Текст книги "Юнга со шхуны «каштан» (СИ)"

Автор книги: Виктория Крафт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Юнга со шхуны «каштан».

Глава 1.

Наш мир. Владивосток. Город, где ветер такой, что зонты выворачивает наизнанку, а чайки орут так, будто им кто-то должен. Город, где сопки, море и туманы, и где каждый второй либо моряк, либо бывший моряк, либо мечтает им стать.

Меня зовут Александр Горюнов. Саша. Сорок два года. Судовой механик. Это такая работа, при которой ты отвечаешь за всё, что крутится, вертится, гремит и течёт. Двигатель, генераторы, насосы, трубы, вентиляция – всё моё. Если судно идёт, это моя заслуга. Если встало – моя вина. Ну, или кока, который опять засорил гальюн. Тут уж как повезёт.

Живу я в районе Эгершельда. Двушка в старом доме, доставшаяся от родителей. Дом, кстати, тоже не подарок: полы скрипят, батареи греют только зимой, если у них настроение, а из кухни вечно пахнет машинным маслом, потому что я и дома что-то чиню. Но это моё. Родители оставили. Отец тоже был механиком, ходил на сейнерах, потом на транспортниках. Мать работала в порту диспетчером. Так что море у меня в крови с детства. Я и не помню, когда решил, что пойду в моря. Просто пошёл, и всё. Сначала мореходка, потом срочка, потом опять море. И так – почти двадцать лет.

В мореходке, кстати, было интересно. Нас, курсантов, гоняли не только по теории. Была практика на паруснике. На «Палладе». Настоящее парусное судно, учебное. Вот там я впервые и понял, что такое парус, ветер и качка. Мы ходили по Японскому морю, ставили паруса, драили палубу, вязали узлы. Тогда я, молодой пацан, думал: «Ну и зачем мне это? Я же механик, моё дело – двигатель». А теперь, спустя годы, понимаю: всё в жизни пригодится. Особенно если тебя занесло в другой мир, где нет дизелей, а есть только паруса и дерево. Но об этом позже.

Семья? Ну, как семья. Жена. Бывшая. Развелись. Ушла, пока я был в рейсе. Но ушла не просто так, а с размахом, по-женски, с планом, который зрел, как циклон над Японским морем.

Была у нас дача. Ну, как дача – шесть соток в черте города, на сопках, откуда видно залив. Участок ещё мой отец получил в девяностых. Я на нём два раза в год шашлыки жарил да траву косил. А жена, оказывается, всё это время, пока я в рейсах пропадал, строила там дом. Серьёзный. Тёплый. Со всеми удобствами. Бригаду наняла, материалы заказывала, проект сама нарисовала. И не пустой сарай, а настоящий дом – с отоплением, с верандой, с камином, с видом на залив. Я приезжаю из рейса, открываю дверь квартиры, а мне на стол – заявление на развод и бумаги на дом. И записка: «Саша, так будет лучше. Дом я построила. Мы с Кирой переезжаем. Ты не против?».

Ну, я постоял, покурил на балконе, посмотрел на ржавые качели во дворе и подумал: «А чего я, собственно, хочу?». Хочу, чтобы сын жил в нормальном доме, а не в старой двушке с вечно капающим краном. Хочу, чтобы жена не смотрела на меня как на пустое место, которое иногда привозит деньги. А я так и буду в море. Мне этот дом – как собаке пятая нога. Участок? Ну, земля. Но я на ней всё равно только траву косил. А она на ней дом построила. Своими руками, своими нервами, своими планами, пока я в машинном отделении масло менял. Так что – пусть забирает. И дом, и участок. Я подписал. По-мужски. Не потому, что слабак. А потому, что смысла воевать нет. Война с женщиной, которую ты когда-то любил, – это война, в которой победителей не бывает. Только злые, уставшие и с потраченными нервами. А у меня этих нервов и так немного осталось.

Так и развелись. Квартира – моя. Дом с участком – её. Сын – взрослый, сам решил, где жить. Решил с матерью. Не осуждаю. Дом и правда хороший. А у меня – двушка на Эгершельде, где из окна видно только соседний двор и ржавые качели. Ну, и море, если встать на табуретку и выглянуть между домами. Но я не встаю. Зачем?

Сын Кирилл. Восемнадцать лет. Учится в ДВФУ на программиста. Живёт с матерью. В том самом доме. Звонит, когда деньги нужны. Приезжает раз в пару месяцев, жрёт из холодильника и уезжает. Говорит: «Пап, ты не переживай, дом реально хороший получился». Я киваю. А что ещё делать? Дом и правда хороший. Жена у меня, как выяснилось, не просто так всё это время молчала. Она строила. А я – в море ходил, деньги привозил. Вот и построила. На мои деньги, между прочим. Но кто теперь разберёт. Да и не хочу я разбирать. Честно. Устал.

Так и живу. В квартире. Один. Вроде и своё жильё, а вроде и не рад. Потому что одно дело, когда ты уходишь в рейс и знаешь, что тебя ждут. И совсем другое, когда возвращаешься в пустую квартиру, где пахнет пылью и одиночеством. Раньше хоть жена встречала. Потом перестала. Потом сын подрастал, встречал. Потом и он перестал. А теперь и встречать некому. Пришёл, разулся, поставил чайник. И тишина. Только холодильник гудит да за окном ветер свистит. Владивосток – он такой: ветер, море, туманы. И одиночество. Особенно если ты моряк и большую часть жизни проводишь в железной коробке посреди воды. А на берегу тебя никто не ждёт.

Ладно. Это всё лирика. Жизнь – она как море: то шторм, то штиль. И я к своим тридцати восьми знаю одно: не ной. Делай, что должен, и будь что будет.

Расписание дня у меня простое. Если в рейсе – смена в машинном, вахты, обходы, ремонт, отчёты. Если на берегу – встаю рано, бегаю по набережной, потом в порт, на склады, с поставщиками ругаюсь. Вечером – домой, ужин, телевизор. В выходные – гараж, рыбалка, баня. Всё как у людей. Ну, кроме того, что я не знаю, зачем мне всё это. Но не ною. Некогда.

Люди во Владивостоке – как погода: то солнце, то шторм. Но в основном – нормальные. Портовые, рыбаки, моряки, студенты, военные. Все куда-то спешат, все чем-то заняты. У подъезда на лавочке – три бабушки. Всегда сидят, всегда здороваются. Одна спрашивает, как дела. Вторая – как жизнь. Третья – когда уже женюсь. Я отвечаю: дела нормально, жизнь идёт, жениться не собираюсь. Они кивают, вздыхают и опять здороваются, когда я возвращаюсь. Ну, нормально. Ритуал такой. Три бабушки – как три сестры судьбы, только вместо нити – семечки и разговоры про погоду. Я не навязываюсь. Здороваюсь, и хватит.

Природа у нас – море, сопки, тайга. Воздух солёный, ветер свежий. Летом – бухты, пляжи, шашлыки. Зимой – лёд, но не такой, как в Сибири, а мокрый, слякотный, с ветром, который продувает до самых костей. Но я люблю. Родина. Тем более что роднее у меня ничего и не осталось. Только эта земля, это море и эта квартира с вечно капающим краном.

Погода в тот день была... обычная для сентября. Ветер, дождь, туман. Я торопился в порт – судно должно было отойти через пару часов, а я ещё не забрал документы и не попрощался с сыном. Ну, как попрощался – хотя бы позвонил. Настроение было дёрганое: в порту сорвали поставку запчастей, капитан орал, кок опять сжёг кашу. А я ещё и поскользнулся на мокром асфальте, чуть не растянулся прямо у ларька с шаурмой. Потом побежал через дорогу, потому что светофор мигал жёлтым, а мне казалось, что успею. Выскочил на пешеходный переход, как дурак, не глядя по сторонам. И тут – свет фар, визг тормозов, удар.

Дальше – вспышка. Тишина. И темнота.

А когда я очнулся – потолок был не мой. И комната была не моя. И вообще всё было не моё.

Глава 2.

Очнулся я не от крика чаек и не от запаха моря. Очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо и орал в ухо:

– Эй! Эй, Юнга! Подъём, у нас там палуба не драена, а ты валяешься, как мешок с балластом! А ну встал, пока боцман не увидел!

Я открыл глаза. Надо мной был потолок. Деревянный. С балками. И он плавно покачивался. Не так, как у меня в квартире после трёх бутылок пива, а по-настоящему, по-морскому. Я прислушался: где-то наверху хлопал парус, скрипели снасти, и волны били в борт. Пахло смолой, солью и старым деревом. И ещё – мокрыми канатами. Этот запах я ни с чем не перепутаю.

– Какая шхуна? – прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд на лице парня, который надо мной нависал.

– «Каштан». Шхуна «Каштан». Ты чего, башкой ударился? Мы ж вчера из порта вышли. Или ты уже забыл, как тебя на борт принимали?

Я сел. Голова закружилась, но не от качки, а от того, что я вдруг понял: я не знаю этого парня. Не знаю эту каюту. Не знаю эту шхуну. И вообще – я не помню, как сюда попал. Последнее, что я помнил, – свет фар, визг тормозов и удар. А тут – какая-то шхуна «Каштан», и парень с лицом, как у молодого матроса, который уже три дня не спал и драил палубу до дыр.

– Слушай, – сказал я, ощупывая голову, – а ты кто?

Парень отшатнулся, как будто я спросил его, не хочет ли он прогуляться за борт.

– Я – Клим. Твой напарник. Ты – Александр Горюнов, юнга. А если точнее – младший юнга, потому что я старший. И если ты сейчас скажешь, что забыл и это, я тебя прямо здесь огрею багром и спишу на контузию.

Я потрогал затылок. Шишка бала. И немаленькая. Но не это меня беспокоило. Меня беспокоило, что я, Александр Горюнов, судовой механик из Владивостока, тридцать восемь лет, двадцать лет стажа, лежу в каюте шхуны «Каштан» и, судя по всему, теперь числюсь юнгой. Младшим. Юнгой. Младшим юнгой. И, судя по рукам, которые я наконец разглядел, – мне теперь шестнадцать. Шестнадцать лет! Руки тонкие, плечи узкие, голос, кажется, ещё ломается. Тело – подростка, а внутри – мужик с седыми висками и стажем работы в машинном отделении.

И тут в голове всплыли обрывки чужой памяти. Ну, как чужой – теперь уже моей. Пацан, в теле которого я очутился, тоже был Александр Горюнов. Сашка. Шестнадцать лет. Родился в глухой деревне где-то в предгорьях. С детства слушал рассказы заезжих моряков, смотрел на старые карты, которые висели в деревенской таверне, и мечтал о море. Мечтал так сильно, что в шестнадцать собрал узелок, вышел из дома на рассвете, пока мать спала, и пошёл по тракту в город. Шёл три дня. Ночевал под открытым небом, жрал краюху хлеба, запивал водой из ручьёв. Пришёл в портовый город, худой, голодный, но счастливый, и сразу – в порт. Там увидел шхуну «Каштан», подошёл к капитану и сказал: «Возьмите юнгой. Я всё умею. Ну, почти всё. Научусь». Капитан посмотрел на него, усмехнулся в усы, но взял. Так Сашка Горюнов стал юнгой. Младшим. А уже на борту, от усталости, от качки и от того, что три дня почти не ел, – хлопнулся в обморок и упал неудачно, стукнулся затылком. И вот тут-то я и очнулся. В его теле. В его жизни. В его мечте.

Я поднял руку, повертел перед лицом. Потом посмотрел на свои ноги. Потом на Клима. Потом снова на руки. Отлично. Просто замечательно. Я не просто попал в другой мир. Я попал в него в теле шестнадцатилетнего пацана, который сбежал из дома ради моря, нанялся юнгой на парусную шхуну со смешным названием «Каштан» и теперь лежит в каюте с шишкой на затылке. А я, мужик с двадцатилетним стажем, теперь должен делать вид, что я – это он.

– А почему я юнга? – спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.

Клим уставился на меня, как на дурака:

– Ты сам пришёл. В порту. Подошёл к капитану, сказал, что море любишь и готов работать за еду. Капитан посмотрел на тебя, на твои руки, вздохнул и взял. А ты через час, как на борт поднялся, – хлоп, и готов. Боцман сказал: раз такой хлипкий, будешь юнгой. А я – твой наставник. Так что вставай, и пошли. Палуба сама себя не выдраит.

– А что с палубой? – спросил я, потому что привычка работать взяла своё, даже если теперь я официально не механик, а младший юнга.

– А вот это уже разговор, – оживился Клим. – Пойдём, покажу. Только не падай. А то у нас качка, а ты после вчерашнего, как говорят в порту, «не в форме».

Я встал, держась за переборку. Каюта была тесная, но жилая. Койка, рундук, маленький стол, керосиновая лампа на переборке. Иллюминатор круглый, с латунной рамой. За ним – серое небо и море. И чайки. Обычные чайки. Они орали, как и положено чайкам, – громко, противно и без всякого уважения к тем, кто в море. В общем, как в любом порту.

Мы вышли из каюты в узкий коридор, а оттуда – на палубу. Ветер встретил меня сразу: солёный, холодный, с запахом мокрого дерева и смолы. Палуба была деревянная, выскобленная, но уже успевшая намокнуть под утренней моросью. Клим шёл впереди, широко расставляя ноги, как ходят все, кто родился на палубе, а не на суше. Я шёл за ним, стараясь не поскользнуться и не показать, что меня всё ещё мутит. Но тело было молодым, лёгким, и качка переносилась легче, чем я ожидал.

И тут я поймал себя на мысли, что я, кажется, знаю, куда смотреть. Нет, не потому, что я моряк. А потому, что пацан, в теле которого я теперь жил, тоже кое-что знал. В его памяти, как старые потёртые картинки, всплывали обрывки: он в деревенской таверне, слушает моряка, который рассказывает про паруса. Он сидит на берегу и чертит палкой на песке схему: вот мачта, вот рея, вот ванты. Он ночью при свече читает какую-то потрёпанную книжку про устройство парусных судов, которую выменял у бродячего торговца за три куска вяленого мяса. Сашка, оказывается, не просто мечтал о море. Он готовился. Изучал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Понимал, конечно, далеко не всё, но базу знал.

И у меня, взрослого Александра Горюнова из нашего мира, тоже были эти знания. В юности я увлекался историей парусного флота. Читал книжки, смотрел фильмы, даже модели собирал. Знал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Тогда это было просто хобби, а теперь – спасательный круг. Потому что, когда Клим начал мне объяснять про грот-мачту, про ванты, про бак и ют, я не просто слушал. Я вспоминал. Сразу с двух сторон: и свою старую память, и Сашкину. И от этого становилось чуть легче. Как будто у меня в голове была инструкция, которую я знал всегда, но почему-то забыл. А теперь она снова всплывала.

– Значит так, – начал Клим, останавливаясь у мачты. – Это грот-мачта. Это – ванты. Это – бак. Это – ют. Вон там – штурвал. Там – капитанская каюта. Туда тебе соваться не надо. Боцман живёт в кубрике вместе с матросами. Мы, юнги, спим в каюте, где ты очнулся. Харчимся вместе со всеми. Работа наша – палуба, снасти, паруса. Сначала – драишь палубу. Потом учишься вязать узлы. Потом – на ванты. Но это не сегодня. Сегодня у тебя простое задание: взять ведро, щётку и отдраить палубу от носа до кормы. Боцман придёт – проверит. Если найдёт хоть пятнышко – будешь драить заново. И не вздумай спорить. Боцман у нас – зверь. Но справедливый. Если не лениться – не тронет. А если лениться – мало не покажется.

Я кивнул. Ведро, щётка, палуба. Знакомо. На «Палладе» меня тоже заставляли драить палубу. Мокро, холодно, и спина к вечеру отваливается. Зато потом привыкаешь.

Клим выдал мне ведро, щётку с длинной ручкой и какую-то тряпку, больше похожую на старую простыню. Я закатал рукава, набрал воды из бочки, которая стояла у фальшборта, и принялся за работу. Палуба была мокрая, скользкая, и щётка елозила по ней, как пьяный матрос. Но я не сдавался. Драил, как учили: от носа к корме, широкими движениями, не пропуская углов. Клим пару раз проходил мимо, смотрел, хмыкал и шёл дальше. Видимо, проверял, не сбегу ли я.

Сбегать мне было некуда. Вокруг – море. Серое, холодное, бескрайнее. Волны били в борт, паруса хлопали, ветер свистел в снастях. И где-то там, за горизонтом, была земля. А на земле – порт, из которого мы вышли. А в порту – таверна, люди, жизнь. А у меня – новая жизнь, новое тело и новая работа. И, судя по всему, никакого обратного билета.

Через час я закончил. Палуба блестела так, что на неё было больно смотреть. Клим пришёл, походил, поцокал языком, как старая дева на рынке, и кивнул:

– Нормально. Для первого раза. Боцман, может, и не убьёт. Но лучше переделай вон тот участок у мачты. Видишь, разводы остались. Боцман такие вещи за километр видит.

Я переделал. Потом ещё раз прошёлся по всей палубе. Потом выжал тряпку, вылил грязную воду за борт и только после этого выдохнул. Спина ныла, руки дрожали, но внутри было спокойно. Работа – она и в другом мире работа. И это, пожалуй, единственное, что держало меня в здравом уме. Всё остальное – шхуна, новое тело – было слишком странным, чтобы о нём думать.

К вечеру я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов.

За ужином в кубрике я впервые увидел команду. Четверо матросов, боцман, повар, капитан. Все разные, но одинаково продубленные ветром и солью. Капитан – пожилой, с седыми усами и взглядом, который, кажется, видел дно океана. Боцман – здоровенный, как шкаф, с руками, на которых шрамы, как на старой палубе. Матросы – кто молодой, кто постарше, но все смотрят на меня с лёгким прищуром: мол, ну-ну, посмотрим, что из тебя выйдет, юнга.

Я молчал, ел кашу и думал о том, что у меня впереди – не просто новая жизнь, а целое приключение. И, судя по тому, как скрипит шхуна и как переглядываются матросы, приключение это будет долгим. Ну и пусть. Я, Александр Горюнов, моряк, механик, а теперь ещё и юнга, как-нибудь справлюсь. Не впервой.

А завтра, наверное, будут учить вязать узлы. Ну, или опять палубу драить. Или и то, и другое. Посмотрим.

Глава 3.

К вечеру первого дня я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов. Вроде как паузы заполнять. Ну, или просто потому, что по-другому они не умеют. Я, если честно, сначала напрягся, а потом вспомнил: на судах, где я ходил раньше, матросы разговаривали точно так же. Там тоже без крепкого слова не обходилось. И это не значило, что люди злые. Просто так говорят. И я сам так говорил, когда надо было быстро объяснить, что к чему. Так что к вечеру я уже не вздрагивал от каждого «чтоб тебя» и «разрази меня гром». Привык.

После ужина я сидел на своей койке, смотрел в круглый иллюминатор, за которым медленно темнело небо, и думал. Точнее, пытался думать. В голове всё ещё не укладывалось: ещё вчера мне было сорок два, я бежал через дорогу, торопился на судно, а сегодня – шестнадцать, и я лежу в каюте парусной шхуны, которая идёт неизвестно куда. И это не сон. И не галлюцинация. Я пробовал щипать себя, пробовал задерживать дыхание, пробовал закрывать глаза и считать до десяти. Не помогло. Реальность была слишком реальной. Пахло солью, деревом и мокрыми канатами. Койка была жёсткой. Волны били в борт. И где-то наверху скрипел парус. Всё настоящее.

Но было и странное. Тело. Новое. Молодое. Я встал с койки, подошёл к маленькому мутному зеркалу, которое висело на переборке. Оттуда на меня смотрел парень. Шестнадцать лет. Худой, с острыми скулами, с тёмными волосами, которые торчали в разные стороны. Глаза – серые, как море перед штормом. Руки – тонкие, но жилистые, с набитыми костяшками. Ноги – длинные, как у жеребёнка. И всё это – я. Я поднял руку, повертел перед лицом. Пальцы длинные, цепкие. Я сжал кулак, разжал. Двигается легко. Без боли. Без хруста. Без той вечной тяжести в плечах, к которой я привык за двадцать лет работы в машинном отделении. В этом теле было легко. По-другому легко. Как будто сбросил с плеч мешок с песком, который таскал всю жизнь и уже не замечал.

Я попробовал наклониться, коснуться пола. Получилось. Легко. Я попробовал присесть на корточки. И это получилось. Без скрипа в коленях, без отдышки. В этом теле было всё новое, свежее, работающее как надо. И от этого было немного не по себе. Как будто я не в себе, а в каком-то новом механизме, который ещё не обкатал.

Я вспомнил свою квартиру во Владивостоке. Вспомнил ржавые качели во дворе. Вспомнил бабушек на лавочке, которые спрашивали, как дела и как жизнь. Вспомнил жену, которая ушла, пока я был в рейсе. Вспомнил сына, который звонил раз в месяц. Вспомнил, как бежал через дорогу, потому что судно должно было отойти. Вспомнил свет фар. И удар.

И вот теперь – это. Другой мир. Другое тело. Другая жизнь. И, судя по всему, обратного пути нет.

Я не паниковал. Ну, почти. Мужик я всё-таки, а не девочка. Но внутри что-то сжималось. Не страх, нет. Скорее, пустота. Как будто я всё потерял. И одновременно – что-то новое впереди. Непонятное. Странное. Но – новое.

Я тряхнул головой. Ладно. Раз я здесь, надо жить. Работать. Драить палубу. Учиться. И ждать. А там посмотрим.

Перед сном Клим сказал:

– Завтра капитан велел тебе помогать пассажирам. Ну, там чай принести, обед отнести. Если попросят убраться в каютах – уберёшься. Они уже разместились, так что не заблудишься. Понял?

– Понял, – сказал я.

– Только не перепутай, кому что нести. Их трое. Старый маг, женщина и её сын. Молодой совсем. Лет двадцать. Ну, как молодой – постарше тебя. Но всё равно пацан.

– Маг? – переспросил я.

– Маг, – подтвердил Клим. – Совсем старый. Говорят, из него уже песок сыплется, а он всё колдует. Ну, или делает вид. Не знаю. Завтра сам увидишь.

Я хотел расспросить подробнее, но Клим уже отвернулся к переборке и засопел. Пришлось ждать до утра.

Утром я поднялся, умылся, натянул сапоги и пошёл на камбуз. Повар, Том Крышка, уже возился у плиты. Он был низенький, толстый и вечно злой, но руки у него были быстрые, как у карманника.

– Чего встал? – буркнул он, не оборачиваясь. – Чайник видишь? Бери. Пассажирам понеси. И не разлей. Они в каютах. Старик – вторая дверь слева. Женщина с сыном – дальше по коридору. Только сначала постучи.

Я взял поднос с чайником и кружками и пошёл по коридору. Постучал во вторую дверь слева.

– Войдите! – раздался старческий голос.

Я вошёл. Старик сидел на койке и смотрел в иллюминатор. Книга лежала на коленях, открытая не с той стороны.

– Чай, господин, – сказал я.

– А? – он обернулся. – Чай? Ах да, чай. Хорошо. Поставьте вон туда.

Он махнул рукой в сторону стола, на котором уже стояла какая-то склянка, воняющая травами. Я поставил поднос.

– Как вас зовут, молодой человек? – спросил старик.

– Александр. Я юнга.

– Ах да, юнга! – он кивнул. – А я – Димениус. Маг. Только забыл, какой именно.

Я не нашёлся, что ответить. Маг так маг. Я, конечно, слышал про магов, но пока что всё это было для меня чем-то из сказок. Нет, я понимал, что попал в другой мир, и здесь, возможно, многое устроено иначе. Но чтобы вот так, запросто, сидел передо мной живой маг? Это пока не укладывалось в голове. Я, если честно, вообще до конца не верил, что всё это происходит со мной. А уж в магию – тем более.

Старик вдруг прищурился, посмотрел на меня внимательно, как будто видел впервые. Потом наклонил голову и сказал:

– А вы маг? Александр.

Я опешил.

– С чего вы взяли? Я юнга.

– Юнга, – повторил он. – Ну да, юнга. Но магия в вас есть. Я чувствую. Вы её не видите, не слышите, а она есть. И когда-нибудь проснётся.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Старик говорил так спокойно, как будто сообщал, что за окном море. Но у меня внутри всё похолодело. Магия? Во мне? Я – обычный мужик из нашего мира. Ну, почти. Теперь – юнга. Но чтобы магия?

– Вы не ошиблись? – спросил я.

– Я старый, но не дурак, – усмехнулся Димениус. – Ну, почти. Так что не спорьте. Лучше помогите мне с книгой.

Я посмотрел на книгу. Она лежала на столе, открытая задом наперёд. Я взял её, перевернул и положил обратно.

– Вот так, – сказал я.

Димениус уставился на книгу, потом на меня, потом опять на книгу:

– Точно! Работает! Вот спасибо! А я бы ещё три дня мучился.

Я невольно улыбнулся. Старик был странный, но не злой. И с ним было легко. Он не смотрел на меня как на мелкого юнгу. Он смотрел как на человека, с которым можно поговорить.

– Господин Димениус, – сказал я, решившись. – А вы правда маг?

– Правда, – кивнул он. – Только иногда забываю, как это делается.

– А сейчас помните?

Он задумался. Потом посмотрел на чайник:

– Сейчас помню, что чай остынет, если его не пить.

Я налил ему чай. Он взял кружку, подул и отпил.

– Хорошо, – сказал он. – А вы, Александр, не боитесь меня?

– Нет. А чего вас бояться?

– Ну, все боятся. Говорят, я сумасшедший.

– Ну, – я пожал плечами, – все мы немного сумасшедшие.

Димениус засмеялся:

– А вы мне нравитесь, Александр. Вы умный. А умные здесь редкость.

Я хотел спросить про поющее море, но решил, что не время. Во-первых, старик может забыть. Во-вторых, если он расскажет, а кто-то услышит – мне не поздоровится. Но я решил, что буду заходить к нему чаще. Помогать. Подсказывать. Заодно, может, что-то узнаю.

– Я пойду, – сказал я. – Мне ещё другим пассажирам отнести.

– Идите, – кивнул он. – И спасибо за книгу.

Я вышел и направился к каюте женщины и её сына. Постучал. Мне открыл молодой парень. Он был в дорожном плаще, но без ножа. Смотрел на меня серьёзно, как человек, который привык всё контролировать.

– Чай, – сказал я.

– Проходи.

Я вошёл. Женщина сидела на стуле и смотрела в иллюминатор. Она даже не обернулась. За стеклом катились серые волны, и небо было затянуто облаками, но в просветах иногда проглядывало солнце, и тогда вода вспыхивала бликами, как будто кто-то рассыпал по морю горсть серебра. Шхуна плавно покачивалась, и в каюте было слышно, как скрипят снасти и хлопает парус где-то над головой.

– Поставь на стол, – сказал Эдвард.

Я поставил. Уже собирался уходить, когда женщина заговорила:

– Как тебя зовут?

– Александр.

– Александр, – повторила она. – Хорошее имя.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.

– Ты давно на флоте? – спросила она.

– Нет. Только устроился.

– И как тебе?

– Нормально. Работа есть работа.

Она кивнула, но ничего больше не сказала. Я постоял пару секунд и вышел.

На палубе было свежо. Ветер наполнял паруса, шхуна шла ровно, и нос её мягко поднимался и опускался на волнах. Вокруг, насколько хватало глаз, было море. Тёмно-синее, с белыми гребешками. Чайки сопровождали судно, как надоедливые попутчики. Они то кричали, то падали вниз, то садились на реи. Я проводил их взглядом и подумал, что в этом мире они, наверное, такие же вездесущие, как и в нашем.

Я посмотрел на горизонт. Он был ровный, как лезвие ножа. И за ним скрывалось то, что нам предстояло найти.

Я ещё не знал, что всё это завяжется в один узел, разгадать который придётся именно мне. Но уже тогда, стоя на палубе с пустым подносом, я почувствовал: эта история не будет простой. И, кажется, я уже начал в неё втягиваться.

День прошёл как обычно: палуба, снасти, поручения. Клим гонял меня то за канатами, то за ведром, то за обедом для команды. Я не сопротивлялся. Работа отвлекала. В голове крутились обрывки разговоров и слова старика про магию, но я старался не подавать виду, что что-то знаю.

К вечеру ветер немного стих, и море стало спокойнее. Волны теперь не били в борт, а мягко лизали его, как приручённые звери. Небо на западе окрасилось в оранжевый, и вода стала похожа на расплавленное золото. Я впервые за долгое время остановился и просто смотрел. Красиво. Даже в другом мире закат был закатом.

Вечером я снова зашёл к Димениусу. Просто так. Спросить, не нужно ли чего. Старик сидел на койке и смотрел в потолок.

– Господин Димениус, – позвал я.

– А? – он встрепенулся. – А, Александр. Заходите. А я вот думаю.

– О чём?

– О море. О том, что оно поёт.

Я замер.

– Поёт? – переспросил я.

– Да. Иногда поёт. Только это не все слышат. И не всегда. А я слышал. Давно. Очень давно.

– А где оно поёт?

– Где-то, – он махнул рукой. – Не помню. Но помню, что красиво. Так красиво, что забываешь, куда плыл.

Он закрыл глаза. Я стоял, не шевелясь. Вот они. Первые признаки деменции.

– А вы, Александр, не слышите? – спросил он, не открывая глаз.

– Нет, – сказал я.

– Значит, ещё не время. Но услышите. Я знаю.

И он заснул. Прямо сидя. Я постоял ещё немного, потом вышел, тихо прикрыв дверь.

Кажется, я нашёл того, кому надо помогать. Даже если он сам этого не помнит.

Ночью я лежал на своей койке и смотрел в темноту. Рядом сопел Клим. За переборкой скрипело дерево, и волны били в борт. Где-то наверху хлопал парус, и ветер гудел в снастях, как в старых снастях, которые помнят тысячу штормов. Я думал о том, что завтра будет новый день. И что с каждым днём я всё глубже погружаюсь в эту историю. В этот мир. В эту новую жизнь.

И, честно говоря, мне это начинало нравиться. Ну, почти.