Текст книги "Полуночное венчание"

Автор книги: Виктория Лисовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13. Чует, нечистым духом…

Ну конечно, и как это я сразу не догадался.

Разгадка была на поверхности. И подсказала мне разгадку ни много ни мало самая простая чашка крепкого кофе, точнее, даже не сама чашка, а кофейная гуща и остатки кофе, которые оставили на белоснежном блюдечке отпечаток тонкого полумесяца.

Покопавшись в Интернете, я убедился, что и 21 августа, и 19 сентября, и 18 октября было полнолуние, а следующее ожидается теперь 17 ноября.

Так что же – еще один пункт в поддержку моей теории?

Маньяк, действующий по велению луны и лунного цикла?

А может, какой-нибудь черно-белый маг или сатанист, которому для ритуалов нужно строго определенное время и влияние луны?

Нужно будет побеседовать со специалистами по оккультным наукам и разузнать, как связаны девушки-красавицы в черном и смерть от остановки сердца ночью в полнолуние.

Но если так, то жертв могло быть и больше. Нужно поискать загадочные смерти девушек 20 июля и 18 июня – в прошлые полнолуния.

Маньяки чаще всего педантичны и просто помешаны на точности в мелочах.

Скорее всего, бедных девушек, убитых ранее, похоронили, посчитав их смерти несчастными случаями. Так бы получилось и в нашем случае, если бы не погибла Светлана Федоркина, падчерица очень известного чиновника из столичной мэрии, который надавил на внутренние рычаги, чтобы этим делом всерьез занялись, тут оказалась к месту и Алиса Воронова, которой «посчастливилось» попасть в сводку полиции города Химки.

Думая о расследовании, я уже набирал на сотовом номер домашнего телефона отца Ольги Большаковой.

По документам у Ольги из родственников был только отец – Сергей Владимирович Большаков, именно он и занимался ее похоронами.

С пятой попытки трубку все-таки сняли.

– Апле!! Кто это?? Алле… – послышался невнятный грубый бас.

– Здравствуйте. Вас беспокоит следователь Иван Еремин. Я хотел бы поговорить с вами о смерти вашей дочери, – официальным тоном представился я.

– Ольги? Приезжай. Новороссийская, дом пять. Захвати бутылку, – снова невнятно просипел грубый голос.

– Что, простите? Бутылку? – переспросил я. Но мой собеседник уже отключился.

Бутылку? Странно.

Но раз отец Ольги дома, а по документам было отмечено, что прописана она по адресу: улица Новороссийская, дом пять, квартира сорок шесть, я отправился на перекладных в сторону Москвы.

* * *

Улица Новороссийская встретила меня грязной пыльной и старой обшарпанной пятиэтажкой, дом номер пять. Если бы не близость к метро «Люблино» – район и вовсе можно было бы считать неблагополучным.

Старые хрущевки по всей Москве методично сносят, на их месте вырастают ярко-оранжевые кирпичные башни, но, видно, до старого дома номер пять на улице Новороссийской очередь еще не дошла.

Крайний подъезд выглядел запущеннее всех остальных.

Я пару минут безрезультатно нажимал на домофоне номер квартиры – сорок шесть. На звонок никто не отвечал.

Да что же это такое?

Я приехал рекордно быстро, если учитывать расстояние из Химок до Люблино, а меня и в дом не пускают.

Я присел на покосившуюся скамейку у подъезда и принялся звонить с мобильного на домашний телефон Сергею Владимировичу.

Результат точно такой же – тишина. Получается, он не дождался, ушел куда-то, может, в магазин, может, на прогулку.

Сергей Большаков официально нигде не работает, скорее всего, придется дожидаться его у подъезда. Но как же я его узнаю, если никогда в жизни не видел? Об этом я печально размышлял, все еще пытаясь дозвониться Большакову одновременно и по домашнему телефону и по домофону.

Так, бесцельно тыкая по кнопкам, я услышал за своей спиной тихий интеллигентный голос:

– А вы к кому это так в сорок шестую квартиру звоните? Ольги уже давно тут нет!

Быстро развернувшись, я увидел перед собой опрятную улыбающуюся старушку в светло-сером плотном пальто и ярко-малиновом берете, задорно надвинутом на лоб. У ног бабульки жалось мохнатое создание, которое только по недоразумению природы можно было бы отнести к семейству собачьих. Ланселот смог бы проглотить подобного «песика», не прилагая и малейших усилий.

Собачка даже не решалась тявкать на меня, грозного незнакомца в ее глазах, а всего лишь крупно тряслась и беззащитно жалась к ногам своей хозяйки.

– Так вам в сорок шестой чегой-то надо? – грозно насупив брови, снова осведомилась бабулька.

– Добрый день. Я к Большакову Сергею Владимировичу пришел, мы с ним договаривались, а он дверь не открывает, – не ясно для чего, я выложил всю информацию.

– К Сереге, что ли? А то сказал, «Сергей Владимировичу» – его так сколько лет никто не называет, после того как его с нормальной работы уволили. И не откроет он тебе сейчас, семь часов вечера уже – он давно зенки свои залил. Пьянствует уже целый месяц не просыхая, после того как дочку похоронил. Его более-менее вменяемым только в обед увидеть можно, когда за очередной бутылкой в магазин ползет.

– Да, где-то в обед я с ним по телефону и разговаривал, – вздохнул я, – я как раз с ним о его дочери и хотел поговорить.

– Об Ольге? А вы, собственно говоря, кто такой? – проявила бдительность обладательница малинового берета.

– Извините, не представился. Следователь Иван Андреевич Еремин, – сунул я свое удостоверение под нос бабульке.

Она его внимательно осмотрела, зачем-то даже понюхала, после с неким сожалением выпустила из рук.

– Я Елизавета Федоровна Овсянникова, соседка Большаковых. Живу в квартире сорок семь. Как раз рядышком, дверь в дверь. От Сереги вы сегодня ничего толкового не узнаете. Его разве что завтра где-то в обед попытайтесь поймать, и то не знаю.

– Извините, Елизавета Федоровна, а с вами, как с соседкой, я могу сейчас поговорить? А то зря приехал, получается.

– Ну да, конечно, пройдемте ко мне. Я вас чаем вкусным напою, замерзли, наверное, по дороге.

Овсянникова открыла металлическую дверь своим ключом, втолкнула внутрь подъезда упирающуюся собачку и пропустила меня.

Поднимаясь по грязной лестнице (лифта в типовой хрущевке, конечно, не было), Елизавета Федоровна болтала не переставая.

Еще бы, мое появление здесь – наверное, событие века в ее глазах.

Не часто к одинокой пенсионерке заглядывают в гости представители органов правопорядка. Наверное, сегодня же вечером на ближайшей скамейке Овсянникова будет звездой всего двора и взахлеб станет рассказывать благодатным слушательницам – подружкам-старушкам – эту сногшибательную новость. То, что в ее изложении новость будет именно сногшибательной, даже не приходилось сомневаться – такое довольное выражение было на лице старушки, она чуть не облизывалась от предвкушения, как сытая кошка над миской сметаны.

– А я иду, смотрю – мужчина незнакомый, представительный, не выпивший, к нам в подъезд такие не часто ходят. Разве что к Люське из тридцать девятой, но она дама свободная, молодая. Правда, к ней все мужики попроще и под вечер все ходют и ходют. И Матильда моя сразу обратила внимание, что человек хороший, – идя по лестнице, старушка кивнула на свою собачку. – Матильда моя только на плохих и пьяных гавкает. А Мария Семеновна из сорок второй тоже говорила, что Люська собирается чуть ли не замуж выходить, значит, к ней ходить не будут. Вот я подумала, что за представительный мужчина, и тогда не к Люське, получается, идет. У нас в подъезде народ смирный. Вот только на первом этаже Владик есть, так учиться не желает, все матери нервы трепет. Они так ругаются с ним – на весь подъезд слышно.

Вот так, под важную, с точки зрения гражданки Овсянниковой, информацию, они поднялись на четвертый этаж, где своим ключом Федоровна открыла неприметную обшарпанную дверь, обитую дешевым дерматином. При этом старушка не переставала рассказывать следователю про «подозрительных квартирантов из Узбекистана, живущих на пятом этаже».

От всей этой болтовни у Еремина сразу разболелась голова и заныли под коронками два почти здоровых зуба.

Все понятно, пенсионерке не хватает общения. Наверное, в квартире, кроме нее и Матильды, никто не живет, а Матильда при всей своей разумности вряд ли способна поддерживать плодотворную беседу с хозяйкой.

Пригласив следователя на уютную маленькую кухоньку, Овсянникова быстренько вытерла грязно-серой тряпкой лапки безропотной Матильде, которая даже не предпринимала никаких шагов к бегству.

И, поставив старый чайник на плиту, Елизавета Федоровна плюхнулась на стул напротив следователя и напряженно замолчала.

После пятиминутной пытки и вороха ненужных сведений обо всех представителях пятого подъезда в крохотной кухне тишина повисла просто ошеломляющая, оглушающая своей искренностью.

Овсянникова преданно заглядывала Еремину в глаза и чуть ли не как ее болонка помахивала несуществующим хвостом.

– Елизавета Федоровна, мне сейчас нужна информация только о жильцах квартиры сорок шесть. В частности, об Ольге Сергеевне Большаковой. Расскажите мне все, что знаете, об этой девушке, как она жила, чем занималась, где работала, с кем дружила.

– Я-то расскажу, но можно один нескромный вопрос? А почему это Ольгой Большаковой заинтересовалось Следственное управление? Да еще не наше московское, а химкинское? – спросила Овсянникова.

Слово «химкинское» было произнесено ею с пренебрежением, знакомым всем провинциалам при встрече с «настоящими» «коренными» москвичами и их коронной фишкой «ПАНАЕХАЛИ!!!»

Я от души удивился. Я-то наивный чукотский юноша до сих пор считал, что Химки – практически Москва. На автомобиле до центра, до Красной площади можно добраться из Химок (конечно, без пробок) минут за пятнадцать-двадцать. А судя по развитости района и удобству инфраструктуры, я никогда бы не поменял свою квартиру на «московскую» хрущевку на Новороссийской.

Но видно по всему, для Овсянниковой московский вопрос был принципиален.

Тут я вспомнил гениальную фразу своей родной бабушки Нины. Она говорила, что «сейчас в Москве» (а это «сейчас» приходилось на послевоенные пятидесятые годы прошлого века), «что сейчас в Москве из коренных остались только зубы. И все москвичи – год-два как из-под Воронежа или Ростова».

Сейчас, судя по всему, москвичи из Махачкалы и Душанбе, но размышлять на эти темы Еремин не стал, а сухо ответил Овсянниковой:

– Смерть Ольги Большаковой связана напрямую с гибелью девушки из города Химки, поэтому обстоятельствами этого дела занимаюсь я.

Елизавета Федоровна кивнула, видимо, приняв эти объяснения, выключила газ под чайником, налила в чашки ароматный напиток и начала свой рассказ:

– Эту квартиру получили еще мои родители. Я почти все детство прожила в коммуналке, а потом нас перевезли из бараков сюда, в этот новый район. Я помню, как мои родители, особенно мама, радовались. Еще бы, после общей кухни, коридора и общего санузла – получить такие царские условия. Это сейчас хочется, чтобы кухня была побольше, комнаты попросторнее, а тогда искренне радовались, что можно жить в квартире одним. Совсем одним, понимаете? Ваше поколение никогда не видело настоящих коммуналок с вечными боями на кухне, с очередью в туалет, с пьяными воплями соседей по ночам, а я выросла в таких условиях и знаю, о чем говорю. Мой отец после войны работал слесарем на заводе плюс еще имел льготы за инвалидность. На войне ему осколком снаряда оторвало ступню, поэтому ему выделили эту квартиру. Я прекрасно помню, как в первый раз вошла сюда.

Глаза старушки покрылись налетом мечтательности.

– Была ранняя весна. Лучи солнца пробивались сквозь оконные рамы. Я была такой молодой, такой юной, – мечтательная улыбка полностью преобразила лицо Елизаветы, и я явственно увидел перед собой симпатичную девочку Лизочку с двумя смешными косичками забегающей в просторные комнаты новой квартиры. – Мы радовались нашему новому дому. Казалось, что вся жизнь впереди. Прошла война, впереди долгое беззаботное будущее. Я сразу познакомилась с Надюшей, соседкой, моей ровесницей из сорок шестой квартиры. Они всей семьей переехали откуда-то из Самарской области. У ее матери умерла двоюродная тетка из Москвы, оставила им, как единственным родственникам, свою квартиру. Там такое счастье было по этому поводу! Ну еще бы – теперь можно было выбраться из маленького городка, родителям найти нормальную работу, Надя бы могла учиться в хорошей московской школе. Мы с ней учились в одном классе. За одной партой, правда, не сидели. Но сильно дружили, вместе во дворе гуляли, на танцы ходили вместе, – на этом моменте рассказа Елизавета Федоровна горестно вздохнула. Я догадался, что здесь речь пойдет о вечном женском соперничестве, и не прогадал. – На танцах, тут недалеко в Кузьминках, я и познакомилась с Володей. Красивый статный парень, про таких говорят – сажень в плечах, искорки веселые в глазах. Он играл на гитаре, был старше меня, учился в университете. Я влюбилась в него как кошка, раз и навсегда. Но на свою беду познакомила ухажера со своей подругой Надей, – еще один горестный вздох. – Ну как познакомила, он пришел ко мне в гости, с цветами, с конфетами шоколадными для моих родителей, кольцо купил, чтобы предложение сделать, уже дату свадьбы мы обговорили, как вдруг в нашем подъезде – вот прямо тут возле двери он столкнулся с Надей. Просто столкнулся и, как пишут в дешевых романах, «их глаза встретились». И я сразу поняла, что свадьбы не будет, – тут Овсянникова печально улыбнулась, – точнее, свадьба будет, но не моя…

– Все это, конечно, очень интересно, но при чем тут Ольга Большакова? – перебил я старушкин рассказ.

Ей, наверное, некому рассказывать свою душещипательную историю, но у меня сейчас не было ни времени, ни желания выслушивать ее исповедь.

– Подождите, сейчас и до Ольги дойдем. Я потому вам так все подробно рассказываю, что все это напрямую связано с Большаковыми. Так вот, их глаза встретились. Надя была писаной красавицей – ярко-голубые глаза, пшеничная коса до пояса. Устоять перед ней, конечно, было сложно. Ольга очень на бабку была похожа. Тоже красивая, но счастья ей это не принесло. После того дня вся моя жизнь переломилась на две части – на до и после их встречи. Володя прибегал, меня успокаивал, говорил, что любит Надю, жить без нее не может, чтобы я не расстраивалась, нашла себе другого мужчину. И Надя плакала под дверями, умоляла простить их и зла не держать. Я месяцами не вставала с постели, плакала навзрыд, ничто успокоить меня не могло. Отец мой к тому времени уже помер, а мать с лица даже вся сошла, за меня так переживала. Решила отправить к дальней родственнице в деревню под Рязань на лето – нервы подлечить. Я же, когда приехала, узнала, что свадьба у Нади с Володей уже состоялась, и аккурат в тот самый день, что мы с Володей планировали – 15 июня. Я же была в полной несознанке, ходила и говорила, как робот. Мамина тетка в деревне, где я остановилась, все меня чаями поила-отпаивала, травки лечебные заваривала. Я же когда приехала домой, когда узнала, что мой ненаглядный женился на моей подруге – вот верите, нет, ни единой слезинки не проронила. Внутри меня как будто что-то умерло. Я же знала, что все равно не будет им счастья. Вот никому не рассказывала я, а вам, Иван Андреевич, покаюсь, из-за меня все беды у семьи Большаковых, заказала я голубков… – Бабулька шмыгнула носом.

– Как это заказали? Кому? Киллеру? – Я, как охотничий спаниель, сделал стойку на дичь. Бабулька Овсянникова нашла киллера шестьдесят лет назад? Убила разлучницу-подругу и изменника? Это уже интересно.

– Да нет, какому киллеру? Тут все гораздо серьезнее, – бабулька нервно мяла кружевной платочек в руках, – если бы киллеру, можно было бы что-то изменить. Нет, я пока в деревне в себя приходила, меня моя двоюродная тетка привела для лечения к бабке одной, которая травки заваривала, хворь из людей выводила. Рассказала я той бабке все как на духу, что со мной случилось, почему мне жить не хочется и как мне плохо. Она внимательно выслушала и сказала, что может мне помочь вернуть любимого. Но нужна будет моя помощь. Я так Володьку любила, что была в тот момент готова на все – в ад войти, все горячие сковородки облизать, свою душу бесплатно отдать за единственный миг женского счастья. Для меня, члена комсомола, партийной активистки, никакой магии-шмагии не существовало. Но если была хоть одна-единственная надежда вернуть милого, я была готова на все. Ох, ох… – Федоровна, уже не таясь, сидела и вытирала кружевным платочком слезы. – За свои услуги я отдала деревенской ведьме золотое колечко, подаренное Володей, все равно оно мне было ни к чему. А если, как обещала бабка, он вернется, то подарит новое. Так рассуждала я. Тетке и мамке можно было бы соврать, что на огороде кольцо потеряла, все равно они бы не спросили. Пошептала что-то бабка над моей головой, отдала маленький сверток с какой-то шерстью, иголками. Сказала, самой не разглядывать и не разворачивать сверток, а как можно скорее отнести всю эту напасть в дом, где живут вместе Володя с Надей.

Меня эта фантастическая история уже всецело поглотила. Магия может быть напрямую связана с циклами полнолуния и все это может быть связано с сегодняшними смертями девушек. Или, может, это совсем другая история?

Сделав глоток горячего чая, Овсянникова продолжила:

– Вернувшись домой, я всячески принялась делать вид, что у меня все хорошо, все замечательно. Не хотелось нервировать мать. И как-то в субботу я без звонка, без приглашения отправилась в гости к Надежде и ее мужу. Наши соседи, Надины родители, вовсю рассказывали, как же повезло их красавице дочке выйти замуж и сделать такую хорошую партию. Володя Большаков был из хорошей интеллигентной московской семьи. Его отец был достаточно известным профессором, писал научные труды, преподавал в столичном вузе. Они все жили в просторной квартире в Черемушках. Сейчас бы сказали в элитном доме, а для меня трехкомнатная в сталинке после наших клетушек показалась вообще раем. Когда в свое время Володя познакомил меня на правах невесты со своими родителями, я поражалась и высоченным потолкам, и лепниной на стенах, и даже постоянной горячей воде в кране – немыслимая роскошь даже для коренных москвичей. Так вот, я приехала в гости, прихватив с собой ведьмовский «подарочек», позвонила в дверь. Открыла мне Антонина Леонидовна, сколько лет прошло, а я до сих пор помню ее изумленное выражение лица. Мама мне рассказывала, что, когда я была в деревне, Антонина даже несколько раз приезжала к нам домой, пыталась поговорить со мной, объясниться за своего сына. Хорошая она женщина была, добрая, совестливая. Так вот, открыла она мне дверь, всплеснула руками: «Лизонька, ты ли это?» Да, узнать меня теперь стало трудно. Из веселушки-хохотушки с тонким станом и красивыми локонами я превратилась в высохшую старуху с потускневшим взглядом и унылым выражением лица. Жизни я не видела без милого, и жить мне в неполные девятнадцать лет не хотелось. Я молча кивнула, отодвинула плечом Антонину и влетела в общую комнату-столовую. Вся семья Большаковых сидела за обеденным столом. Как сейчас помню красивый фарфор, кружевные салфетки. Профессор столичного вуза мог позволить себе не экономить, и увидела расширившиеся от ужаса глаза моей подружки. Рядом с ней сидел Володя, который, казалось, стал еще краше и милее. Я устроила самую настоящую фирменную истерику. Я кричала, заламывала руки, проклинала их на все поколения. Говорила, что пусть Володя и все его семейство навсегда будут прокляты, не будет им никому счастья после того, что они со мной сделали. Антонина Леонидовна и Петр Михайлович пытались меня успокоить, предлагали какие-то капли, что-то успокоительное. Я же была в каком-то яростном забытье, наконец приехавшие врачи вкололи мне убойную дозу успокоительного, и мое сознание улетучилось. Но перед этим я успела вложить маленький сверток в карман висевшего в прихожей дорогого драпового пальто Надежды.

Старушка снова замолчала и принялась сосредоточенно размешивать уже остывший в чашке чай.

– Пришла я в себя уже в больнице. Возле кровати сидела моя уставшая заплаканная мать. Петр Михайлович не стал писать заявление в милицию, хотя меня могли привлечь хотя бы за хулиганство. Я помнила как в тумане, что вроде бы била у них в квартире дорогую фарфоровую посуду, пыталась крушить мебель. Большаковым не хотелось выносить сор из избы, хватило им одного скандала, и, подключив свои столичные связи, меня поместили для лечения нервного срыва в специализированную клинику. Нет, не в психушку, в обычную клинику, – поспешно добавила Овсянникова, видя как вытянулась лицо у ее невольного гостя. – Я пролежала там несколько недель, и состояние мое улучшилось, под влиянием лекарств, или все-таки молодой организм дал о себе знать, но мне стало намного лучше. Навещала меня в больнице только мама, но мне никто и не нужен больше был. Когда я вернулась домой, то сразу заметила странное поведение наших соседей, родителей Надежды. Они были очень подавлены, неразговорчивы. Было сложно, но информацию в мешке не утаишь, тем более в таком тесном городе, как Москва. Через несколько дней после моего грандиозного скандала с битьем посуды и мебели все семейство Большаковых в полном составе отправилось на дачу. Нужно было еще обкатать новый автомобиль Володи, роскошную «Волгу», которую подарил на свадьбу сыночку старый профессор Петр Михайлович. Володя сам был за рулем, и, как говорят свидетели, была абсолютно пустая дорога, ровная трасса, всего в двадцати километрах от Москвы по Киевскому шоссе, как их новенький, только что сошедший с конвейера автомобиль врезался в бетонное ограждение. Петр Михайлович и Антонина Леонидовна погибли практически сразу, мгновенно, Надю хирурги буквально по кусочкам собирали, она в реанимации пролежала около недели, лобовое стекло разбилось, и все осколки впились в ее лицо. Тогда не было в Советском Союзе такого понятия, как пластическая хирургия, и наши врачи только пытались спасти ее жизнь. На порезы на лице никто и внимания не обратил, но когда ее выписали из реанимации, оказалось, что все порезы воспалились, произошло нагноение кожи. Все лицо Надежды оказалось обезображено, от щеки до щеки красовались ужасающие шрамы, которые невозможно было ни удалить, ни замазать. Из чудесной красавицы Надя превратилась в ужасающее чудовище. Плюс ко всему после всех операций у нее начались проблемы с ногами, но она держалась, несмотря ни на что. Даже поддерживала своего мужа. Оказалось, что на момент аварии она была уже беременна, и лишь чудом не потеряла ребенка. Я тогда узнала, что на момент катастрофы она была одета в то самое драповое пальто, где в кармане лежал злополучный сверток. Самое удивительное, что сам виновник аварии Владимир вообще не пострадал.

Из искореженного автомобиля достали два трупа, Надю в ужасающем состоянии, истекающую кровью, и Володю без единой царапины. Он вообще не пострадал, ни одной шишки, ни одного синяка – вот как бывает. После всего случившегося он чуть с ума не сошел, если бы не поддержка Надежды, он тоже, возможно, оказался бы на Троекуровом кладбище, рядом со своими родными. Смерть родителей, косвенной причиной которых он стал, вечное уродство бывшей красавицы жены – все это подкосило Володю. Он стал пить, и не просто пить, а злоупотреблять этим. Вы меня спросите, была ли я счастлива после этой трагедии? Нет, конечно, мне было всего девятнадцать лет, глупенькая молоденькая дурочка, если бы я могла все изменить… Я только хотела любви, очень хотела, а погубила всю семью. Но на этом их беды не закончились. Я же никому не могла рассказать о злополучном свертке, даже мать меня бы не поняла. Я пыталась объяснить все нелепым совпадением, гримасой судьбы, но в глубине души я знала настоящую правду. Тем более, что по всему району ходили слухи о моем скандале, многие шушукались, что именно я прокляла Большаковых. Так, наверное, оно и было. Володя после смерти родителей запил по-черному, Надя в плачевном состоянии очень тяжело переживала беременность, перебралась обратно к родителям в соседнюю квартиру. Мы с ней, даже столкнувшись на площадке, не здоровались, не разговаривали. У нее был жуткий токсикоз, она постоянно сильно нервничала, с перекошенной физиономией даже не могла выходить из дома. А ведь такая красавица была… Сережку она родила в марте шестьдесят третьего. Роды проходили очень сложно, от мужа поддержки не было никакой, он к тому времени вообще превратился в хронического забулдыгу. Из профессорского дома все пропил, продал мало-мальски ценное, а потом нарвался на аферистов, потерял и роскошную квартиру. За бутылку подписал дарственную на какого-то прощелыгу и все, оказался на улице. Приходил в пьяном виде к тестю и теще, те его спустили с лестницы, вызвали участкового. Даже пару раз Володька стучался ко мне, просил занять полтинник на бутылку. Я смотрела на заросшего пьяного бродягу и не видела в нем черты человека, которого когда-то так преданно любила. Мать моя говорила, что Господь отвел, а то бы я вышла замуж за алкаша. Но меня мучила совесть, я до сих пор считаю себя виновной во всем случившемся. После рождения Сережки Надя совсем слегла, никак не могла восстановиться после родов, а через пару лет тоже скоропостижно скончалась. Володька к тому времени бомжевал тут на районе, и в какой-то пьяной драке из-за бутылки его порезали. «Скорую» бродягам никто не вызвал, и он истек кровью практически на улице, полной людьми. Вот так-то.

Старушка опять принялась утирать слезы руками.

– Сережу воспитывали родители Нади, Семен и Татьяна, я чувствовала свою вину перед подругой, предлагала свою помощь, но они сторонились, помнили мои глупые слова и проклятия. Дед с бабкой Сергея умерли тоже практически одновременно, с разницей в пару дней, когда Сережке было лет семь. Других родственников у мальчонки не нашлось. Его забрали в детский дом. Хорошо, что он оказался прописан в этой квартире. Семен в свое время подсуетился, все имущество на Сергея оформил. И когда Сергей достиг совершеннолетия, вернулся из интерната, то поселился здесь, в своей квартире. Квартира долгое время стояла пустая, закрытая, а то вдруг я как-то увидела, молодой симпатичный парень дверь открывает своими ключами. Я бдительно поинтересовалась, кто он такой. А он оборачивается – мамочки мои. Стоит вылитый Володька, только глаза мамины, Надькины, красивые голубые. Я его сразу признала, чаем напоила, сказала, чтоб заходил ко мне по-соседски. Я к тому времени давно одна жила. Не сложилась у меня как-то личная жизнь – ни мужа, ни детей не нажила, родители умерли, и я одна как перст осталась. Из родственников только внучатый племянник иногда только захаживает, и стала я присматривать за Сережкой.

Мне стало очень жаль эту уже старую, но до сих пор надеявшуюся на лучшее женщину. Из-за одного глупого поступка, совершенного в далеком прошлом, она всю жизнь корила и ругала себя. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, было видно, как тяжело дается Елизавете Федоровне этот разговор. Было до сих пор не понятно, почему старушка решила с такой легкостью открыть свою душу перед впервые увиденным ею мужчиной. Может, сыграла роль моя должность в следственных органах или просто Овсянникова устала все носить в душе. Не плохой, по сути, человек, она всю жизнь лелеяла и хранила в душе чувство вины перед всей семьей Большаковых. Возможно, и замуж потому и не вышла, и детей не завела, что пыталась таким образом наказать себя за случившееся. Я, конечно, не маститый психолог, но здесь и без соответствующего диплома было видно, как человек страдает и как надоело Елизавете все это хранить в душе. Сейчас уже сложно сказать, было там проклятие или нет. Я был абсолютно далек от всякой мистики. Возможно, просто произошла автомобильная авария, и вины Овсянниковой здесь абсолютно нет. Но она считала иначе.

Именно авария стала катализатором всех бед в семье Большаковых, и в тот самый злополучный день несчастья посыпались на Володю и Надю, как из ящика Пандоры. Подумать только, столько лет прошло – и, действительно, никому об этом Елизавета Федоровна не могла рассказать. Засмеют и в дурку упрячут. Помощь психолога в данном случае была бы вполне необходима.

Старушка продолжала рассказывать историю своих соседей размеренным спокойным голосом, раскачиваясь из стороны в сторону:

– Я пыталась помочь Сергею, поддерживать его. Хотя бы в память о его умерших родителях, но он сторонился меня… Жизнь в детдоме оставила на нем очень явный след. Именно там он связался с плохой компанией. Сначала они просто курили, хулиганили, а потом молодых парней поймали на краже. Сергею дали два года, я носила ему передачи в тюрьму. Мне больно было видеть, что внук интеллигентного Петра Михайловича и честного трудяги Семена Ивановича оказался за решеткой. И, скорее всего, из-за меня. Я даже ездила в ту самую деревню под Рязанью, хотела поговорить со старой ведьмой, заставить ее все исправить, отдать ей все мои деньги. Если надо было, я была готова даже продать эту квартиру, лишь бы остановить проклятие. Но сказанного и сделанного было уже не вернуть. Оказалось, что ведьма уже много лет как умерла, и сделать ничего было нельзя. После выхода из тюрьмы Сергей одно время завязал, устроился даже на работу в соседний магазин. Хороший был парень, спокойный, но непутевый какой-то. Женился даже на Людке, но она его все пилила, что денег не хватает. Пилила-пилила и допилилась, Сергей в том же магазине, где работал, кассу обчистил, да так неудачно, что его сразу же поймали. Дали уже семь лет. Как только его посадили, Олька у них с Людкой родилась. Но дочь отца почти и не видела. Когда он вернулся, она уже в школу пошла. По сути, для него она была совершенно незнакомый ребенок. Даже на встречи Людка ее не брала, отцу только фотографии показывала. Но не разводились они, Людке квартира очень нужна была, да и куда она пойдет с ребенком? После отсидки Серега никуда устроиться не мог, справка об освобождении закрывала все пути для него. А дома скандал за скандалом. Людка голосистая такая, что, как начнет орать, всем слышно. Через каких-то своих знакомых Сергею как-то удалось получить место охранника в какую-то фирму. Всех-то делов было, что сидеть на стуле у входа и сканворды разгадывать. Его и взяли по блату, кто же захочет с уголовниками работать? Деньги стал домой приносить, его Сергеем Владимировичем все принялись величать, и Людка ненадолго заткнулась. Он ей даже тряпки фирменные принялся покупать, дочку приодели как картинку. А потом грянул этот кризис гребаный. Вот тогда впервые я и увидела Серегу пьяного. Он раньше все на себе тащил, работать пытался, семью содержал, а тут домой я из булочной возвращаюсь – смотрю, матерь Божья, а сосед-то мой уже того, на бровях еле тащится. Да и не вечером, как обычно, а часа в два. Пожаловался мне, что с работы его уволили. Фирма их накрылась, всех сотрудников на улицу пинком под зад выгнали. Вот он с горя и нализался. А Людка в тот день, в обед, не одна была, хахаль к ней захаживал. Дочку в школу отправит и сидит морду себе марафетит, мужика чужого поджидает. А со своего только денег и нужно было получить. Тогда Серега впервые Людку и ударил, и мужика ее с лестницы спустил – визгу было на весь подъезд. Татьяна Семеновна из сорок второй квартиры участкового вызвала, думала, убьет он свою шалаву. Людка-то при живом муже не церемонилась, гуляла, где хотела и с кем хотела, даже не стесняясь дочки. А Ольга росла прямо красавицей писаной, очень на бабку свою покойницу Надежду была похожа. Глазеньки голубые, волосы пшеничного яркого оттенка, даже мамкины ухажеры начали на Ольгу заглядываться. А Люда дурища такая, не хахалей своих выгонять, она принялась дочку учить, за космы по квартире таскать, типа чтоб жопой не крутила, мужиков у матери не отбивала. В такой вот момент воспитания и вернулся с работы в поддатом состоянии Серега. Мужик чужой сидит в трусах на его кухне, улыбается, а жена единственную дочку за волосы таскает. Ольгу он любил, хотя никогда и не говорил ей этого, пахал постоянно как проклятый. А как увидел он такую картину, как пелена на глаза. Мужику он вмазал, и Людке перепало. Участковый приехал, сделал Сереге внушение, что так нельзя, и укатил. А мужик – Людкин хахаль – какой-то крутой оказался, связан с криминальными бандитами, они на следующий день поймали во дворе Серегу и все косточки ему пересчитали, месяц в больнице отлеживался. Ольга его там только и навещала, а когда вернулся домой, увидел, что Людка собрала свои вещи и сбежала, даже записки не оставила, на словах Ольге передала, что ее отец – неудачник и импотент, и жить она с ним не собирается. Даже дочку свою не забрала, Ольге тогда уже лет шестнадцать было, она уже все прекрасно понимала и тоже не рвалась с мамашей жить. Вот так они вдвоем с Серегой и остались.