Текст книги "Измена. На острие боли (СИ)"
Автор книги: Виктория Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
ГЛАВА 9
Александр Время: Настоящее, конец ноября 2025
Я схожу с ума.
Другого объяснения нет. Сорок пять лет, владелец империи, человек, который контролирует всё – и я схожу с ума из-за женщины.
Не из-за жены. Не из-за любовницы. Из-за делового партнёра, которого знаю меньше двух месяцев.
Мирослава Веснина.
Я думаю о ней постоянно. Просыпаюсь – и первая мысль о ней. Засыпаю – и последняя. Между совещаниями, между звонками, между вдохами – она. Её лицо. Её голос. Её руки – тонкие, с длинными пальцами, которые двигаются так знакомо.
Это ненормально.
Это опасно.
Это – единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.
Ноябрь подходит к концу. Москва готовится к зиме – серая, промозглая, с первым снегом, который тает, не долетая до земли. Я еду на встречу с ней – третью за неделю, пятую за месяц. Формально – обсуждаем проект. Фактически...
Фактически – я ищу любой повод, чтобы увидеть её.
Ресторан. Наш ресторан – так я уже думаю о нём. Тот же столик, тот же вид, тот же официант.
Она ждёт. Сидит у окна, смотрит на улицу. Профиль – чёткий, как вырезанный из камня. Платиновые волосы, тёмное платье. Ни украшений, ни макияжа – только она сама. Этого достаточно.
Я останавливаюсь у входа. Смотрю на неё – пока она не видит.
И чувствую то, чего не чувствовал пятнадцать лет.
Голод.
Не сексуальный – другой. Голод по чему-то настоящему. По взгляду, который видит тебя насквозь. По голосу, который говорит правду. По человеку, рядом с которым ты – не маска.
Оксана давала мне это.
Потом она умерла.
И я перестал чувствовать.
А теперь – снова. Из-за женщины, которую едва знаю. Которая появилась из ниоткуда. Которая смотрит так, будто знает обо мне всё.
Это пугает.
И притягивает – до дрожи в коленях.
– Опаздываете, Александр Дмитриевич.
Её голос – низкий, с хрипотцой. Как всегда.
– Пробки.
– Ложь.
Я сажусь напротив. Она смотрит на меня – прямо, без улыбки.
– Вы стояли у входа три минуты. Я видела.
Чёрт.
– Любовались? – спрашивает она. В голосе – ирония.
– Думал.
– О чём?
– О вас.
Пауза. Она не отводит взгляда. Не смущается. Просто смотрит.
– И к какому выводу пришли?
– Что вы – загадка.
– Все женщины – загадки.
– Не все. Большинство – открытые книги. Предсказуемые, простые. Вы – нет.
Она берёт бокал. Вино – красное, густое. Подносит к губам, не пьёт.
– Может, я просто хорошо притворяюсь.
– Может. Но я не думаю.
– Почему?
– Потому что притворщики не смотрят так.
– Как?
– Как люди, которые много страдали.
Её рука дрогнула. Вино плеснуло к краю бокала. Она поставила его – медленно, осторожно.
– Вы слишком наблюдательны, Александр Дмитриевич.
– Только с вами.
Снова пауза. Снова – этот взгляд. Я чувствую его кожей, костями, нутром. Он проходит насквозь, выворачивает наизнанку.
– Зачем вам это? – спрашивает она тихо.
– Что?
– Знать меня. По-настоящему.
Я молчу. Думаю. Честный ответ – или безопасный?
– Потому что рядом с вами я чувствую себя живым, – говорю я наконец. – Впервые за очень долгое время.
Её лицо не меняется. Но что-то мелькает в глазах – быстро, как вспышка. Боль? Гнев? Надежда?
Я не успеваю понять.
Она отворачивается к окну.
– Это опасно, – говорит она.
– Знаю.
– Для нас обоих.
– Знаю.
– И всё равно...
– Да. Всё равно.
Мы не обсуждаем бизнес.
Сидим, пьём вино, разговариваем – о книгах, о музыке, о городах, которые видели. Она много путешествовала – говорит. Я не уверен, что это правда. В её историях – пробелы, которые она заполняет слишком гладко.
До 2010 года – пустота.
Моя служба безопасности нашла это. Никаких следов, никаких записей. Как будто её не существовало.
– Где вы были до 2010 года? – спрашиваю я вдруг.
Она замирает. На секунду – не больше.
– Путешествовала.
– Пятнадцать лет?
– Пятнадцать лет.
– Без следов? Без документов? Без единой фотографии в интернете?
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Вы проверяли меня, – говорит она. Не вопрос – констатация.
– Да.
– Нашли что-то интересное?
– Пустоту. Это интереснее всего.
Она берёт бокал. Допивает вино – одним глотком.
– Некоторые люди исчезают, Александр Дмитриевич. По разным причинам. Иногда – по своей воле. Иногда – нет.
– И какой ваш случай?
Она смотрит на меня. Долго, прямо.
– Второй.
Меня прошивает холодом. Кости ломит, горло пересыхает.
– Что случилось?
– Долгая история.
– У меня есть время.
– У меня – нет.
Она встаёт. Берёт сумку.
– Спасибо за вечер.
– Мирослава...
– Не нужно, – говорит она. – Не спрашивайте больше. Пожалуйста.
Она уходит.
Я смотрю ей вслед – на прямую спину, на уверенную походку, на платиновые волосы.
И понимаю: она что-то скрывает. Что-то большое, тёмное, страшное.
И мне – плевать.
Я всё равно хочу её.
Ночью – снова бессонница.
Элина спит рядом. Я лежу и смотрю в потолок.
Думаю о Мирославе. О её голосе, когда она сказала: «Некоторые люди исчезают... иногда – не по своей воле».
Что это значит? Тюрьма? Болезнь? Плен?
Что могло держать женщину невидимой пятнадцать лет?
Я не знаю.
И почему-то – это не отталкивает меня. Наоборот.
Мы все носим шрамы. Мои – невидимы, но глубоки. Может, её – тоже.
Может, именно поэтому мы узнаём друг друга. Раненые видят раненых. Сломанные – сломанных.
Я встаю. Иду в кабинет. Наливаю виски.
Смотрю на фотографию Оксаны – ту, что спрятана за книгами. Её улыбка, её глаза, её руки.
– Прости, – шепчу я.
За что – прости? Не знаю. За то, что думаю о другой? За то, что хочу жить? За то, что устал любить мёртвую?
Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет я хранил верность призраку. Ходил на кладбище, носил кольцо, отталкивал живых.
И что получил взамен?
Пустоту. Одиночество. Брак без любви.
Может, пора отпустить?
Рука тянется к груди. К цепочке. К кольцу под рубашкой.
Я не снимаю его. Ещё нет.
Но впервые за пятнадцать лет – думаю об этом.
Следующая встреча – через три дня. Загородный клуб. Корпоративное мероприятие – партнёры, инвесторы, деловые переговоры.
Она приглашена как партнёр.
Я жду её с утра. Считаю часы, минуты, секунды. Как мальчишка. Как идиот.
Она приезжает к вечеру. Чёрное платье, простое, без излишеств. Волосы убраны назад. Никаких украшений – только серьги, маленькие, серебряные.
Она прекрасна.
И холодна – как всегда.
Весь день – переговоры, презентации, рукопожатия. Она рядом, но – далеко. Говорит с другими, улыбается (редко), отвечает на вопросы.
Я ловлю себя на том, что слежу за ней. Постоянно. Где бы она ни была – мои глаза находят её.
Это заметно?
Наверняка.
Плевать.
Вечером – приём. Фуршет, музыка, танцы.
Я подхожу к ней у окна. Она смотрит на сад – тёмный, ноябрьский, с голыми деревьями.
– Прогуляемся?
Она оборачивается. Смотрит на меня – долго, оценивающе.
– Зачем?
– Хочу показать кое-что.
Пауза.
– Хорошо.
Сад. Ночь. Луна – полная, яркая. Первый снег – лёгкий, пушистый – падает на плечи.
Мы идём по дорожке. Молча. Рядом – но не касаясь.
Старая яблоня в глубине сада. Огромная, раскидистая. Летом – белая от цветов. Сейчас – чёрная, голая.
– Я посадил её, – говорю я. – Двадцать лет назад. Когда купил этот клуб.
– Почему яблоню?
– Не знаю. Нравятся.
Она подходит ближе. Касается ствола – рукой в перчатке.
– Красивая.
– Как вы.
Она замирает. Оборачивается.
Лунный свет падает на её лицо. Высвечивает скулы, губы, глаза. Она смотрит на меня – и в её взгляде что-то меняется. Что-то ломается.
– Не нужно, – говорит она тихо.
– Что?
– Это. Всё это.
– Почему?
– Потому что вы не знаете, кто я.
– Тогда расскажите.
Она качает головой.
– Не могу.
– Почему?
– Потому что... – она замолкает. Закрывает глаза. – Потому что вы возненавидите меня.
Я делаю шаг ближе. Ещё один.
– Не возненавижу.
– Вы не знаете.
– Знаю.
Она открывает глаза. Смотрит на меня – снизу вверх, как когда-то смотрела...
Нет. Не думать об этом.
– Откуда? – шепчет она.
– Потому что я уже ненавидел. Себя. За то, что не смог спасти человека, которого любил. За то, что поверил лжи. За то, что жив, когда она – мертва.
Её лицо – белое, как снег. Губы – дрожат.
– Александр...
– Я не знаю, кто вы. Откуда вы. Что с вами случилось. Но я знаю одно: рядом с вами я – живой. Впервые за пятнадцать лет. И мне плевать на прошлое. На ваше, на моё. Мне нужно только настоящее. Только вы.
Я поднимаю руку. Касаюсь её щеки – осторожно, как хрупкого стекла.
Она не отстраняется.
Её кожа – холодная от ветра. Но под холодом – жар. Я чувствую его – пальцами, ладонью, всем телом.
– Это ошибка, – говорит она.
– Возможно.
– Вы пожалеете.
– Возможно.
– Я не та, кем кажусь.
– Мне плевать.
Я наклоняюсь. Медленно, давая ей время отстраниться.
Она не отстраняется.
Наши губы встречаются.
Знаете, что такое настоящий поцелуй?
Не касание губ. Не обмен слюной. Не прелюдия к сексу.
Настоящий поцелуй – это когда мир исчезает. Когда остаётесь только вы двое, и больше ничего не существует. Когда время останавливается, а сердце – взрывается.
Я целовал много женщин. Элину, любовниц, случайных знакомых.
Ни одна – ни одна! – не целовала меня так.
Её губы – мягкие, тёплые. Вкус вина, вкус снега, вкус чего-то забытого. Она целует осторожно – как человек, который боится. Как человек, который давно не целовал никого.
Мои руки – на её талии. Её руки – на моих плечах. Снег падает на нас – мягкий, белый, чистый.
Секунда.
Вечность.
И – она отталкивает меня.
– Нет, – говорит она. Голос – хриплый, надломленный. – Нет. Это ошибка.
– Мирослава...
– Не нужно!
Она отступает. Шаг, другой. Лицо – белее снега.
– Я не могу, – говорит она. – Вы не понимаете... Вы не знаете...
– Тогда расскажите!
– Не могу!
– Почему?!
Она смотрит на меня. В её глазах – слёзы. Я вижу их – лунный свет отражается в них, как в осколках стекла.
– Потому что я пришла вас уничтожить, – говорит она. Тихо, почти шёпотом. – А вместо этого...
Она не заканчивает. Разворачивается. Бежит – по дорожке, к дому, прочь от меня.
Я стою под яблоней. Снег падает на плечи, на волосы, на лицо.
«Я пришла вас уничтожить».
Что это значит?
Кто она?
И почему – почему, чёрт возьми! – я всё ещё хочу её?
Я не сплю всю ночь.
Сижу в кабинете. Виски – не помогает. Сигареты – не помогают. Ничто – не помогает.
«Я пришла вас уничтожить».
За что?
Что я сделал?
Перебираю в памяти – врагов, конкурентов, людей, которых обидел. Их много. Но – женщины? Которая исчезла на пятнадцать лет?
Не припоминаю.
Или...
Нет. Невозможно.
Оксана – мертва. Я видел свидетельство. Хоронил урну с прахом.
Это – кто-то другой. Должен быть кто-то другой.
Но почему тогда...
Почему она двигается так? Почему её рука тянется поправить волосы – волосы, которых нет? Почему я чувствую рядом с ней то, что чувствовал только с Оксаной?
Совпадение.
Должно быть, совпадение.
Или – нет?
Утром – звонок.
Номер – незнакомый.
– Да?
– Александр Дмитриевич, – голос мужской, деловой. – Мне поручено передать вам информацию. От человека, который работает на Крашевского.
– Кто вы?
– Это неважно. Мой наниматель копал под вашу партнёршу. Нашёл то, что не ожидал. И решил, что вам стоит знать – на случай, если придётся выбирать сторону.
Пауза.
– Ваша партнёр, Мирослава Веснина, – говорит голос. – Раньше её звали иначе.
Сердце останавливается.
– Как?
– Оксана. Оксана Воронова. Та самая. Ваша первая жена. Она не умерла, Александр Дмитриевич. Она отсидела пятнадцать лет. И вернулась.
Связь обрывается.
Телефон падает из рук.
Мир – рушится.
Есть моменты, когда мир рушится.
Не метафорически – буквально. Стены трескаются, пол уходит из-под ног, небо падает на голову.
Правда, которой ты боялся всю жизнь, оказывается – правдой.
Оксана жива.
Моя жена – жива.
Мать моего ребёнка – жива.
Пятнадцать лет – не мертва, а где-то. В тюрьме? В ссылке? В аду, который я – я! – создал для неё своим молчанием?
Я вспоминаю. Всё, что мать говорила. Письма, которые «не приходили». Свидания, которые «она отменяла». Доказательства измен, которые казались такими убедительными.
Ложь. Всё – ложь.
И я – поверил.
Не ей – матери. Не жене – чужим людям.
Я предал её.
Не приехал. Не разобрался. Не спас.
А она – выжила. Вернулась. Пришла – что? Мстить?
«Я пришла вас уничтожить».
Теперь – понятно.
Теперь – всё понятно.
Меня выворачивает. Не метафорически – буквально. Я едва добегаю до ванной. Рвёт – желчью, пустотой, ненавистью к себе.
Я – чудовище.
Хуже тех, кого я ненавидел.
Хуже убийц и насильников.
Я – человек, который бросил любимую женщину умирать. Который женился на другой. Который носил кольцо и ходил на кладбище, как будто этого достаточно.
Этого – недостаточно.
Ничего – недостаточно.
Я еду к ней.
Адрес – нашла служба безопасности давно. Хамовники, старый дом, четвёртый этаж.
Звоню в дверь.
Никто не открывает.
Стучу.
Тишина.
– Оксана! – кричу я. Плевать на соседей. – Оксана, открой! Я знаю, что это ты! Открой!
Ничего.
Я сажусь на пол у двери. Спиной к стене.
Жду.
Она придёт. Рано или поздно – придёт.
И тогда – я скажу ей.
Всё.
Правду.
Которую должен был сказать пятнадцать лет назад.
ГЛАВА 10
Мирослава Время: Настоящее, начало декабря 2025
Я бежала всю ночь.
Не буквально – метафорически. Сначала – из сада, от него, от поцелуя, который сломал всё. Потом – по улицам, не разбирая дороги. Потом – к Марго, потому что идти больше некуда.
Она открыла дверь, посмотрела на моё лицо и ничего не спросила. Просто впустила. Налила водки. Села рядом.
– Что случилось?
– Я его поцеловала.
Пауза.
– И?
– И... – голос сорвался. – И не смогла.
– Чего не смогла?
– Ненавидеть.
Марго молчала. Смотрела на меня – тяжёлым, понимающим взглядом.
– Это плохо, – сказала она наконец.
– Знаю.
– Ты пятнадцать лет строила этот план.
– Знаю.
– И теперь – что?
Я не ответила. Потому что не знала.
Пятнадцать лет я жила ненавистью. Она была моим топливом, моей целью, моим смыслом. Каждое утро я просыпалась с его именем на губах – и оно было проклятием. Каждую ночь я засыпала с его лицом перед глазами – и оно было мишенью.
А потом – один поцелуй.
И ненависть рассыпалась, как пепел.
Я провела у Марго два дня.
Не спала, не ела, не жила. Лежала на диване и смотрела в потолок. Считала трещины – как в камере. Привычка, которую не вытравишь.
На третий день – звонок.
– Он знает, – голос Марго – напряжённый, острый.
– Что?
– Кто-то слил информацию. Он знает, что ты – Оксана.
Мир остановился.
– Кто слил?
– Не знаю. Копаем.
– Где он сейчас?
– У твоей квартиры. Сидит под дверью. Уже сутки.
Сутки.
Он сидит под моей дверью – сутки.
Как я когда-то ждала его. В СИЗО, в колонии, в тюремной больнице. Сорок три письма, ни одного ответа. Сорок три дня, ни одного свидания.
А теперь – он ждёт.
Ирония.
Или – справедливость?
Я возвращаюсь домой.
Еду на такси, смотрю на Москву за окном. Город украшен к Новому году – гирлянды, ёлки, огни. До праздника – меньше месяца. Люди готовятся – покупают подарки, планируют застолья, загадывают желания.
Я – не готовлюсь.
Я – умираю.
Медленно, по частям. С каждым километром до дома – что-то отваливается внутри. Кусок брони, которую я строила пятнадцать лет. Осколок маски, которую носила. Фрагмент ненависти, которая держала на плаву.
Что останется, когда всё отвалится?
Не знаю.
Боюсь узнать.
Он сидит на полу у моей двери.
Спиной к стене, ногами к лестнице. Пальто – дорогое, измятое. Волосы – растрёпаны. Лицо – серое, осунувшееся.
Он не спал. Не брился. Не уходил.
Сутки – под моей дверью.
Я останавливаюсь на лестничной площадке. Смотрю на него сверху вниз.
Он поднимает голову.
Наши глаза встречаются.
И происходит то, чего я боялась.
Узнавание. Не зрительное – душевное. Когда смотришь на человека и видишь не лицо, не одежду, не возраст – а суть. То, что внутри. То, что не меняется – сколько бы лет ни прошло.
Он смотрит на меня – и видит.
Впервые за всё это время – по-настоящему видит.
– Оксана, – говорит он.
Одно слово. Моё имя. То, которое я похоронила пятнадцать лет назад.
Меня скручивает. Кости ломит, горло сжимается, глаза горят. Я хватаюсь за перила – иначе упаду.
– Меня зовут Мирослава, – говорю я. Голос – чужой, хриплый. – Оксана умерла.
– Нет.
– Умерла пятнадцать лет назад. В тюремной больнице. Одна. Рожая твоего сына.
Он встаёт. Медленно, как старик. Опирается на стену.
– Я не знал, – говорит он. – Клянусь тебе – не знал.
– Что не знал? Что я в тюрьме? Что рожаю? Что твой сын умер через шестнадцать минут после рождения?
Каждое слово – как нож. Я бросаю их в него, одно за другим. Смотрю, как он вздрагивает, как бледнеет, как ломается.
– Шестнадцать минут, – повторяю я. – Столько он прожил. Алёша. Алексей Александрович Воронов. Твой сын. С твоими глазами, твоим подбородком, твоей ямочкой.
– Оксана...
– Не называй меня так!
Я кричу. Голос срывается, эхо катится по лестнице.
– Не смей называть меня этим именем! Ты потерял это право! Пятнадцать лет назад – когда не пришёл! Когда не написал! Когда женился на другой!
Он стоит передо мной – сломанный, раздавленный. В его глазах – слёзы. Я вижу их – первые за всё время.
– Мать сказала, ты умерла, – говорит он. – Показала свидетельство о смерти. Я... я хоронил урну с прахом.
– Каким прахом?! Там – пустота! Как в твоём сердце!
– Оксана, пожалуйста...
– Мирослава!
Я разворачиваюсь. Достаю ключи. Руки дрожат – не могу попасть в замок.
– Уходи, – говорю я. – Уходи, пока я не сделала того, о чём пожалею.
– Не уйду.
– Уходи!
– Нет. Я ждал тебя сутки. Подожду ещё. Сколько нужно.
Ключ наконец попадает в замок. Я открываю дверь. Захожу.
Он – за мной.
Квартира.
Стены, увешанные фотографиями. Досье, папки, схемы. Моя война. Моя жизнь.
Он смотрит на это – и его лицо меняется. Понимание приходит медленно, как рассвет.
– Ты готовила это... – говорит он. – Всё это время.
– Пятнадцать лет.
– Месть.
– Справедливость.
Он подходит к стене. Смотрит на фотографии. Зинаида. Эдуард Крашевский. Элина. Он сам.
– Я – в списке.
– Да.
– Что ты хотела сделать?
Я молчу. Смотрю на его спину, на его плечи, на его волосы – тронутые сединой.
– Уничтожить, – говорю я наконец. – Всех вас. Одного за другим.
Он оборачивается.
– За что?
– За что?!
Смех рвётся из горла – истеричный, больной.
– За что?! Ты спрашиваешь – за что?!
Я хватаю папку со стола. Швыряю ему в лицо. Бумаги разлетаются – письма, документы, фотографии.
– Вот – за что! Сто сорок три письма! Я писала тебе каждый день! Каждый чёртов день – пока верила, что ты придёшь!
Он поднимает одно письмо. Разворачивает. Читает.
– «Саша, любимый мой. Меня арестовали. Это ошибка. Пожалуйста, приезжай. Алёша толкается. Он скучает по папе. Твоя Оксана».
Его голос – мёртвый, пустой.
– Мать сжигала их, – говорю я. – Каждое. Не распечатывая.
Он опускает письмо. Смотрит на меня.
– Я не знал.
– Ты не хотел знать!
– Мне показали доказательства! Подписи, счета, фотографии с другим мужчиной!
– Поддельные! Всё – поддельное! Твоя мать и Крашевские – они всё подстроили! Чтобы убрать меня с дороги! Чтобы Элина заняла моё место!
Тишина.
Долгая, тяжёлая, как могильная плита.
– Я поверил им, – говорит он. – Не тебе.
– Да.
– Я не приехал.
– Да.
– Я женился на ней.
– Да.
– Я... – его голос ломается. – Я убил тебя.
Я не отвечаю.
Потому что – да. Он убил меня. Не буквально, но – по-настоящему. Та Оксана, которая любила его, которая верила в него, которая ждала – она умерла. В камере СИЗО, на нарах тюремной больницы, у безымянной могилы с номером 147.
Осталась – Мирослава. Холодная, сломанная, мёртвая внутри.
Он упал на колени.
Передо мной – на колени. Прямо на пол, на разбросанные письма, на осколки прошлого.
– Прости меня, – говорит он. – Прости. Я не могу... Не могу это изменить. Не могу вернуть. Но – прости. Если можешь.
Я смотрю на него сверху вниз.
На человека, которого любила. Ненавидела. Не знаю теперь – что.
– Не могу, – говорю я. – Пока – не могу. Может, никогда.
Он кивает. Медленно, принимая.
– Понимаю.
– Нет. Ты не понимаешь. Ты не был там. Не рожал в одиночестве. Не держал мёртвого ребёнка на груди. Не хоронил его в безымянной могиле – с номером вместо имени!
Голос срывается в крик. Слёзы текут – горячие, солёные. Впервые за годы – при нём. При ком-то.
– Номер сто сорок семь! – кричу я. – Колышек с номером! Ни имени, ни дат! Твой сын – номер сто сорок семь!
Он закрывает лицо руками.
Я вижу – его плечи трясутся. Он плачет. Молча, беззвучно.
И – странная вещь.
Мне не становится легче.
Я думала – станет. Думала, когда он узнает, когда увидит его боль – почувствую удовлетворение. Справедливость. Месть.
Вместо этого – пустота.
И – что-то ещё. Что-то, чему я боюсь давать имя.
Мы сидим на полу.
Он – у стены, я – напротив. Между нами – письма, фотографии, пятнадцать лет.
Он рассказывает. Медленно, глухо. Как узнал об аресте. Как мать показала доказательства. Как поверил. Как ненавидел меня – несколько месяцев. Как узнал о смерти – и мир рухнул.
– Я ходил на кладбище, – говорит он. – Каждую неделю. Приносил ромашки.
– Знаю. Я была там.
– Когда?
– В сентябре. Когда вышла.
Он смотрит на меня.
– Ты видела свою могилу.
– Да.
– Что чувствовала?
Я молчу. Думаю.
– Ничего, – говорю наконец. – Пустоту. Та женщина – мёртвая. По-настоящему. Её больше нет.
– А кто есть?
– Мирослава. Холодная. Расчётливая. С планом мести вместо сердца.
Он качает головой.
– Нет.
– Нет?
– Ты поцеловала меня. Под яблоней. Это была не Мирослава.
Меня прошивает током. Он прав. Чёрт возьми – прав.
Тот поцелуй – это была Оксана. Та девочка, которая любила его. Которая верила. Которую я хоронила пятнадцать лет – и не похоронила.
– Она жива, – говорит он. – Внутри тебя. Я её видел.
– Ты видел слабость.
– Я видел – тебя. Настоящую.
Тишина.
За окном – Москва. Огни, машины, жизнь. Мир, который продолжается – несмотря ни на что.
– Расскажи мне, – говорит он. – Про Алёшу. Про... про те шестнадцать минут.
Горло сжимается.
– Зачем?
– Потому что он – мой сын. И я хочу знать.
Я закрываю глаза.
Вижу – как вчера. Тюремную больницу, железную кровать, лампу над головой. Боль, которая разрывала тело. Крик – тонкий, слабый.
И – его. Маленького, красного, с серыми глазами.
– Он был красивым, – говорю я. – Похож на тебя. Глаза – твои. Подбородок с ямочкой – твой. Только нос – мой.
Александр слушает. Не перебивает.
– Он не плакал. Смотрел на меня – серьёзно, как будто понимал что-то. Держал меня за палец. Так крепко – для такого маленького.
Слёзы текут. Я не вытираю их.
– Я рассказывала ему сказку. Про воробья и великана. Не успела закончить. Его забрали – реанимировать. А потом... потом сказали, что сердце.
– Какое сердце?
– Врождённый дефект. Они не знали – нет оборудования. Он умер у них на руках.
Тишина.
Долгая, бесконечная.
– Я даже не успела попрощаться, – говорю я. – Не успела сказать, что люблю. Не успела...
Голос обрывается. Я плачу – впервые за годы, по-настоящему, навзрыд.
И – его руки. Вокруг меня. Он обнимает – осторожно, как что-то хрупкое. Как когда-то – давно, в другой жизни.
– Прости, – шепчет он. – Прости, прости, прости...
Я плачу в его плечо. Как не плакала пятнадцать лет. Вся боль, весь страх, вся ненависть – выходят наружу. Вместе со слезами, с криком, с дрожью.
Он держит меня.
Крепко, молча.
Как должен был – тогда.
Знаете, что такое прощение?
Не забвение – это невозможно. Не оправдание – это не нужно.
Прощение – это когда ты решаешь отпустить. Не ради того, кто причинил боль. Ради себя. Чтобы перестать нести груз, который не твой.
Я не простила его.
Ещё нет.
Может – никогда.
Но в ту ночь – в его руках, на полу своей квартиры, среди писем и фотографий – я сделала первый шаг.
Я позволила себе чувствовать.
Не ненависть – боль. Не месть – горе.
Настоящие эмоции – живые, человеческие.
Те, которые прятала пятнадцать лет.
Мы просидели до утра.
Он рассказывал – про свою жизнь. Про брак с Элиной, который был пустым с первого дня. Про дочь Алису, которая – не его. Про кольцо на цепочке, которое носил пятнадцать лет.
– Покажи, – сказала я.
Он расстегнул рубашку. Достал – цепочку, кольцо. Простое, золотое. Моё обручальное кольцо.
– Носил каждый день, – сказал он. – Ни разу не снимал.
Я взяла кольцо в руки. Посмотрела на гравировку внутри.
«О. + А. Навсегда».
– Навсегда, – прошептала я.
– Да.
Я отдала кольцо обратно. Он надел цепочку на шею.
– Что теперь? – спросила я.
– Не знаю.
– Месть ещё не завершена. Зинаида, Крашевский, Элина – они на свободе. Они живут своей жизнью, пока я...
– Мы разберёмся, – сказал он.
– Мы?
– Да. Вместе. Если ты позволишь.
Я смотрела на него. На человека, которого любила. Которого ненавидела. Которого – не знаю теперь – что.
– Почему?
– Потому что они обманули нас обоих. Украли нашу жизнь. Нашего сына. И я хочу, чтобы они заплатили.
Его голос – жёсткий, холодный. Я узнала этот голос. Голос человека, который готов на всё.
– Ты поможешь мне уничтожить свою мать? – спросила я.
Пауза.
– Да, – сказал он. – Она этого заслужила.
Рассвет.
Первые лучи солнца пробиваются сквозь окно. Москва просыпается – серая, зимняя, равнодушная.
До Нового года – двадцать шесть дней.
Двадцать шесть дней – чтобы закончить начатое.
Но теперь – не одна.
Вместе.
Странное чувство. Я разучилась доверять. Разучилась верить.
Но глядя на него – на его глаза, на его руки, на кольцо под рубашкой – я чувствую что-то. Что-то забытое. Что-то, чему боюсь давать имя.
– Оксана, – говорит он.
– Мирослава.
– Нет, – он качает головой. – Оксана. Ты – Оксана. Та, которую я любил. Которую потерял. Которую нашёл.
– Я изменилась.
– Я тоже.
– Я не та девочка, которую ты знал.
– Знаю. Но внутри – она. Та, которая рисовала котов на стаканчиках. Которая засыпала на моём плече. Которая верила в сказки.
Я отворачиваюсь.
Слёзы – снова. Чёртовы слёзы.
– Она умерла.
– Нет. Она спряталась. Глубоко, под бронёй. Но – жива.
Его рука – на моей щеке. Поворачивает лицо к себе.
– Я найду её, – говорит он. – Сколько бы времени ни понадобилось. Я её найду.
Я смотрю на него.
На человека, который предал меня. Который бросил. Который позволил мне гнить в тюрьме пятнадцать лет.
На человека, который любил меня. Который носил моё кольцо. Который плакал над моей могилой.
На человека, который – может быть, просто может быть – достоин второго шанса.
– Не обещай, – говорю я. – Ты уже однажды обещал. «Никогда не предам». Помнишь?
Он вздрагивает.
– Помню.
– И предал.
– Да.
– Так не обещай. Не надо слов. Докажи – делом.
Он кивает.
– Докажу.
