Текст книги "Измена. На острие боли (СИ)"
Автор книги: Виктория Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
ГЛАВА 11
Александр Время: Настоящее, декабрь 2025
Есть вещи, которые нельзя простить.
Я думал об этом, пока ехал к матери. Москва за окном – декабрьская, предпраздничная, увешанная гирляндами и огнями. Люди спешили по улицам с пакетами подарков, дети смеялись, снег падал крупными хлопьями.
А я ехал убивать.
Не буквально. Хотя – кто знает.
Рублёвка. Особняк, который я купил ей десять лет назад. Белые колонны, кованые ворота, охрана. Дом, достойный королевы.
Королевы лжи.
Охранник открыл ворота, не спрашивая. Я вошёл – без звонка, без предупреждения. Швырнул дверь так, что она ударилась о стену.
– Мать!
Мой голос – рёв раненого зверя. Он прокатился по мраморному холлу, отразился от стен, от потолка, от хрустальной люстры.
– Сашенька? – её голос сверху. С лестницы. – Что случилось?
Она спускалась – медленно, величественно. Шёлковый халат, жемчуг на шее, причёска – волосок к волоску. Семьдесят лет, а выглядит на пятьдесят. Деньги творят чудеса.
Но не со мной.
Я смотрел на неё – и видел чудовище. Впервые за всю жизнь – видел то, что она есть.
– Она жива, – сказал я.
Мать остановилась. На середине лестницы, рука на перилах.
– Кто?
– Не играй со мной. Оксана. Моя жена. Мать моего сына. Она – жива.
Пауза.
Долгая, тягучая. Я видел, как работает её мозг. Как она просчитывает варианты, ищет выход, готовит ложь.
– Сашенька, ты нездоров. Сядь, я вызову врача...
– Не смей!
Я ударил кулаком по стене. Боль прошила руку – острая, отрезвляющая.
– Не смей мне врать! Я видел её! Говорил с ней! Она рассказала – всё!
Лицо матери изменилось. Маска упала – на секунду, не больше. Но я увидел. Страх. Настоящий, животный страх.
– Это невозможно, – сказала она. – Она умерла...
– Нет. Ты – врала. Пятнадцать лет – врала. Свидетельство о смерти, урна с прахом, могила – всё ложь!
– Саша...
– Сколько писем?!
Она вздрогнула.
– Что?
– Сколько писем она написала мне?! Сколько ты сожгла?!
Тишина.
Мать стояла на лестнице – белая, как мрамор под её ногами. Руки сжимали перила так, что побелели костяшки.
– Отвечай!!!
– Сто сорок три.
Три слова. Тихих, мёртвых.
Меня качнуло. Я схватился за стену, чтобы не упасть.
Сто сорок три письма.
Сто сорок три дня, когда она ждала меня. Верила в меня. Любила меня.
И я не получил – ни одного.
– Почему?
Мой голос – чужой. Хриплый, надломленный.
– Почему ты это сделала?
Мать спустилась. Медленно, держась за перила. Села в кресло в холле – тяжело, как старуха.
– Ради тебя, – сказала она. – Всё – ради тебя.
– Ради меня?!
– Да. Она была – никто. Детдомовка, нищета, грязь. Ты заслуживал лучшего.
– Я любил её!
– Любовь проходит. Деньги, положение, репутация – остаются.
Я смотрел на неё. На женщину, которая родила меня. Вырастила. Воспитала.
На чудовище в человеческой коже.
– Ты уничтожила мою жизнь, – сказал я. – Нашу жизнь. Моего сына.
– Какого сына?
– Алёшу. Он родился в тюремной больнице. Прожил шестнадцать минут. Умер у неё на руках – потому что там не было нормального оборудования!
Лицо матери не изменилось. Ни тени сожаления, ни тени вины.
– Я не знала про ребёнка.
– Не знала?! Или – не хотела знать?!
– Какая разница? Ребёнок детдомовки...
Я ударил.
Не её – стену рядом. Кулак прошёл сквозь гипсокартон, застрял в перекрытии. Боль – острая, разрывающая – пронзила руку.
– Это был мой сын!!! Мой!!! Воронов!!! С моей кровью, с моими глазами, с моим именем!!!
Мать смотрела на меня – холодно, оценивающе.
– Ты истеришь, – сказала она. – Как в детстве.
– Нет. Не как в детстве. В детстве я плакал, когда ты забирала игрушки. Теперь – ты забрала мою жизнь.
Я выдернул руку из стены. Кровь текла по пальцам, капала на мраморный пол.
– Рассказывай, – сказал я. – Всё. С самого начала. И если соврёшь хоть слово...
– Что? Ударишь меня?
– Нет. Отправлю в тюрьму. В ту же колонию, где сидела она. Посмотрим, как тебе понравится.
Её глаза расширились.
– Ты не посмеешь...
– Посмею. Не сомневайся.
Она рассказала.
Всё – с самого начала.
Как ненавидела Оксану. С первого дня, с первой встречи. Детдомовка, нищета, грязь под ногтями – в её доме, рядом с её сыном, на её месте.
Как нашла союзницу – Элину Крашевскую. Девочку из хорошей семьи, с нужными связями, с правильной кровью.
Как они разработали план. Эдуард Крашевский помог – его люди в прокуратуре, его деньги, его связи. Подделать подписи, открыть счета, подбросить улики – дело техники.
Как организовали арест. Четвёртого января – когда я был в Питере. Специально. Чтобы я не успел вмешаться.
Как показывали мне доказательства. Подписи, счета, фотографии с «любовником» – постановочные, с нанятым актёром.
Как сжигали письма. Каждое утро – новый конверт. Каждое утро – огонь в камине.
Как организовали фальшивую смерть. Когда узнали, что она родила и ребёнок умер – поняли: это шанс. Эдуард подкупил администрацию колонии. Врач выписал свидетельство о смерти роженицы. Урну с чужим прахом прислали мне. Оксану перевели в другой барак – под другим именем, под другим номером. Документы уничтожили. Для всего мира – она умерла.
– Сто сорок три, – повторила она. – Я считала письма.
– Зачем?!
– Чтобы знать, когда она сломается. Когда перестанет писать.
Меня вывернуло. Буквально – я едва добежал до туалета.
Моя мать. Моя родная мать. Считала письма – как охотничьи трофеи. Ждала, когда жертва сдохнет.
– Одно я сохранила, – сказала она, когда я вернулся.
– Что?
– Последнее. На память.
Меня затрясло.
– Где оно?
– В кабинете. В сейфе.
– Открывай.
Сейф – в стене за картиной. Классика. Мать набрала код – пальцы дрожали, она ошиблась дважды.
Дверца открылась.
Внутри – документы, деньги, драгоценности. И – конверт. Жёлтый, помятый, с тюремным штампом в углу.
Я взял его. Руки тряслись так, что не мог вскрыть.
– Дай.
Мать протянула ножницы. Я обрезал край.
Внутри – листок. Тетрадный, в клетку. Её почерк – знакомый, любимый, забытый.
Я начал читать.
«Саша, любимый мой.
Сорок третий день. Сорок третье письмо. Ты не отвечаешь. Я не знаю почему. Может, письма не доходят? Может, ты не получаешь их?
Сегодня приходила твоя мать. Показала газету – ты с Элиной. «Новая пара сезона». Сказала, что ты подал на развод. Что знаешь про мои измены.
Саша, я не изменяла тебе. Никогда. Ни разу. Даже мыслью. Ты – единственный мужчина, которого я любила. Единственный, которого буду любить.
Если ты читаешь это – знай: я не крала денег. Не подписывала тех бумаг. Меня подставили – кто и зачем, не знаю. Но я невиновна. Клянусь тебе – всем, что у нас есть. Было.
Алёша толкается. Сильно, как будто знает что-то. Он вырос – я чувствую. Скоро родится. Здесь, в тюрьме, без тебя.
Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я не жалею. Ни о чём. Ни о нашей встрече, ни о нашей любви, ни о нашем сыне. Ты дал мне всё, о чём я мечтала – дом, семью, любовь. Пусть ненадолго – но это было.
Если ты решил уйти – я пойму. Не прощу, но пойму. Ты человек, ты ошибаешься, ты веришь тем, кого любишь.
Только знай: я буду ждать. Здесь, там, везде. Буду ждать – пока дышу.
Твоя Оксана. Твой воробей.
P.S. Если когда-нибудь встретишь нашего сына – расскажи ему про меня. Расскажи, что мама любила его. Больше жизни».
Я не помню, как оказался на полу.
Просто – стоял, читал, а потом – сидел на коленях, прижимая письмо к груди.
Её голос. Её слова. Её любовь – живая, настоящая, неубитая.
Сорок третий день. Она ещё верила. Ещё ждала. Ещё любила.
А я – женился на другой.
– Саша...
Голос матери – где-то далеко. В другом измерении.
– Уходи.
– Что?
– Уходи из моей жизни. Навсегда.
Я поднял голову. Посмотрел на неё – на женщину, которая родила меня.
– Ты мне больше не мать. С этой минуты – ты мне никто.
– Ты не можешь...
– Могу. И сделаю. Завтра мои юристы лишат тебя всего – этого дома, денег, акций компании. Ты останешься ни с чем.
– Саша! Я – твоя мать!
– Нет. Моя мать умерла. Пятнадцать лет назад. Когда сожгла первое письмо.
Я встал. Ноги не держали – но я встал.
– Документы о заговоре – у меня. Доказательства подлога, показания свидетелей, финансовые следы. Всё.
Лицо матери – серое, осунувшееся.
– Откуда?..
– Оксана собирала. Пятнадцать лет. В тюрьме – много времени для расследований.
– Саша, пожалуйста...
– Я дам тебе выбор. Первый – ты признаёшь вину публично. Пресс-конференция, заявление, полное раскаяние. Может быть, тогда – условный срок.
– А второй?
– Второй – суд. С полным набором обвинений. И колония – та же, где сидела она. Посмотрим, как тебе понравятся нары.
Она смотрела на меня – с ужасом, с ненавистью, с непониманием.
– Ты выбираешь её. Эту... детдомовку. Вместо родной матери.
– Да, – сказал я. – Выбираю. Потому что она – человек. А ты – нет.
Я повернулся к выходу.
– Саша! – её крик за спиной. – Саша, подожди!
Я не обернулся.
Дверь закрылась за мной.
Навсегда.
Я сидел в машине – долго, не знаю сколько. Смотрел на письмо в руках.
Её почерк. Знакомый, любимый. Круглые буквы, завитушки на «д» и «б». Так она писала мне записки – когда мы жили вместе. «Ушла за молоком». «Люблю тебя». «Жду к ужину».
Я помнил каждую. Хранил – в коробке, в шкафу. Элина нашла однажды, хотела выбросить. Я не дал.
Не всё потеряно. Не всё уничтожено.
Но – почти.
Сто сорок три письма. Сто сорок три дня надежды, которую я убивал – молчанием, отсутствием, предательством.
Как с этим жить?
Как смотреть ей в глаза?
Я поехал к ней.
Не домой – к Марго. Оксана была там, я знал.
Дверь открыла Марго. Посмотрела на меня – на окровавленную руку, на лицо, на письмо.
– Она здесь?
– Да.
– Можно войти?
Пауза.
– Это не мне решать.
Голос за её спиной:
– Пусти его.
Оксана. Мирослава. Моя жена.
Я вошёл.
Она стояла у окна – тёмный силуэт на фоне ночного города. Обернулась, когда я подошёл.
– Ты был у неё.
– Да.
– И?
Я протянул письмо.
– Она хранила одно. На память. Как трофей.
Оксана взяла. Развернула. Прочитала – быстро, глазами скользя по строчкам.
– Сорок третий день, – сказала она. – Последнее.
– Я не получил ни одного.
– Знаю.
– Я не знал, что ты ждёшь. Что любишь. Что...
– Знаю.
Тишина.
Она смотрела на меня – этими глазами, которые я не узнавал и узнавал одновременно. Холодные снаружи. Горячие внутри.
– Я отрёкся от неё, – сказал я. – Навсегда. Завтра мои юристы начнут процесс. Она ответит – за всё.
– А Крашевские?
– Тоже. У меня есть доказательства. Ты собрала – я добью.
Она кивнула. Медленно, принимая.
– Хорошо.
– Оксана...
– Мирослава.
– Оксана, – повторил я. – Ты – Оксана. Моя жена. Мать моего сына. И мне плевать, сколько масок ты надела за эти годы. Под ними – ты. Та, которую я любил. Которую предал. Которую – потерял.
Я опустился на колени.
Перед ней – во второй раз за эти дни. Я, который никогда не вставал на колени. Ни перед кем.
– Я не прошу прощения, – сказал я. – Знаю – не заслужил. Но я прошу шанс. Один. Последний. Доказать, что могу быть другим. Что готов – на всё.
Она смотрела на меня сверху вниз.
В её глазах – боль, гнев, усталость. И что-то ещё. Что-то, чему я боялся давать имя.
– Встань, – сказала она.
Я встал.
– Ты сломал мне жизнь, – сказала она. – Не один – вместе с ними. Но – сломал. Это не забывается.
– Знаю.
– Я не уверена, что смогу простить. Когда-нибудь.
– Знаю.
– Но... – она замолчала. Отвернулась к окну. – Но я готова попробовать.
Сердце остановилось. Потом – рвануло с места.
– Что?
– Попробовать. Не простить – не сейчас. Но – идти дальше. Вместе.
– Почему?
Она обернулась.
– Потому что ненависть меня не греет. Пятнадцать лет – холодно. Хочу – тепла.
Я шагнул к ней. Осторожно, как к дикому зверю.
– Можно?
Она кивнула.
Я обнял её. Крепко, отчаянно. Прижал к себе – как не прижимал пятнадцать лет.
Она – позволила.
Не обняла в ответ – но позволила.
И это – больше, чем я заслужил.
Знаете, что такое надежда?
Не мечта – реальность. Не фантазия – возможность.
Надежда – это когда ты стоишь на краю пропасти, смотришь вниз, в черноту – и видишь свет. Далёкий, слабый, может – обманчивый.
Но – свет.
Я стоял, обнимая женщину, которую потерял. Которую нашёл. Которую – может быть, просто может быть – не потеряю снова.
До Нового года – двадцать пять дней.
Двадцать пять дней – чтобы разрушить империю лжи.
Двадцать пять дней – чтобы построить что-то новое.
На пепле старого.
Из пепла – свет.
ГЛАВА 12
Элина Время: Настоящее, середина декабря 2025
Я знала, что этот день придёт.
Где-то глубоко, в той части сознания, которую мы прячем от самих себя, – я знала. Пятнадцать лет ложь держалась на ниточках, на шёпотах, на молчании тех, кто знал правду.
Ниточки рвутся.
Всегда.
Рано или поздно.
Я сидела в своей галерее – среди картин, которые стоили миллионы, среди белых стен, которые я выстроила по кирпичику. Моя империя. Моя жизнь. Моя ложь.
Телефон зазвонил в три часа дня.
– Элина Эдуардовна? – голос незнакомый, официальный.
– Да.
– Следственный комитет. Вам необходимо явиться для дачи показаний. Завтра, девять утра. Адрес продиктую.
Трубка выскользнула из пальцев.
Я смотрела на неё – на полу, среди осколков моей жизни – и чувствовала, как мир рушится.
Первый звонок – отцу.
– Папа. Меня вызывают в Следственный комитет.
Молчание. Долгое, тяжёлое.
– Знаю, – сказал он. – Меня тоже.
– Что происходит?!
– Воронов. Он... он всё знает.
Кровь отхлынула от лица. Я схватилась за стол, чтобы не упасть.
– Как?!
– Она жива, Элина. Оксана. Она вернулась. И она – рассказала ему.
Мир остановился.
Закрутился.
Рухнул.
– Это невозможно, – прошептала я. – Зинаида говорила... свидетельство о смерти... прах...
– Подделка. Всё – подделка. Она отсидела срок и вышла. Два месяца назад.
Два месяца.
Мирослава Веснина. Партнёр Александра. Женщина с холодными глазами и пустой биографией.
Это была она.
Всё это время – она.
Рядом с моим мужем. В моей галерее. В моей жизни.
Меня вывернуло – прямо там, в кабинете, на дорогой ковёр.
Второй звонок – Александру.
Он не ответил.
Третий. Четвёртый. Пятый.
Молчание.
Я набрала Зинаиду.
– Да? – голос старухи – надломленный, чужой.
– Это правда?! Оксана жива?!
Пауза.
– Да.
– Почему ты не сказала мне?!
– Потому что сама узнала недавно. Александр приезжал. Он... – её голос сорвался. – Он отрёкся от меня.
Отрёкся.
От родной матери.
Ради неё. Ради детдомовки. Ради женщины, которую мы уничтожили.
– Что нам делать?! – закричала я.
– Не знаю.
– Как – не знаешь?! Ты всегда знала! Ты придумала этот план! Ты!
– План провалился, Элина. Пятнадцать лет назад нужно было убить её по-настоящему. Я была слишком мягкой.
Связь оборвалась.
Я стояла посреди галереи – среди картин, среди красоты, среди лжи – и понимала: всё кончено.
Страх пришёл позже.
Не испуг – тот мгновенный, острый. Не тревога – та фоновая, привычная.
Настоящий страх – тот, что ползёт по позвоночнику, когда видишь, как твоя жизнь рассыпается на осколки. Медленно, неотвратимо. И не можешь ничего сделать. Только смотреть. Только ждать.
Я боялась.
Впервые за пятнадцать лет – по-настоящему.
Не Следственного комитета – его можно купить. Не суда – судьи продаются. Не тюрьмы – даже там можно устроиться.
Я боялась её.
Оксаны.
Женщины, которую мы сломали. Которая выжила. Которая вернулась.
Что она хочет? Денег? Мести? Крови?
Всё вместе – наверное.
И я не знала, как остановить её.
Вечером – домой.
Особняк в Барвихе. Мой дом. Наш дом – с Александром, с Алисой.
Но когда я вошла – поняла: это больше не мой дом.
Его вещей – не было. Шкаф в спальне – полупустой. Кабинет – разобран. Даже запах его одеколона – исчез, как будто выветрили.
– Папа уехал, – голос за спиной.
Алиса.
Моя дочь. Четырнадцать лет. Стоит в дверях, смотрит на меня – большими карими глазами.
– Когда?
– Утром. Сказал – временно. Но я видела чемоданы.
Чемоданы.
Он ушёл. От меня. К ней.
– Мама, что происходит?
Я не знала, что ответить.
Как объяснить четырнадцатилетней девочке, что её мать – преступница? Что её отец – не её отец? Что вся её жизнь – ложь от первого дня до последнего?
– Ничего, милая. Папе нужно время.
– Время для чего?
– Для... разобраться.
Она смотрела на меня. Не верила. Дети – они чувствуют ложь. Особенно – ту, в которой выросли.
– Это из-за той женщины? Мирославы?
Меня прошило холодом.
– Откуда ты знаешь это имя?
– Я встречала её. В книжном. Она была... странная. Смотрела на меня, как будто знает что-то.
Она знает.
Всё – знает.
Про меня. Про Алису. Про ложь, на которой построена наша семья.
– Иди к себе, – сказала я. – Мне нужно подумать.
– Мама...
– Иди!
Она ушла. Обиженная, напуганная.
А я осталась – одна, в пустом доме, с пустой жизнью.
Ночью – бессонница.
Я лежала в постели – огромной, холодной – и думала.
Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет я жила с человеком, который любил другую. Спала с ним, ела с ним, растила ребёнка – не его ребёнка – и каждый день видела: он – не здесь. Не со мной.
Он ходил на её могилу. Носил её кольцо. Шептал её имя во сне – я слышала, не раз.
А я – терпела.
Потому что любила его? Или потому что боялась потерять то, что украла?
Не знаю.
Теперь – не важно.
Она вернулась. Живая, холодная, с пятнадцатью годами ненависти в глазах.
И забрала его обратно.
Как будто я – была временной. Арендатором в её доме. Заместителем на её месте.
Пятнадцать лет – и ничего.
Ни любви, ни благодарности, ни сожаления.
Только – уход. Молча, без объяснений.
Как будто я – не заслуживаю даже слов.
Утром – Следственный комитет.
Серое здание, серые коридоры, серые лица. Я сидела в кабинете следователя – молодого, с жёсткими глазами – и слушала.
– Элина Эдуардовна, вам предъявляется обвинение в соучастии в организации заведомо ложного обвинения, подлоге документов и незаконном лишении свободы.
Слова – как удары. Каждое – в цель.
– Это ошибка, – сказала я. – Мой адвокат...
– Ваш адвокат может присутствовать. Но доказательства – неопровержимы.
Он положил на стол папку. Толстую, с закладками.
– Показания свидетелей. Финансовые документы. Переписка между вами, вашим отцом и Зинаидой Вороновой. Всё – задокументировано.
Я смотрела на папку. На пятнадцать лет моей жизни – сжатые в бумагу и чернила.
– Откуда это?
– От потерпевшей. Оксана Александровна Воронова. Она собирала доказательства – всё время заключения. Через людей на воле – бывших заключённых, их родственников. Кто-то работал в домах ваших семей. Кто-то имел доступ к почте. Кто-то – к компьютерам. Пятнадцать лет – долгий срок. Достаточный, чтобы найти нужных людей.
Пятнадцать лет.
Она сидела в тюрьме – и собирала доказательства. Против нас. Каждый день, каждую ночь.
Терпеливо. Методично. Неотвратимо.
Как паук, который плетёт паутину. И ждёт.
– Я хочу адвоката, – сказала я.
– Конечно. Но учтите: вашему отцу предъявлены те же обвинения. И Зинаиде Вороновой. Кто-то из вас может пойти на сделку. Первый, кто заговорит, – получит снисхождение.
Сделка.
Он предлагал мне – предать отца. Или Зинаиду. Или обоих.
Ради себя.
Ради выживания.
Я вышла из Следственного комитета – через четыре часа. Подписка о невыезде, изъятие загранпаспорта, обещание – явиться по первому требованию.
Москва за окном – праздничная, весёлая. До Нового года – десять дней. Люди готовились – покупали подарки, украшали дома.
А я – готовилась к тюрьме.
Ирония.
Пятнадцать лет назад я отправила её туда.
Теперь – она отправляет меня.
Круг замкнулся.
Телефон зазвонил, когда я садилась в машину.
Номер – незнакомый.
– Да?
– Здравствуй, Элина.
Её голос.
Низкий, хриплый. Тот самый, который я слышала в галерее. Голос Мирославы Весниной.
Голос Оксаны Вороновой.
– Что тебе нужно?
– Поговорить.
– О чём? Ты уже всё сделала. Забрала мужа. Уничтожила жизнь.
– Не всё.
Пауза.
– Что ещё?!
– Алиса.
Кровь застыла в жилах.
– Не смей трогать мою дочь.
– Твою? – в голосе – ирония. – Ты уверена?
– Она – моя. Моя кровь, моя плоть...
– Но не его. Не Александра.
Тишина.
Долгая, удушающая.
– Он знает, – сказала она. – Про ДНК. Про настоящего отца. Про всё.
Мир рухнул.
Окончательно.
– Ты... ты сказала ему?
– Нет. Он узнал сам. Два года назад. Молчал – ради Алисы.
Два года.
Он знал – и молчал. Жил со мной, спал со мной, смотрел на меня – и знал.
Каким чудовищем я была в его глазах?
– Что тебе нужно? – прошептала я.
– Встреча. Ты, я, Александр. Разговор – взрослый, без истерик.
– Зачем?
– Потому что есть вещи важнее мести. И я хочу закончить это – правильно.
Связь оборвалась.
Знаете, что страшнее ненависти?
Прощение.
Ненависть – понятна. Предсказуема. Ты знаешь, чего ждать.
Прощение – пугает. Потому что не понимаешь – зачем? Что за этим стоит? Какая игра?
Она хотела встречи.
Не суда, не расправы, не крови.
Разговора.
Это было странно. Неправильно. Не укладывалось в ту картину, которую я нарисовала себе.
Оксана – жертва. Сломанная, озлобленная, жаждущая мести.
Оксана – хищник. Холодная, расчётливая, готовая уничтожить.
Но – Оксана, которая хочет поговорить?
Этого я не понимала.
Вечером – ещё один разговор.
Алиса сидела в своей комнате. Наушники, телефон, закрытая дверь. Типичный подросток, прячущийся от мира.
Я вошла без стука.
– Нам нужно поговорить.
Она подняла глаза. Сняла наушники.
– О чём?
– О правде.
Я села рядом. На край её кровати, среди мягких игрушек и книг.
– Я сделала много плохого, Алиса. Давно, до твоего рождения. И теперь – расплачиваюсь.
Она смотрела на меня. Молча, серьёзно.
– Папа ушёл из-за этого?
– Да.
– Он вернётся?
– Не знаю.
Пауза.
– А ты? – спросила она. – Ты тоже уйдёшь?
Я обняла её. Крепко, отчаянно.
– Я никуда не уйду. Слышишь? Что бы ни случилось – я буду рядом.
Она не обняла в ответ. Просто сидела – напряжённая, испуганная.
– Ты мне расскажешь? – спросила она. – Что ты сделала?
– Когда-нибудь. Когда ты будешь готова.
– Я готова сейчас.
– Нет. Поверь – нет.
Она отстранилась. Посмотрела мне в глаза.
– Это связано с той женщиной? Мирославой?
– Да.
– Кто она?
Я молчала. Долго, тяжело.
– Она – первая жена твоего отца. Которую я... которую мы... украли у него.
Лицо Алисы – белое, застывшее.
– Украли?
– Подставили. Отправили в тюрьму. За преступление, которого она не совершала.
– На сколько?
– На пятнадцать лет.
Тишина.
Алиса встала. Отошла к окну. Стояла спиной ко мне – прямая, напряжённая.
– Ты – чудовище, – сказала она. Тихо, без злости. Как констатацию факта.
– Да.
– Почему?
– Потому что любила твоего отца. И хотела забрать его – любой ценой.
– Это – не любовь.
Я не ответила.
Потому что она была права.
Ночью – снова бессонница.
Я лежала и думала о своей жизни. О выборах, которые делала. О людях, которых ломала.
Оксана.
Я не знала её – по-настоящему. Видела издалека, на фотографиях, в рассказах Зинаиды. «Детдомовка». «Нищета». «Грязь».
Я не задумывалась – что она чувствует. Как ей больно. Как она ждёт мужа, который не придёт.
Для меня она была – препятствием. Не человеком – вещью на пути к цели.
И я переступила через неё.
Легко, без сожалений.
Пятнадцать лет назад.
А теперь – она стоит передо мной. Живая, настоящая. С глазами, в которых – пятнадцать лет боли.
И предлагает – поговорить.
Не убить, не уничтожить, не растоптать.
Поговорить.
Почему?
Я не понимала.
Но знала: завтра – узнаю.
Утром – встреча.
Ресторан в центре. Отдельный кабинет. Я пришла первой – специально. Чтобы подготовиться.
Она вошла через десять минут. За ней – Александр.
Они шли рядом. Не касаясь, но – вместе. Я видела это. Связь между ними – невидимая, но ощутимая.
Он смотрел на неё – как никогда не смотрел на меня.
С любовью.
С болью.
С надеждой.
– Здравствуй, Элина, – сказала она.
– Здравствуй.
Она села напротив. Александр – рядом с ней.
Я – одна. По другую сторону стола.
Как обвиняемый – перед судьями.
– Зачем ты позвала меня?
– Потому что хочу закончить.
– Закончить – как?
Она смотрела на меня. Холодно, оценивающе.
– Пятнадцать лет я ненавидела тебя. Каждый день. Каждую ночь. Ты была – причиной всего. Моей боли, моего одиночества, смерти моего сына.
Я не ответила. Нечего было отвечать.
– Но теперь... теперь я устала ненавидеть. Это – тяжело. Разъедает изнутри. Не даёт жить.
– Что ты хочешь?
– Правду. Вслух. При нём.
Она кивнула на Александра.
– Расскажи ему – всё. Что ты сделала, как, зачем. Без оправданий, без лжи. Просто – правду.
Я смотрела на неё. На женщину, которую уничтожила.
И видела – она не шутит.
Не угрожает.
Просто – просит.
Правду.
И я рассказала.
Всё – с самого начала.
Как увидела его – на приёме у отца. Как влюбилась – с первого взгляда. Как узнала, что он женат – и решила: это не помеха.
Как нашла Зинаиду. Как они составили план. Как отец помог – связями, деньгами, людьми.
Как подделывали подписи. Как открывали счета. Как подбрасывали улики.
Как арестовывали её – беременную, испуганную, не понимающую – за что?
Как показывали ему – доказательства. Фальшивые, но убедительные.
Как ждали – пока он поверит. Пока отвернётся. Пока забудет.
Как радовались – когда узнали о её смерти.
– Я праздновала, – сказала я. – В тот вечер. Открыла шампанское. Одна, в своей квартире. Потому что – победила.
Александр смотрел на меня. С отвращением, с болью, с чем-то ещё – чему я не знала названия.
– Ты – не человек, – сказал он.
– Знаю.
– Пятнадцать лет. Ты спала рядом со мной. Улыбалась. Говорила – люблю. И всё это время – знала.
– Да.
– Как ты могла жить с этим?
Я молчала. Думала.
– Привыкла, – сказала наконец. – К любому можно привыкнуть. Даже – к себе.
Оксана слушала.
Молча, не перебивая. Лицо – неподвижное, как маска.
Когда я закончила – она встала. Подошла к окну.
– Спасибо, – сказала она. – За правду.
– И что теперь?
– Теперь – суд. Ты, твой отец, Зинаида. Всё по закону.
– Я сяду в тюрьму?
– Скорее всего.
Я кивнула. Приняла.
– А Алиса?
Оксана обернулась.
– При чём тут Алиса?
– Она – невинна. Не знала ничего. Не участвовала. Она – ребёнок.
– Знаю.
– Не наказывай её за меня. Пожалуйста.
Оксана смотрела на меня. Долго, изучающе.
– Я не собираюсь наказывать детей за грехи родителей, – сказала она. – Моего сына – уже нет. Не хочу, чтобы другой ребёнок страдал.
Я почувствовала – слёзы. Горячие, непрошеные.
– Спасибо.
– Не благодари. Это – не для тебя. Для неё.
Она повернулась к Александру.
– Идём. Здесь закончили.
Они ушли.
Вместе.
А я осталась – одна. Со своей правдой, со своей виной, со своим будущим.
Которого – почти не осталось.
