Текст книги "Измена. На острие боли (СИ)"
Автор книги: Виктория Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
ГЛАВА 5
Мирослава Время: Настоящее, сентябрь 2025
Ворота открываются медленно.
Железные, ржавые, с облупившейся зелёной краской. Они скрипят – протяжно, тоскливо, как старик, который устал жить. За пятнадцать лет я слышала этот звук сотни раз. Ворота открывались, чтобы впустить новых. Закрывались, чтобы похоронить заживо.
Сегодня они открываются для меня.
Я стою на пороге – между двумя мирами. Позади – серые стены, колючая проволока, бараки, которые помнят мой крик, мои слёзы, моё молчание. Впереди – небо. Огромное, осеннее, с клочьями облаков, похожих на рваную вату.
Свобода.
Странное слово. Пустое почти. Я разучилась понимать, что оно значит.
– Воронова! – голос конвоира. – Выходи. Чего встала?
Воронова.
Это имя – как старая кожа. Та, которую змея сбрасывает весной. Я ношу его ещё несколько часов. Потом – сброшу. Навсегда.
Я делаю шаг. Первый шаг за пятнадцать лет – по ту сторону ворот.
Сентябрьское солнце бьёт в глаза. Яркое, безжалостное. Я щурюсь – отвыкла от света. Там, внутри, всё было серым. Стены, небо, лица. Даже солнце казалось серым, процеженным сквозь решётки.
А здесь – цвета. Жёлтые листья на деревьях. Красный кирпич остановки. Синий автобус вдалеке.
Мир – цветной.
Я – нет.
Пятнадцать лет.
Это не срок. Это – жизнь. Целая, отдельная, закончившаяся.
Женщина, которая вошла в эти ворота, была другой. Оксана Воронова, двадцать пять лет, беременная, влюблённая, сломанная. Она верила в людей. В справедливость. В любовь.
Женщина, которая выходит – не верит ни во что.
Кроме мести.
Я иду к остановке. Спортивная сумка на плече – всё моё имущество. Документы, деньги, смена одежды. Пятнадцать лет жизни – в одной сумке.
На остановке пусто. Расписание – выцветшее, нечитаемое. Автобус до станции – раз в два часа.
Я сажусь на скамейку. Достаю телефон – простой, кнопочный, купленный ещё внутри через охранника за три блока сигарет. Набираю номер.
– Слушаю.
– Это я.
Пауза. Голос на том конце – женский, хриплый, знакомый.
– Вышла?
– Да.
– Где?
– Остановка у ИК-7. Жду автобус.
– Машина будет через час. Чёрный внедорожник. Номер запомнишь?
Она диктует. Я запоминаю.
– Документы готовы?
– Всё готово. Квартира, карты, легенда. Как договаривались.
– Хорошо.
– Мира.
Я молчу. Это имя – новое, непривычное ещё. Но правильное.
– Ты уверена? – спрашивает голос. – Ещё не поздно отступить. Уехать куда-нибудь. Начать заново.
Начать заново.
Смешно.
– Нет, – говорю я. – Не отступлю.
– Тогда удачи. Она тебе понадобится.
Связь обрывается.
Я смотрю на телефон. Потом – на небо. Потом – на свои руки.
Они изменились за эти годы. Огрубели, покрылись мозолями. На левом запястье – шрам. Тонкий, белый, почти незаметный.
Первый год. Осколок зеркала. Тёмная ночь, когда я решила, что больше не могу.
Мамка нашла меня в луже крови. Зашила сама – она была хирургом когда-то, в другой жизни. Потом сидела рядом и говорила:
– Умереть легко. Любая дура справится. А ты попробуй выжить назло. Пусть те, кто тебя закопал, не спят ночами.
Я выжила.
Назло.
Машина приезжает ровно через час. Чёрный внедорожник, тонированные стёкла. За рулём – женщина лет сорока, с короткой стрижкой и татуировкой на шее.
Марго.
Она вышла три года назад. Мы держали связь – записки, передачи, редкие звонки. Она была моими глазами и руками снаружи. Она готовила почву.
– Куколка, – говорит она, когда я сажусь. – Выглядишь как смерть.
– Спасибо.
– Это комплимент. Смерть – красивая. Холодная и красивая.
Она трогается с места. Колония исчезает в зеркале заднего вида – серое пятно на фоне леса.
Я не оглядываюсь.
– Куда сначала? – спрашивает Марго.
– В Москву.
– А потом?
– На кладбище.
Она косится на меня. Ничего не спрашивает. Марго умеет молчать – редкое качество.
За окном – Россия. Поля, перелески, деревни с покосившимися заборами. Нормальная жизнь, нормальные люди.
Я смотрю и не узнаю. Пятнадцать лет – это много. Мир изменился. Машины другие, телефоны другие, лица другие. Только небо – то же самое. Серое, осеннее, равнодушное.
– Документы в бардачке, – говорит Марго. – Посмотри.
Я открываю. Папка. Внутри – паспорт. Новенький, пахнущий типографской краской.
Мирослава Павловна Веснина. Дата рождения – моя. Место рождения – другое. Город, которого я никогда не видела. Прописка – Москва.
– Веснина, – говорю я вслух. Пробую на вкус.
– Нравится?
– Сойдёт.
Там же – водительские права, загранпаспорт, карточки банков. Полный комплект для новой жизни.
– Откуда деньги? – спрашиваю я. Хотя знаю ответ.
– Консультации, – говорит Марго. – Твои консультации. Десять лет работы. Бабы платили кто чем мог – сигаретами, едой, услугами. Их мужья на воле переводили деньги куда скажу. Накопилось.
Психология – единственное, что у меня было. Образование, которое не отняли. Я консультировала зечек – бесплатно сначала, потом за плату. Учила справляться со страхом, с болью, с отчаянием.
Ирония – я сама не справлялась. Но им помогала.
– Сколько на счетах?
– Достаточно. На первое время хватит. А потом...
– Потом я заработаю сама.
Марго усмехается.
– Не сомневаюсь.
Москва встречает пробками.
Мы стоим на МКАДе – час, два. Машины ползут, как черепахи. Я смотрю в окно на город, который когда-то был моим.
Он изменился. Выросли новые башни, появились новые районы. Москва-Сити – частокол небоскрёбов, которого не было пятнадцать лет назад. Кольца развязок, эстакады, торговые центры размером с небольшой город.
Здесь я была счастлива когда-то.
Здесь меня уничтожили.
Здесь я уничтожу их.
– Квартира в Хамовниках, – говорит Марго. – Сталинка, хороший район. Соседи не лезут. Документы чистые.
– Хорошо.
– Я буду рядом. Если что понадобится...
– Понадобится, – говорю я. – Позже.
Она кивает. Не спрашивает – что именно. Марго доверяет мне. Как я когда-то доверяла ей.
Квартира – на четвёртом этаже. Высокие потолки, большие окна, скрипучий паркет. Мебель – минимум: кровать, шкаф, стол. Больше ничего не нужно.
Марго уходит. Я остаюсь одна.
Первый раз за пятнадцать лет – по-настоящему одна. Без решёток, без охраны, без чужих глаз.
Я стою посреди комнаты и слушаю тишину. Она другая здесь – не мёртвая, как в камере, а живая. За окном – шум машин, голоса, чей-то смех.
Город живёт.
Я – нет.
Пока.
На следующий день я еду на кладбище.
Востряковское. Старый район, аллеи, деревья. Участок Вороновых – в престижной части, у церкви. Деньги могут купить даже место на кладбище.
Я иду по дорожке. Листья шуршат под ногами – жёлтые, красные, рыжие. Осень пахнет дымом и прелой землёй. Хорошее время для визита к мёртвым.
Вот он.
Белый мрамор. Ангел с опущенными крыльями. Золотые буквы.
«Оксана Александровна Воронова. 1986-2010. Покойся с миром»
Я стою и смотрю на собственную могилу.
Странное чувство. Не страх, не злость – пустота. Как будто это не про меня. Как будто Оксана Воронова – другой человек, которого я знала когда-то давно.
Впрочем, так и есть.
Она умерла. В тюремной больнице, с мёртвым сыном на груди. Та девочка, которая верила в любовь, которая рисовала котов на стаканчиках, которая засыпала на его плече – её больше нет.
Есть я.
Мирослава.
Женщина без прошлого. С будущим, которое она построит сама.
Я присаживаюсь на корточки. Провожу пальцем по буквам.
– Красиво, – говорю вслух. – Зинаида постаралась. Даже ангела поставила. Трогательно.
Ветер треплет волосы – короткие, платиновые. Я перекрасилась в первый же день. Каштановые локоны Оксаны остались в прошлом.
Рядом с моей могилой – свежие цветы. Ромашки. Белые, простые.
Кто-то приносит.
Саша?
Ходит сюда? Кладёт цветы на пустую могилу? Разговаривает с надгробием, под которым – никого?
От этой мысли что-то шевелится внутри. Не любовь – её давно нет. Что-то другое. Похожее на жалость. Или презрение.
Он оплакивал мёртвую. Пока живая гнила в колонии.
– Пятнадцать лет, – говорю я камню. – Ты была здесь пятнадцать лет. А я – там.
Ангел молчит. Склонил голову, сложил крылья. Каменная скорбь.
Я встаю. Отряхиваю колени.
– Прощай, Оксана. Спасибо за жизнь. Я использую её хорошо.
После кладбища – ещё один визит.
Тюремное кладбище при ИК-7. Сектор для некрещёных.
Я не была здесь пятнадцать лет. Не пускали. Потом – не могла заставить себя.
Теперь – могу.
Такси довозит до ворот. Дальше – пешком.
Поле за забором колонии. Ряды деревянных колышков с номерами. Ни имён, ни дат. Безымянные могилы безымянных детей.
Я иду между рядами. Считаю номера.
144... 145... 146...
Вот он.
Деревянный колышек, почерневший от времени. Номер – вырезан ножом, почти стёрся.
Здесь лежит мой сын.
Алёша. Алексей Александрович Воронов. Шестнадцать минут жизни.
Я опускаюсь на колени. Земля холодная, влажная. Трава – жёлтая, осенняя.
– Привет, маленький.
Голос не дрожит. Я разучилась плакать давно. Слёзы – роскошь, которую не могла себе позволить.
– Я пришла. Прости, что так долго.
Ветер. Тишина. Шелест листьев на берёзе у края поля.
– Я выжила, – говорю я. – Как обещала. Пятнадцать лет. Каждый день – ради тебя. Каждую ночь – с твоим именем на губах.
Колышек молчит. Номер 147. Больше ничего.
– Я отомщу, – продолжаю я. – За тебя. За нас. За всё, что они отняли. Они заплатят, Алёша. Каждый. До единого.
Я достаю из кармана фотографию. Единственную – снимок УЗИ, который удалось сохранить. Маленькое пятно на сером фоне. Мой сын. За несколько недель до рождения.
– Я поставлю тебе камень, – говорю я. – Настоящий. С именем, с датой. Ты больше не будешь номером. Обещаю.
Я прижимаю фотографию к губам. Потом – к сердцу.
– Жди меня, маленький. Я вернусь.
Я встаю. Ухожу.
Не оглядываюсь.
Вечером – работа.
Квартира в Хамовниках превращается в штаб. Стол завален папками – досье на каждого из них. Фотографии на стене – лица, которые снились мне пятнадцать лет.
Зинаида Воронова. Семьдесят лет. Живёт одна в особняке на Рублёвке. Сын навещает раз в месяц.
Эдуард Крашевский. Семьдесят три года. Медиахолдинг, связи в прокуратуре. Проблемы со здоровьем – сердце. Дочь замужем за Вороновым.
Элина Крашевская-Воронова. Сорок три года. Галерея современного искусства. Дочь Алиса – четырнадцать лет. Брак с Вороновым – пятнадцать лет.
И он.
Александр Воронов. Сорок пять лет. Владелец строительного холдинга. Входит в топ-200 Forbes. Женат, дочь.
Я смотрю на его фотографию. Недавнюю – с какого-то делового форума. Он постарел. Виски седые, морщины у глаз. Но всё тот же. Всё та же ямочка на подбородке. Всё те же серые глаза.
Алёшины глаза.
Меня скручивает. Кости ломит, горло пересыхает. Пятнадцать лет – а боль всё та же. Никуда не делась. Просто научилась прятаться.
Я отворачиваюсь от фотографии. Беру следующую папку.
Компания «Веснина Инвест». Моя компания – зарегистрированная три года назад, когда Марго вышла. Официально – инвестиции в недвижимость. Неофициально – инструмент для мести.
У меня есть деньги. Не много, но достаточно для начала.
У меня есть связи. Бывшие зечки, их мужья, их должники. Сеть по всей стране.
У меня есть план. Выстроенный за пятнадцать лет, отточенный до мелочей.
И у меня есть время. До Нового года – три месяца.
Этого хватит.
Ночью я не сплю.
Стою у окна, смотрю на Москву. Огни, машины, люди. Город, который жил без меня пятнадцать лет.
Теперь я здесь.
Оксана умерла. Мирослава родилась.
Та девочка – наивная, доверчивая, любящая – осталась в камере СИЗО, на нарах тюремной больницы, у безымянной могилы с номером 147.
Та женщина – холодная, расчётливая, терпеливая – стоит сейчас у окна и смотрит на мир, который её уничтожил.
Мир, который она уничтожит в ответ.
Есть старая пословица: месть – это блюдо, которое подают холодным.
Пятнадцать лет – достаточный срок, чтобы остыть.
Я остыла.
До температуры абсолютного нуля.
Утром – первый шаг.
Телефон. Номер, который я знаю наизусть.
– Приёмная Воронова, – голос секретарши. – Слушаю вас.
– Мирослава Веснина, компания «Веснина Инвест». Я хотела бы назначить встречу с Александром Дмитриевичем.
– По какому вопросу?
– Инвестиции. Я заинтересована в партнёрстве.
Пауза. Шелест бумаг.
– У Александра Дмитриевича плотный график. Могу предложить встречу через три недели.
– Подойдёт.
– Ваш контактный номер?
Я диктую. Она записывает.
– Спасибо за звонок, госпожа Веснина. Вам перезвонят для подтверждения.
– Буду ждать.
Я кладу трубку.
Три недели.
Пятнадцать лет ожидания – и ещё три недели.
Я могу подождать.
Месть не терпит спешки.
ГЛАВА 6
Александр Время: Настоящее, октябрь 2025
Я просыпаюсь в пять утра.
Каждый день. Без будильника. Тело помнит расписание, которое я установил пятнадцать лет назад – когда понял, что сон не приносит отдыха. Только кошмары.
Рядом – Элина. Спит, отвернувшись к стене. Каштановые волосы на подушке, ровное дыхание. Красивая женщина. Моя жена. Пятнадцать лет в браке.
Я не помню, когда последний раз хотел её.
Встаю тихо, чтобы не разбудить. Иду в ванную. Холодный душ – единственное, что заставляет почувствовать хоть что-то. Вода бьёт по коже, обжигает, вышибает воздух из лёгких.
Живой. Ещё живой.
Хотя – какая разница?
Зеркало над раковиной. Я смотрю на своё отражение и не узнаю. Сорок пять лет. Седые виски, морщины у глаз, складка между бровей – глубокая, как шрам. Лицо человека, который давно перестал улыбаться.
Когда это случилось? В какой момент я превратился в это?
Знаю когда. Помню точно. Январь, пятнадцать лет назад. Когда мне сказали, что она умерла.
Оксана.
Моя жена. Моя любовь. Моя жизнь.
Я стою под холодной водой и думаю о ней. Как каждое утро. Как каждую ночь. Как каждую чёртову секунду – вот уже пятнадцать лет.
Говорят, время лечит. Враньё. Время ничего не лечит. Оно просто притупляет боль. Делает её привычной, как хромота после перелома. Ты учишься жить с ней. Ходить. Работать. Улыбаться на камеру.
Но она никуда не девается.
Боль – это я.
Завтрак.
Элина уже внизу. Кофе, тосты, свежевыжатый сок. Идеальная жена. Идеальный дом. Идеальная жизнь.
Мне тошно от этого совершенства.
– Доброе утро, – говорит она.
– Доброе.
Я сажусь напротив. Беру чашку. Кофе – слишком крепкий, как я люблю. Она помнит.
– Сегодня ужин у Крашевских, – говорит Элина. – Не забыл?
Крашевские. Её родители. Эдуард – тесть, который терпит меня только из-за денег. Инна – тёща, которая считает, что дочь достойна лучшего.
Они правы.
– Помню.
– Алиса хотела с тобой поговорить. Перед школой.
Алиса. Моя дочь. Четырнадцать лет.
Нет. Не моя.
Я узнал это два года назад. Случайно. ДНК-тест, который делали для чего-то медицинского. Результат – как удар под дых.
Алиса – не от меня. От кого – не знаю. Элина не знает, что я знаю.
Я не сказал ей. Не ушёл. Не устроил скандал.
Зачем?
Какая разница – мой ребёнок или нет? У меня был сын. Настоящий, родной. Он умер, не родившись. В тюремной больнице, вместе с матерью.
Алиса – хорошая девочка. Не виновата в грехах Элины. Я люблю её – насколько умею любить хоть кого-то после Оксаны.
– Папа?
Она стоит в дверях. Школьная форма, рюкзак, хвост на затылке. Вылитая Элина – те же каштановые волосы, те же карие глаза. Ничего моего.
– Да?
– Можно мне на концерт в субботу? С подругами?
– Какой концерт?
– Группа... ты не знаешь их. Инди-рок.
Я смотрю на неё. На девочку, которую растил как свою. Которую возил в школу, учил кататься на велосипеде, читал сказки на ночь.
Мой сын был бы её ровесником. Четырнадцать лет. Может, дружили бы. Может, он защищал бы её от мальчишек во дворе.
Если бы жил.
– Можно, – говорю я.
Её лицо светлеет.
– Спасибо, пап!
Она убегает. Дверь хлопает. Тишина.
Элина смотрит на меня поверх чашки.
– Ты добрый с ней.
– Она моя дочь.
Ложь. Мы оба знаем. Только она думает, что я не знаю.
Забавно, как много лжи может вместить один брак.
Офис.
Тридцать седьмой этаж «Москва-Сити». Панорамные окна, вид на полгорода. Кабинет размером с квартиру, в которой я вырос.
Я построил империю. «ВоронГрупп» – один из крупнейших застройщиков в стране. Жилые комплексы, торговые центры, инфраструктура. Forbes пишет про меня каждый год. Топ-200 богатейших людей России.
И что?
Деньги не греют. Не утешают. Не возвращают мёртвых.
Секретарша – Маргарита, сорок лет, безупречный костюм – приносит расписание.
– Александр Дмитриевич, в два часа – встреча с инвесторами. В четыре – совет директоров. В шесть – новая встреча.
– Какая?
– Компания «Веснина Инвест». Хотят партнёрство. Вы подтвердили три недели назад.
Я не помню. Столько встреч, столько лиц, столько слов. Всё сливается в серую массу.
– Хорошо.
– Кофе?
– Да.
Она уходит. Я остаюсь один.
Подхожу к окну. Москва под ногами – огромная, осенняя, равнодушная. Я смотрю на город, который сделал меня богатым, и думаю: зачем?
Зачем всё это – без неё?
Рука машинально тянется к груди. Под рубашкой – цепочка. На цепочке – кольцо. Простое, золотое, с гравировкой внутри: «О. + А. Навсегда».
Обручальное кольцо от первого брака. Её кольцо.
Мне его прислали вместе с личными вещами – после того, как сообщили о смерти. Маленький пакет: фотографии, записная книжка, кольцо. Всё, что осталось от женщины, которую я любил.
Я ношу его пятнадцать лет. Каждый день. Элина не знает. Никто не знает.
Это – единственное, что осталось от неё.
От нас.
Обед.
Обычно я ем в кабинете. Сегодня – выхожу. Сам не знаю зачем. Может, просто нужен воздух.
Ресторан на первом этаже башни. Дорогой, безликий. Бизнес-ланч для таких же, как я – людей в костюмах, с телефонами, с пустыми глазами.
Я беру стейк. Ем без аппетита. Смотрю в окно.
Женщина за соседним столиком. Спина ко мне. Платиновый блонд, короткая стрижка. Что-то в её посадке – прямая спина, опущенные плечи – заставляет меня смотреть.
Она поворачивается.
И я забываю дышать.
Не знаю почему. Красивая – да. Холодные светлые глаза, острые скулы, губы, сжатые в тонкую линию. Но не в красоте дело.
Что-то знакомое. Что-то, что царапает изнутри, как заноза. Как эхо голоса, который слышал давно.
Наши глаза встречаются.
Она смотрит на меня – спокойно, оценивающе. Ни тени узнавания. Чужой взгляд чужой женщины.
Я отворачиваюсь первым.
Сердце стучит быстрее, чем должно. Глупость. Мне сорок пять, я давно не мальчик. Красивых женщин – тысячи.
Но эта... эта – другая.
Я расплачиваюсь и ухожу. Не оглядываюсь.
Шесть вечера.
Маргарита вводит посетительницу.
– Мирослава Павловна Веснина.
Она входит.
И мир останавливается.
Та женщина. Из ресторана. Платиновый блонд, холодные глаза, острые скулы.
– Добрый вечер, Александр Дмитриевич.
Голос – низкий, хрипловатый. Незнакомый. Почему тогда мне кажется, что я слышал его раньше?
– Добрый вечер.
Я встаю. Протягиваю руку. Она пожимает – коротко, крепко. Её ладонь холодная и сухая.
– Присаживайтесь.
Она садится напротив. Деловой костюм, минимум украшений. Папка на коленях.
– Благодарю за встречу. Знаю, у вас плотный график.
– «Веснина Инвест», – говорю я. – Я наводил справки. Компания молодая, но результаты впечатляют.
– Мы работаем точечно. Качество важнее количества.
– Чем могу помочь?
Она открывает папку. Достаёт документы. Цифры, графики, проекты. Говорит – чётко, профессионально. О партнёрстве, о долях, о перспективах.
Я слушаю. Киваю. Отвечаю.
И не могу перестать смотреть на неё.
Что-то в её жестах. В том, как она поправляет волосы – нет, они слишком короткие для этого, но рука всё равно тянется. Рефлекс. Привычка.
Оксана делала так же. Накручивала прядь на палец, когда волновалась.
Совпадение. Должно быть, совпадение.
– Александр Дмитриевич?
Я моргаю. Она смотрит на меня – вопросительно, с едва заметной усмешкой.
– Простите. Задумался. Что вы сказали?
– Спрашивала, устраивают ли вас условия.
Я смотрю на бумаги. Цифры пляшут перед глазами. Не могу сосредоточиться.
– Мне нужно время, – говорю я. – Изучить подробнее.
– Конечно. Я оставлю документы.
Она встаёт. Я тоже.
– Было приятно познакомиться, – говорит она.
– Взаимно.
Наши глаза снова встречаются. И снова – это чувство. Узнавание без узнавания. Эхо чего-то, что было давно.
– Мы встречались раньше? – спрашиваю я.
Она улыбается. Короткой, холодной улыбкой.
– Вряд ли, Александр Дмитриевич. Я бы запомнила.
Она уходит. Дверь закрывается.
Я стою посреди кабинета и чувствую себя так, будто меня ударили. Не знаю чем. Не знаю откуда.
Просто – больно.
Вечером я еду на кладбище.
Не к Крашевским – соврал Элине, что задержусь на работе. Она не спросила. Давно перестала спрашивать.
Востряковское. Участок Вороновых. Белый мрамор, ангел, золотые буквы.
Я прихожу сюда каждую неделю. Иногда – чаще. Когда становится совсем невыносимо.
– Привет, воробей.
Сажусь на скамейку напротив. Достаю ромашки – купил по дороге, как всегда. Белые, простые, её любимые.
– Прости, что давно не был. Работа...
Вру. Даже ей – мёртвой – вру. Не работа. Просто иногда тяжело приезжать. Смотреть на камень, под которым – пустота.
Тело не нашли. Мать сказала – кремировали в тюрьме, так положено. Прах прислали позже. Я сам его хоронил. Маленькая урна в большой могиле. Тогда я не задавал вопросов. Был раздавлен, сломлен. Мать всё организовала – документы, похороны, памятник. Она умела решать проблемы. Теперь я понимаю – слишком хорошо умела.
– Сегодня странный день, – говорю я. – Встретил женщину. Не знаю почему, но... Она напомнила мне тебя.
Ветер шуршит листьями. Ангел склонил голову.
– Глупость, конечно. Ты была другой. Тёплой. А эта – как лёд. Но что-то в ней... Не могу объяснить.
Я достаю из кармана сигареты. Закуриваю. Бросил десять лет назад. Иногда срываюсь.
– Я скучаю по тебе, Оксана. Каждый день. Каждую ночь. Пятнадцать лет – а всё как вчера.
Тишина. Только ветер, только птицы, только шум города вдалеке.
– Мать говорит, что ты украла деньги. Что изменяла мне. Что наш ребёнок – не мой.
Дым горчит в горле.
– Я не верю ей. Никогда не верил. Но... почему ты не написала? Почему ни одного письма? Если любила – почему молчала?
Вопросы, которые мучают меня пятнадцать лет. Ответов нет. Не будет никогда.
– Я пытался узнать. Тогда, после... После того, как узнал. Но тебя уже не было. Похоронили раньше, чем я успел приехать.
Мать организовала всё. Быстро, чисто, без следов. Как она умеет.
– Иногда я думаю – а что, если ты жива? Где-то там, далеко? Что, если меня обманули?
Смеюсь. Горько, безрадостно.
– Видишь, до чего дошёл? Фантазирую о мёртвых. Патология.
Сигарета догорает. Я встаю. Кладу ромашки на могилу.
– Я люблю тебя, воробей. Любил, люблю и буду любить. Пока дышу. И после – если есть это «после».
Я ухожу. Не оглядываюсь.
За спиной – камень с именем женщины, которая была моим всем.
И которой, может быть, никогда не существовало.
Ночь.
Я не сплю.
Лежу в постели – Элина рядом, её дыхание ровное, спокойное – и смотрю в потолок.
Мирослава Веснина.
Я пробил её через службу безопасности. Биография – чистая. Родилась в Саратове, училась в Москве, работала в инвестициях. Ничего подозрительного.
Но до 2010 года – пусто. Никаких записей, никаких следов. Как будто появилась из ниоткуда.
Странно.
Хотя – мало ли. Люди меняют имена, переезжают, начинают заново. Не моё дело.
Но я не могу перестать думать о ней.
О её глазах – холодных, светлых. О её голосе – низком, хриплом. О её руках – о том, как они двигались.
Оксана делала так же. Точно так же.
Совпадение.
Должно быть, совпадение.
Я закрываю глаза. Пытаюсь уснуть.
Вижу её лицо. Не Мирославы – Оксаны. Молодой, улыбающейся. Той, которая ждала меня дома. Которая засыпала на моём плече. Которая говорила: «Я люблю тебя больше жизни».
Где ты сейчас, воробей?
Где – на самом деле?
Знаете, что такое ад?
Не огонь, не черти с вилами. Это сказки для детей.
Ад – это жить с виной, которую невозможно искупить.
Я виноват. В её смерти. В том, что не приехал, не разобрался, не спас.
Мать сказала: она украла деньги. Показала доказательства – подписи, счета. Сказала: она изменяла тебе. Показала фотографии – какой-то мужчина, ресторан, её рука в его руке.
Я поверил.
Не ей – матери. Бумагам. Фотографиям.
Не женщине, которую любил. Не своей жене.
Почему?
Потому что было проще. Потому что гнев легче боли. Потому что ненавидеть – проще, чем ждать.
Я ненавидел её. Несколько месяцев – пока не узнал, что она умерла.
И тогда ненависть превратилась в то, что ещё хуже.
В вину.
Элина шевелится рядом. Просыпается.
– Не спишь?
– Нет.
– Что-то случилось?
– Нет.
Она садится. Смотрит на меня в темноте.
– Ты был на кладбище?
Я не отвечаю. Не надо.
– Саша...
– Не сейчас, Элина.
– Пятнадцать лет, – говорит она тихо. – Пятнадцать лет ты ходишь на её могилу. А я...
– Не сейчас.
Она замолкает. Ложится обратно. Отворачивается к стене.
Между нами – пропасть. Пятнадцать лет пропасти. Мы спим в одной кровати, живём в одном доме, носим одну фамилию.
И совершенно чужие друг другу.
Я встаю. Иду в кабинет. Наливаю виски – двойной, без льда.
На стене – фотография. Мы с Элиной, свадьба, улыбки для камеры. Красивая пара. Идеальный брак.
Ложь. Всё – ложь.
Рядом – другая фотография. Маленькая, в серебряной рамке, спрятанная за книгами.
Оксана.
Её улыбка. Её глаза. Её руки на моих плечах.
Мы были счастливы. По-настоящему, до боли. Я думал – навсегда.
А потом – арест. Приговор. Смерть.
И я – остался.
Жить. Дышать. Существовать.
Потому что умереть – слишком легко. Слишком просто.
Надо нести крест. До конца.
Утром я звоню Маргарите.
– Назначьте повторную встречу с Весниной.
– Когда?
– Как можно скорее.
Пауза.
– Вас заинтересовал проект?
Проект. Да. Конечно.
– Да, – говорю я. – Очень заинтересовал.
Кладу трубку.
Смотрю на своё отражение в тёмном экране телефона. Лицо человека, который давно умер внутри. Который ходит, говорит, работает – но не живёт.
Мирослава Веснина.
Холодные глаза, острые скулы, жест – рука тянется поправить волосы, которых нет.
Кто ты?
Откуда ты?
Почему – больно смотреть на тебя?
