережила – пока я жил в особняке, ел в ресторанах, спал в мягкой постели?
Всё вместе.
Нас пропустили. Специальное разрешение – от начальника колонии, от кого-то выше. Деньги решают всё. Даже доступ к мёртвым.
Дорога вела за периметр. Поле, берёзы, тишина. И – ряды. Бесконечные ряды деревянных колышков с номерами.
Сектор для некрещёных.
Я остановил машину. Вышел.
Холод ударил в лицо – злой, декабрьский. Снег хрустел под ногами. Тишина – такая плотная, что давила на уши.
Здесь лежали дети.
Нерождённые, мертворождённые, умершие в первые часы. Дети заключённых – тех, кому не повезло родить за решёткой.
Мой сын – среди них.
Алексей Александрович Воронов. Шестнадцать минут жизни. Колышек номер сто сорок семь.
Оксана шла впереди.
Уверенно, не сбиваясь. Она помнила дорогу. Конечно – помнила. Наверное, видела её во сне каждую ночь.
Я шёл за ней. Смотрел на её спину – прямую, напряжённую. На её волосы – платиновые, короткие. На её руки – сжатые в кулаки.
Она не плакала.
Ещё нет.
Ряд сто сорок. Сто сорок пять. Сто сорок шесть.
Сто сорок семь.
Она остановилась.
Я – рядом.
Колышек.
Почерневший, покосившийся. Номер – вырезан ножом, почти стёрся от времени и непогоды. Вокруг – снег, мёрзлая земля, тишина.
Вот и всё.
Вся жизнь моего сына – колышек с номером.
Меня скрутило. Ноги подкосились, я упал на колени – прямо в снег, прямо перед этим жалким куском дерева.
– Прости, – прошептал я. – Прости меня, сынок.
Слова – пустые, бессмысленные. Он не слышит. Никогда не слышал.
Он не знал моего голоса. Не знал моего лица. Не знал, что у него есть отец – который где-то там, далеко, живёт свою жизнь, пока его мать рожает в тюремной больнице.
– Я не знал, – говорил я. – Клянусь – не знал. Мне сказали, что мама умерла. Что ты умер вместе с ней. Я хоронил пустую урну. Плакал над ней. Приносил цветы.
Голос срывался. Слёзы текли – горячие, солёные, замерзали на щеках.
– Но это – не оправдание. Я должен был проверить. Должен был приехать. Должен был – быть там. С вами. Рядом.
Рука нашла колышек. Я сжал его – старое дерево, холодное, мёртвое.
– Прости. Если можешь. Если – там, где ты сейчас – умеют прощать.
Оксана стояла рядом.
Молча. Не двигаясь.
Я поднял голову. Посмотрел на неё.
Её лицо – мокрое от слёз. Она плакала – беззвучно, не вытирая. Слёзы текли по щекам, замерзали на подбородке.
– Он был красивым, – сказала она. – Ты бы гордился.
– Расскажи мне. Ещё раз. Всё, что помнишь.
Она закрыла глаза.
– Серые глаза. Твои. Курносый нос. Мой. Ямочка на подбородке. Твоя. Пальцы – длинные, тонкие. Как у пианиста.
Я слушал. Впитывал каждое слово.
– Он не плакал, когда родился. Только смотрел. Как будто запоминал. Как будто знал, что времени мало.
– Шестнадцать минут.
– Шестнадцать минут. Я считала потом. Каждую секунду – в голове. Девятьсот шестьдесят секунд. Вся его жизнь.
Она опустилась рядом со мной. На колени, в снег.
– Я рассказывала ему сказку. Про воробья и великана. Не успела закончить.
– Расскажи сейчас.
Она посмотрела на меня. В её глазах – боль, и что-то ещё. Что-то, похожее на благодарность.
– Жил-был маленький воробей, – начала она. – Он был совсем один – ни мамы, ни папы, ни гнезда. Но однажды он встретил великана...
Её голос дрожал. Но она продолжала.
– Великан был большой и сильный. Он взял воробья в ладони и сказал: ты теперь мой. Я буду защищать тебя. Всегда.
– И что случилось потом?
– Потом... – она замолчала. – Потом великан потерял воробья. Не специально – просто отвлёкся. И воробей упал. И разбился.
Тишина.
– Но это – не конец, – сказала она. – Это я придумала только сейчас.
– Какой конец?
– Великан нашёл воробья. Слишком поздно – но нашёл. И плакал над ним. И обещал – никогда больше не терять. Никого.
Я взял её руку. Сжал – крепко, отчаянно.
– Никогда, – сказал я. – Больше – никогда.
Рабочие установили памятник к полудню.
Белый мрамор сиял на фоне серого неба. Ангел – маленький, с опущенными крыльями – склонил голову. На постаменте – золотые буквы:
«Алексей Александрович Воронов 3 мая 2010 Шестнадцать минут жизни. Вечность любви. Мы помним тебя, сынок»
Я стоял и смотрел.
На имя, которое он носил шестнадцать минут. На дату, которая была единственной в его жизни. На слова, которые ничего не могли изменить.
Но – были нужны.
Ему. Ей. Мне.
– Красиво, – сказала Оксана.
– Недостаточно.
– Ничего не было бы достаточно. Но это – хорошо.
Она достала из кармана что-то маленькое. Положила к подножию памятника.
Фотография. Снимок УЗИ. Маленькое пятно на сером фоне.
– Единственное, что осталось, – сказала она. – Я носила её с собой. Все пятнадцать лет.
Я достал своё. Ромашки – белые, простые. Её любимые. Теперь – его тоже.
– Я буду приезжать, – сказал я. – Каждый месяц. Каждую неделю. Сколько понадобится.
– Мы будем приезжать, – поправила она.
Я посмотрел на неё.
– Вместе?
– Вместе.
Знаете, что такое прощание?
Не расставание – это про живых. Прощание – это про мёртвых.
Это когда ты стоишь над могилой и понимаешь: всё. Больше не будет. Ни первых шагов, ни первых слов, ни первого «папа». Ни школы, ни выпускного, ни свадьбы.
Только – камень с именем. И память, которая болит.
Мы стояли перед памятником – долго, молча. Снег падал – мягкий, белый. Укрывал ангела, буквы, ромашки.
– Я хотела его назвать в честь тебя, – сказала она вдруг. – Александр. Но потом передумала.
– Почему?
– Потому что он – не ты. Он – свой. Отдельный. Алёша.
– Алёша, – повторил я. Имя – мягкое, тёплое на губах.
– Так я его звала. Когда он был внутри. Разговаривала с ним каждый день. Рассказывала сказки, пела песни. Он толкался в ответ.
– Ты была хорошей матерью.
– Шестнадцать минут. Этого мало, чтобы быть – хорошей.
Я повернулся к ней. Взял за плечи. Заставил смотреть мне в глаза.
– Ты была лучшей матерью, какой могла быть. В тех условиях. В том аду. Ты дала ему любовь. За шестнадцать минут – больше любви, чем некоторые получают за целую жизнь.
Её глаза – мокрые, огромные. В них – боль, и надежда, и что-то ещё.
– Ты правда так думаешь?
– Да.
– Почему?
– Потому что вижу тебя. Какая ты – после всего. Сломанная, но – целая. Разбитая, но – собранная. Ты выжила. Ради него. Ради памяти о нём.
Она не ответила. Просто – шагнула ко мне. Прижалась – лбом к моей груди.
Я обнял её.
Крепко, молча.
Снег падал на нас. Ангел смотрел с памятника – каменными глазами, полными вечной печали.
Мы уехали к вечеру.
Солнце садилось за лесом – красное, холодное. Тени ложились на снег – длинные, синие.
Оксана молчала. Смотрела в окно – на проносящиеся деревья, на поля, на небо.
– Спасибо, – сказала она вдруг.
– За что?
– За памятник. За то, что приехал. За... за всё.
– Это меньшее, что я мог сделать.
– Нет. Это – много. Больше, чем я ожидала.
Я посмотрел на неё. На её профиль – чёткий, красивый. На её губы – сжатые, но не жёсткие.
– Что ты ожидала?
– Не знаю. Когда я выходила из колонии – думала, что ты будешь защищаться. Отрицать. Обвинять меня.
– Я не знал правды.
– Это неважно. Многие – не знают. И всё равно защищаются. Потому что признать – больнее.
– Я устал от лжи, – сказал я. – Пятнадцать лет – хватит.
Она повернулась ко мне.
– Я тоже устала. От ненависти, от мести, от боли. Хочу – просто жить. Без груза.
– Получится?
– Не знаю. Но хочу попробовать.
Я протянул руку. Она взяла – медленно, осторожно.
Наши пальцы переплелись.
Первый раз за пятнадцать лет – мы держались за руки.
Как тогда. Как раньше. Как в другой жизни.
Москва встретила нас огнями.
Город готовился к Новому году – ёлки на площадях, гирлянды на фасадах, толпы людей с пакетами подарков. До праздника – неделя.
Неделя.
Семь дней – чтобы закончить старое. Начать новое.
Или – попытаться.
Я отвёз её домой. В ту квартиру в Хамовниках, которая стала её убежищем.
– Зайдёшь? – спросила она.
– Если позволишь.
– Позволю.
Квартира изменилась.
Фотографии со стены – исчезли. Досье, папки, схемы – убраны. Только – обычная мебель, обычные вещи. Обычная жизнь.
– Я разобрала, – сказала она. – Вчера. Решила – хватит.
– Хватит?
– Жить прошлым. Месть, ненависть, война – всё это держало меня на плаву. Но теперь... теперь оно тянет на дно.
Она села на диван. Устало, тяжело.
– Суд будет. Твоя мать, Крашевские, Элина – они ответят. Но это – не месть. Это – справедливость. Разница.
– Какая?
– Месть – это когда ты хочешь, чтобы другим было больно. Справедливость – когда хочешь, чтобы всё было правильно.
Я сел рядом.
– Ты стала мудрой.
– Я стала старой. Сорок лет через месяц. Почти всю жизнь – за решёткой.
– Ты не старая.
– Я чувствую себя древней. Как будто прожила сто лет.
Я взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал – костяшки пальцев, ладонь, запястье.
Шрам – белый, тонкий – под моими губами.
– Ты – выжила, – сказал я. – Это важнее, чем возраст.
Она смотрела на меня. Молча, долго.
– Зачем ты это делаешь?
– Что?
– Всё это. Памятник, поездку, слова. Зачем?
– Потому что люблю тебя.
Тишина.
– Это... – она замолчала. Подбирала слова. – Это нельзя так просто сказать. После всего.
– Знаю. Но это правда. Я любил тебя – тогда. Потом – думал, что потерял. И любил – мёртвую. Пятнадцать лет. А теперь – ты живая. И я люблю тебя – живую.
– Я не та, что была.
– Я тоже. Мы – другие. Но любовь – та же.
Её глаза – блестят. Слёзы? Или – что-то ещё?
– Я не знаю, как это – любить, – сказала она. – Разучилась. За эти годы.
– Научимся заново.
– Вместе?
– Вместе.
Она положила голову мне на плечо.
Как раньше. Как тогда. Как в той жизни, которую у нас украли.
Я обнял её. Прижал к себе.
И чувствовал – впервые за пятнадцать лет – что живу.
Знаете, что такое второй шанс?
Не повторение – это невозможно. Не возврат – этого не бывает.
Второй шанс – это когда ты стоишь на пепелище и решаешь: строить или уходить.
Мы решили строить.
Не на старом фундаменте – он отравлен. На новом. Из нового материала. С новыми правилами.
Медленно. Осторожно. Шаг за шагом.
До Нового года – неделя.
Семь дней – чтобы закончить прощание.
Семь дней – чтобы начать жизнь.
Семь дней – чтобы поверить: чудеса бывают.
Даже для таких, как мы.
Даже после всего.
ГЛАВА 14
Оксана / Александр (чередуется) Время: 31 декабря 2025 – 1 января 2026
ОКСАНА
Есть дни, которые меняют всё.
Не постепенно, не по капле – сразу. Одним ударом сердца, одним вздохом, одним словом. Вчера – одна жизнь, сегодня – другая.
Тридцать первое декабря было таким днём.
Москва за окном – сияла. Гирлянды, ёлки, фейерверки, которые начинались задолго до полуночи. Город прощался со старым годом – шумно, радостно, пьяно.
А я сидела в ванной комнате своей квартиры и смотрела на две полоски.
Две.
Полоски.
Руки дрожали так, что тест едва не упал в раковину. Я перечитывала инструкцию – раз, другой, третий. Может, ошибка? Брак? Неправильный результат?
Купила ещё три. Разных производителей.
Все – положительные.
Я опустилась на холодный кафельный пол. Прижала колени к груди. Смотрела на эти полоски – и не могла дышать.
Беременна.
Снова.
Через пятнадцать лет – снова.
Как это случилось – я знала.
Три недели назад. После поездки на кладбище. Мы приехали ко мне, сидели до рассвета, разговаривали. О прошлом, о будущем, о том, что было и что могло бы быть.
А потом – он поцеловал меня.
Не так, как под яблоней – осторожно, неуверенно. По-настоящему. С голодом, который копился пятнадцать лет.
Я не остановила его.
Не хотела останавливать.
Ночь была долгой. Мы заново узнавали друг друга – тела, которые изменились, шрамы, которых не было раньше, седину, морщины, следы времени.
И всё равно – это был он. Мой. Единственный.
Тот, кого я любила. Ненавидела. Потеряла. Нашла.
Мы не думали о последствиях. Не предохранялись. В сорок лет – какая разница? Шансы минимальны.
Но – две полоски.
Чудо? Наказание? Испытание?
Я не знала.
АЛЕКСАНДР
Она позвонила в шесть вечера.
– Приезжай. Нужно поговорить.
Её голос – странный. Не холодный, не тёплый. Другой.
– Что случилось?
– Приезжай.
Связь оборвалась.
Я бросил всё. Недописанные письма, недоделанные дела, недопитый виски. Выбежал из квартиры – той, которую снял после ухода от Элины. Прыгнул в машину.
Москва – в пробках. Праздничных, безнадёжных. Все ехали куда-то – к родным, к друзьям, к застольям.
Я – к ней.
Дорога заняла час. Шестьдесят минут – думать о худшем. Она передумала? Уезжает? Не хочет больше видеть меня?
Каждый вариант – как удар под дых.
Я не переживу – если потеряю её снова. Не теперь. Не после всего.
Она открыла дверь – бледная, с красными глазами.
– Что случилось?! – я схватил её за плечи. – Ты плакала?
– Нет. Да. Не знаю.
– Оксана, ты меня пугаешь.
Она отстранилась. Пошла в комнату. Я – за ней.
На столе – тесты. Четыре штуки. Все – с двумя полосками.
Я смотрел на них. Не понимал.
– Что это?
– Ты знаешь, что это.
Знал. Конечно – знал. Просто не мог поверить.
– Ты... беременна?
– Да.
Мир остановился.
Закрутился.
Взорвался.
– Как?! Когда?!
– Три недели назад. Ты – единственный. Других не было.
Она стояла передо мной – напряжённая, испуганная. Ждала – реакции, слов, приговора.
– Я... – голос сорвался. – Я не знаю, что чувствовать.
– Радость? Страх? Ужас?
– Всё вместе. И – ничего.
Тишина.
– Мне сорок лет, – сказала она. – Поздно. Опасно. После того, что было...
– Алёша.
– Да. Его сердце – врождённое. Может повториться.
– Или – нет.
– Или – нет. Но риск...
Я подошёл к ней. Взял за руки.
– Ты хочешь этого ребёнка?
Она молчала. Долго, мучительно.
– Не знаю, – прошептала наконец. – Боюсь. Боюсь хотеть.
– Почему?
– Потому что в прошлый раз – хотела. Всем сердцем. И – потеряла.
Слёзы текли по её щекам. Я вытирал их – ладонями, губами.
– Это – другой раз. Другие обстоятельства. Другие мы.
– А если...
– Нет «если». Мы справимся. Вместе.
ОКСАНА
Он держал меня.
Крепко, надёжно. Как тогда – в другой жизни. Как я мечтала – все эти пятнадцать лет.
– Я рядом, – говорил он. – Слышишь? Каждый день, каждую ночь. Каждый визит к врачу, каждое обследование. Ты не будешь одна. Никогда больше.
Я плакала.
Не от страха – от облегчения. От того, что он здесь. Что не сбежал. Что сказал – «вместе».
– А если ребёнок... – я не могла закончить.
– Тогда мы справимся с этим тоже. Вместе. Но пока – не думай о плохом. Думай о хорошем.
– О каком хорошем?
Он отстранился. Посмотрел мне в глаза.
– О том, что у нас будет семья. Настоящая. Та, которую у нас украли пятнадцать лет назад.
Семья.
Слово – забытое, страшное, желанное.
– Я не умею, – сказала я. – Быть семьёй. Никогда не было.
– Научимся. Оба. С нуля.
Он опустился на колени. Передо мной – во второй раз за эти недели.
– Оксана. Я любил тебя – всегда. Даже когда думал, что ненавижу. Даже когда верил, что ты мертва. Ты – единственная женщина, которая была – моей. По-настоящему.
Его руки – на моих. Тёплые, живые.
– Выходи за меня. Снова. По-настоящему.
Я смотрела на него. На этого человека, который причинил мне столько боли. Который – сам страдал не меньше.
– Мы уже женаты, – сказала я. – Формально. Развода не было.
– Тогда – обновим. Клятвы, кольца, всё. Как в первый раз. Только – лучше.
– Почему – лучше?
– Потому что теперь мы знаем. Цену потери. Цену лжи. Цену правды. Мы – не те дети, которые женились пятнадцать лет назад. Мы – взрослые. Битые. Но – живые.
АЛЕКСАНДР
Она молчала.
Долго – целую вечность. Я стоял на коленях, держал её руки и ждал.
Ждал приговора. Жизни или смерти.
– Да, – сказала она наконец.
Одно слово. Тихое, почти неслышное.
– Что?
– Да. Выйду. Снова. По-настоящему.
Я вскочил. Подхватил её – на руки, как тогда, когда носил через порог нашей первой квартиры.
– Саша! Поставь! Я тяжёлая!
– Не тяжелее, чем пятнадцать лет назад.
– Я постарела!
– И я. Мы – подходящая пара.
Она смеялась. Сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё – смеялась.
Первый раз за долгое время – я слышал её смех.
Тот самый. Который помнил. Который снился.
Мой воробей.
Мой.
Наконец-то – мой.
ОКСАНА
Мы встретили Новый год вдвоём.
Без телевизора, без шампанского, без оливье. Просто – сидели у окна, смотрели на фейерверки и держались за руки.
– Двадцать шестой год, – сказала я. – Странно звучит.
– Будущее.
– Да. Будущее.
За окном – Москва взрывалась салютами. Люди кричали, пели, поздравляли друг друга.
А мы – молчали.
Потому что слова – не нужны. Когда рядом – тот, кто понимает без слов.
– Боишься? – спросил он.
– Да. А ты?
– До ужаса.
– Тогда мы – подходящая пара.
Он засмеялся. Обнял меня – крепко, так, что я чувствовала его сердце. Оно билось быстро, громко.
Как моё.
Как – наверное – то маленькое, которое только начинало биться внутри.
– С Новым годом, воробей.
– С Новым годом, великан.
Он замер.
– Ты помнишь.
– Всё помню. Каждый день, каждое слово, каждый поцелуй. Память – единственное, что у меня было. Там.
– Теперь – у тебя есть больше.
– Да. Теперь – есть.
АЛЕКСАНДР
Куранты пробили двенадцать.
Первого января две тысячи двадцать шестого года – мы целовались.
Долго, медленно. Не с голодом – с нежностью. С обещанием, которое не нужно произносить вслух.
Я буду рядом.
Всегда.
Что бы ни случилось.
– Нам нужно к врачу, – сказала она, когда мы оторвались друг от друга. – Как можно скорее.
– Завтра. Сегодня – отдыхаем.
– Я не смогу уснуть.
– Тогда будем не спать – вместе.
Мы легли на диван – она, прижавшись ко мне, я – обнимая её. Как раньше. Как тогда, в нашей маленькой квартире, когда мир был простым.
Мир не стал проще. Но – стал другим.
Лучше?
Не знаю.
Настоящим – точно.
ОКСАНА
Я не спала.
Лежала, слушала его дыхание – ровное, глубокое. Он уснул – впервые за недели, наверное. Спокойно, без кошмаров.
А я – думала.
О ребёнке, который рос внутри. О том, каким он будет. О том, что может пойти не так – и что может пойти правильно.
Страх никуда не делся. Он был – как фон, как шум города за окном. Постоянный, привычный.
Но рядом с ним – появилось другое.
Надежда.
Маленькая, хрупкая. Как тот ребёнок, который был – Алёша. Как тот, который будет – если повезёт.
– Я постараюсь, – прошептала я. Не ему – себе. Или – тому, кто слушает. Если слушает. – Постараюсь быть хорошей матерью. На этот раз – по-настоящему.
Рука легла на живот. Плоский ещё, обычный. Но – внутри.
Жизнь.
Новая.
Наша.
АЛЕКСАНДР
Утро первого января – серое, снежное.
Я проснулся от её взгляда. Она сидела рядом, смотрела на меня.
– Доброе утро.
– Доброе, – она улыбнулась. Мягко, почти нежно. – Ты храпишь.
– Не храплю.
– Храпишь. Но – тихо. Терпимо.
Я рассмеялся. Притянул её к себе.
– Привыкай.
– Уже.
Мы лежали – молча, обнявшись. За окном – просыпалась Москва. Медленно, лениво, похмельно.
– Нужно позвонить Марго, – сказала она. – Рассказать.
– И моему юристу. Развод с Элиной – нужно ускорить.
– И врачу.
– И врачу.
Список дел – длинный. Но – другой. Не про месть, не про разрушение.
Про строительство.
– С чего начнём? – спросила она.
– С завтрака. Ты должна нормально есть.
– Я не голодна.
– Неважно. Теперь – ешь за двоих.
Она закатила глаза. Но – улыбалась.
Моя Оксана. Моя жена. Мать моего ребёнка – погибшего и будущего.
Моя.
ОКСАНА
Мы позавтракали в маленьком кафе за углом.
Единственном открытом – первого января. Пустом, тихом. Официантка – сонная, с остатками новогоднего макияжа – принесла кофе и блины.
Я не пила кофе. Саша – тоже, за компанию.
– Нужно придумать имя, – сказал он вдруг.
– Рано.
– Почему?
– Потому что... – я замолчала. Потому что страшно? Потому что – вдруг?
– Потому что примета?
– Да.
– Тогда – не будем. Пока. Но потом – вместе.
Вместе.
Это слово – как заклинание. Он повторял его снова и снова. Как будто боялся – что я не верю.
Я не верила.
Ещё нет.
Но – хотела.
Знаете, что такое прощение?
Не забвение – я уже говорила. Не оправдание.
Прощение – это когда ты решаешь отпустить. Не ради того, кто причинил боль. Ради себя. Чтобы освободить место – для чего-то нового.
Я не простила его – полностью. Может, никогда не прощу. Но – отпустила. Ненависть, гнев, жажду мести. Отпустила – как воздушный шар. Смотрела, как он улетает – всё выше, всё дальше.
И чувствовала – как становится легче.
Впервые за пятнадцать лет – лёгкость.
Странное, забытое чувство.
АЛЕКСАНДР
Вечером – мы поехали к Алисе.
Она жила с Элиной – пока. Но – знала правду. Всю. Я рассказал ей – сам, лично. Без прикрас, без оправданий.
Она плакала. Кричала. Ненавидела меня – какое-то время.
Потом – простила.
Дети умеют прощать – лучше взрослых.
– Папа, – она открыла дверь. – С Новым годом.
– С Новым годом, малыш.
Она посмотрела за моё плечо. На Оксану, которая стояла рядом.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, Алиса.
Пауза – неловкая, тяжёлая.
– Можно войти? – спросил я.
– Мамы нет. Она у бабушки.
– Знаю. Я хотел – познакомить вас. По-настоящему.
Алиса посмотрела на Оксану. Долго, изучающе.
– Вы – та женщина, которую мама...
– Да.
– И вы – прощаете её?
Оксана молчала. Думала.
– Нет, – сказала наконец. – Не прощаю. Но – не хочу мстить. Это разные вещи.
Алиса кивнула. Медленно, серьёзно.
– Заходите.
ОКСАНА
Мы сидели втроём – в гостиной дома, который когда-то был его. С Элиной.
Странное чувство – быть здесь. Среди вещей женщины, которая уничтожила мою жизнь.
Но – Алиса.
Она смотрела на меня – большими карими глазами. Не его глаза – чужие. Но – добрые.
– Папа рассказывал, – сказала она. – Про вашего сына. Про Алёшу.
– Да.
– Мне жаль.
Два слова. Простых, искренних.
Меня прошило насквозь. Эта девочка – ребёнок моей врагини – сочувствовала мне.
– Спасибо.
– Ему было бы – сколько? Как мне?
– Да. Четырнадцать.
– Может, мы бы дружили.
Слёзы – снова. Я не могла их остановить.
– Может.
Она встала. Подошла ко мне. И – обняла.
Просто так. Без слов, без объяснений.
Я обняла её в ответ.
Чужой ребёнок. Дочь женщины, которую я ненавидела.
Но – невинный. Чистый. Добрый.
– Мне нужна будет помощь, – сказала я. – Скоро.
– Какая?
Я посмотрела на Сашу. Он кивнул.
– У меня будет ребёнок. Брат или сестра – для тебя.
Лицо Алисы – изменилось. Удивление, радость, страх – всё вместе.
– Правда?!
– Правда.
– Это... это здорово! Я всегда хотела – сестру. Или брата.
Она обняла меня снова. Крепче, радостнее.
И я поняла: может, всё будет хорошо.
Может – справимся.
АЛЕКСАНДР
Мы уехали поздно.
Алиса махала из окна – счастливая, взволнованная. Она приняла новость – как подарок. Не как угрозу.
– Она – хорошая девочка, – сказала Оксана.
– Да.
– Несмотря на мать.
– Дети – не копии родителей. Они – сами по себе.
– Знаю.
Мы ехали по ночной Москве. Город – притихший, уставший от праздника. Редкие машины, пустые улицы.
– Куда теперь? – спросила она.
– Домой.
– К тебе или ко мне?
– К нам.
Она посмотрела на меня.
– У нас нет общего дома.
– Будет. Завтра – начнём искать. Большой. С детской комнатой. С садом. С яблоней.
– Почему с яблоней?
– Потому что под яблоней – я понял, что люблю тебя. Снова. По-настоящему.
Она улыбнулась. Мягко, нежно.
– Ты – сентиментальный дурак.
– Знаю. Но – твой.
– Мой.
Она взяла мою руку. Сжала – крепко, уверенно.
И я понял: всё будет хорошо.
Не идеально. Не просто. Не без боли.
Но – хорошо.
Потому что – вместе.
Знаете, что такое счастье?
Не праздник – это мгновение. Не эйфория – это химия.
Счастье – это когда ты едешь по ночному городу, держишь за руку человека, которого любишь, и знаешь: впереди – жизнь. Настоящая, полная, твоя.
Пятнадцать лет – я был мёртв. Ходил, дышал, работал – но не жил.
Теперь – живу.
Впервые за долгое время.
С ней. Ради неё. Для неё.
И для того, кто растёт внутри неё.
Наш второй шанс.
Наше чудо.
Наше будущее.
С Новым годом.
С новой жизнью.
С новой любовью.
КОНЕЦ
