Текст книги "Возвращение. Танец страсти"
Автор книги: Виктория Хислоп
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Он не мог видеть в темноте, но на лице матери застыло недоумение. Неужели Игнасио был так занят со своей любовницей, что сегодняшние события прошли мимо него? У нее не было времени спросить. Он, перепрыгивая через две ступеньки, побежал в свою комнату и закрыл за собой дверь. «Утро вечера мудренее», – подумала она. До утра ничего не изменится.
Глава шестнадцатая
На следующее утро на улицах не было ни души. Кафе и магазины были закрыты, а напряжение, которое росло внутри каждого дома, перенеслось и на пустые улицы.
Захват радио Гранады дал националистам отличную возможность передавать свою версию событий предыдущего дня. «Эль Идеаль» повторял те же новости, радуясь легкой победе повстанческой армии и тому факту, что многие жители Гранады, представители среднего класса, поддержали Франко.
Семья Рамирес не покидала своего дома, двери кафе были плотно закрыты на засов, а деревянные ставни опущены. Они по очереди смотрели в окно первого этажа, наблюдая за происходящим: день начался с того, что по улицам проехали грузовики, полные военных, и постоянно раздавались выкрики: «Да здравствует Испания! Конец Республике!»
Эмилио сидел на своей кровати и бренчал на гитаре. Внешне он был безразличен к происходящему, но внутри у него все сжималось от страха. Он играл до тех пор, пока пальцы не стали болеть, старясь заглушить звуки выстрелов страстными сигирийями и солеарес.
Даже Антонио, обычно снисходительный к брату, испугался притворного безразличия Эмилио к военному перевороту.
– Неужели он не понимает, что это означает? – вопрошал он отца за скудным обедом из сыра с оливками. Они решили в тот день понапрасну не рисковать и не ходить за хлебом. Эмилио есть не захотел и остался у себя в комнате.
– Разумеется, не понимает, – презрительно усмехнулся Игнасио. – Он, как обычно, витает в облаках, живет в своем собственном выдуманном мире.
Все в семье, за исключением Игнасио, смотрели сквозь пальцы на то, что Эмилио был гомосексуалистом, поэтому никто не отреагировал на его выпад. Лишь однажды, несколько месяцев назад, Конча с Пабло поделились друг с другом своими опасениями. Даже во времена становления Республики при более либеральном климате отношение к гомосексуалистам в Гранаде не изменилось.
– Будем надеяться, что он перерастет, – сказал Пабло.
Конча кивнула. Он воспринял это как знак согласия и больше эту тему не поднимал.
Как и все сторонники Республики в городе, они утратили интерес к еде, но не к новостям. По радио они услышали, что захвачен аэродром в Армилье и что большой завод взрывчатых веществ, стоящий на дороге в Мурсию, теперь находится в руках националистов. Оба объекта имели огромное стратегическое значение, и те, кто желал вернуться к нормальной жизни в городе, уступили новому режиму.
Когда стемнело, Мерседес открыла в комнате окно и выглянула на улицу подышать свежим воздухом. Перед ее глазами в небо взметнулись стрижи, летучие мыши носились туда-сюда. Она не забыла события прошлой ночи – звуки выстрелов, арест соседей, – но ее мысли были где-то далеко.
– Хавьер, Хавьер, Хавьер, – шептала она в ночи. На желтый свет фонаря под ее окном, мигающий на теплом ветру, тут же прилетел мотылек. Мерседес истосковалась по танцам, они думала лишь о том, когда снова увидит своего гитариста. «Ах, если бы объявили конец чрезвычайному положению, мы бы могли быть вместе», – подумала она.
Мерседес услышала едва различимые звуки гитары Эмилио, которые проникали сквозь черепичную крышу и растворялись в сумерках. Она, влекомая звуками музыки, впервые за долгое время взобралась на чердак. Лишь сейчас ей пришло в голову, что брат почувствовал себя брошенным и ненужным, когда она начала танцевать с Хавьером. Мерседес уже не была уверена, что он обрадуется ее вторжению.
Когда она вошла в комнату, он продолжал молча играть на гитаре, как и раньше, когда она еще маленькой девочкой впервые нарушила его уединение. Шли часы. Светало. Мерседес проснулась и обнаружила, что лежит на кровати Эмилио. Брат спал в кресле, его руки обнимали гитару.
На следующий день Конча открыла кафе. После целого дня, проведенного взаперти, она вздохнула с облегчением, открывая двери, чтобы вышел затхлый воздух.
Казалось, нет никаких особых причин не открывать кафе. Бар стал местом горячих споров о том, что ожидает Гранаду. Ходили слухи о людях, которых жестоко избивали, заставляя предавать друзей и соседей, и каждый стал свидетелем ареста. Арестовывали за любую реальную или мнимую провинность. Чего действительно не хватало – это достоверной информации, ощущался дефицит сведений о том, что происходит по стране в целом. К неуверенности примешивался страх.
В Гранаде остался один район, где продолжали оказывать решительный отпор войскам Франко, – Альбайсин. У семьи Рамирес, кафе которых было расположено на краю этого старого квартала, теперь были веские причины бояться за свой собственный дом и средства к существованию. Теоретически этот квартал мог бы защитить себя сам. Он располагался на крутом холме и был обнесен рвом в виде реки Дарро, которая протекала у его нижней границы.
Были возведены баррикады, чтобы заблокировать все выходы из Альбайсина. Учитывая его выгодное месторасположение, жители квартала имели большие преимущества по сравнению с войсками при защите своей «крепости». В течение нескольких дней велись ожесточенные бои, Рамирес видели, как многих из ополчения и штурмовых бригад уносят ранеными.
Радио Гранады неустанно передавало предостережение: всякий, оказывающий сопротивление ополчению, будет расстрелян, – но квартал не сдавался. Не было ни малейших сомнений, что в своей решимости удержать Альбайсин его жители пойдут до конца.
У них было бы больше шансов, если бы военные не оккупировали Альгамбру, которая возвышалась прямо над Альбайсином. Однажды днем Конча из окна спальни увидела, как квартал обстреляли сверху из миномета. Пули градом посыпались на Альбайсин, круша крыши и стены. Пыль быстро улеглась, когда солдаты-мятежники прекратили это обширное разрушение. Через секунду раздался гул аэроплана, и началась бомбардировка. Люди в Альбайсине стали отличными мишенями.
Сопротивление продолжалось несколько часов, но потом Конча увидела целые вереницы людей, которые появились в облаках еще не успевшей осесть пыли. Женщины, дети и старики, несшие тюки с одеждой и горсткой скарба, который удалось спасти из разрушенных домов, начали спускаться по холму. Трудно было что-то расслышать из-за пулеметной стрельбы, которая велась по крышам домов, и грохота артиллерийских снарядов, но, тем не менее, часто в секунды тишины слышался детский плач и негромкие стоны женщин, пробирающихся через баррикады.
Последние несколько мужчин, у которых кончились патроны, поняли, что игра проиграна, забрались на крыши домов и стали размахивать белыми простынями в знак того, что сдаются. Они храбро сражались, но понимали, что у фашистов достаточно оружия, чтобы сровнять с землей каждый дом в квартале.
Больше всего повезло тем, кто успел сбежать к республиканцам, но многие были арестованы.
В тот день Антонио пришел бледный, встревоженный, его волосы были в пыли, которая, казалось, висела в неподвижном воздухе.
– Они только что их расстреляли, – сказал он родителям. – Всех жителей Альбайсина, которых удалось арестовать. Просто хладнокровно расстреляли.
Для всех в семье осознание собственного бессилия явилось ужасным открытием.
– Они не знают пощады, – почти беззвучно прошептала Конча.
– Думаю, все обстоит намного хуже, скоро они это докажут, – согласился с ней муж.
Хотя изначально город захватили с впечатляющей хитростью, без капли крови, но в последующие дни поднялась волна насилия. Ночью беспрестанно стреляли, пулемет не умолкал ни днем, ни ночью.
Пять дней спустя после захвата гарнизона и прекращения бомбардировки Альбайсина страсти поутихли. Сейчас рабочие начали забастовку, которая оказалась единственным действенным методом заявить свой протест против происходящих событий. С доступным хлебом и молоком никто не умирал от голода, и в «Бочке» было относительно спокойно. Все Рамирес, за исключением Игнасио, который появлялся и исчезал с улыбкой на лице, старались не отходить далеко от кафе.
Муж Эльвиры Дельгадо находился в Севилье, когда войска заняли Гранаду, а его крайне правые взгляды удерживали его от путешествия по прилегающим территориям, которые до сих пор находились под контролем Республики. Из-за этого обстоятельства Игнасио еще больше радовался военному перевороту. Он купил номер «Эль Идеаль», сейчас лежавший на столике в баре, где пелись дифирамбы «прославленному генералу Франко», – политические пристрастия газеты сомнений не вызывали. Поздним утром Эмилио спустился вниз и увидел эту газету; ее заносчивые заголовки оскорбляли каждого, кто поддерживал Республику.
– Фашистский ублюдок! – воскликнул он, бросая газету через комнату. Страницы разлетелись по полу ковром.
– Эмилио, прошу тебя! – кричала мать. – Ты только сделаешь хуже.
– Хуже, чем уже есть, не бывает, разве нет?
– Но когда все уляжется, генерал Франко наверняка окажется не такой уж сволочью, – ответила она. Эмилио, как и мать, прекрасно понимал, что она сама не верит ни одному своему слову.
– Мама, я говорю не о Франко. Я говорю о своем брате. – Он поднял одну из страниц газеты и поднес ее к носу матери. – Как он смел принести в дом такую мерзость?
– Это всего лишь газета. – Даже если по всей стране ситуация была не ахти, Конча стремилась, чтобы в ее семье царили мир и спокойствие. Она старалась примирить братьев. Эмилио знал, что мать так же, как он, ненавидит все, что делает Франко.
– Это не просто газета. Это пропаганда. Неужели ты не понимаешь?
– Но, насколько мне известно, сейчас в продаже только такие газеты.
– Мама, послушай, пора тебе уже открыть глаза и узнать правду об Игнасио.
– Эмилио! – воскликнул Пабло, который пришел, услышав громкие голоса. – Довольно. Мы больше ничего не желаем слушать…
– Отец прав. Довольно с нас войны на улицах, давайте не будем повышать голос еще и дома.
В этот момент появился Антонио. Он знал, что давняя вражда между младшими братьями только усилилась. Это было связано с конфликтом, который подобно землетрясению потряс всю страну. Политические разногласия вошли в их дом. Бескомпромиссные консервативные взгляды тех, кто пытался захватить власть в стране, таили для Эмилио личную угрозу. Эти двое юношей так же неистово ненавидели друг друга, как республиканцы и фашистские войска, патрулирующие улицы Гранады.
Эмилио бросился прочь из комнаты. Все молчали до тех пор, пока не затих звук его шагов по лестнице на чердак.
Новости, которые передавали по радио и печатали в газетах, часто были немногим достовернее слухов, но общая картина становилась яснее: армия Франко не везде одержала победу, на которую рассчитывала, и, хотя некоторые города сдались на милость победителя, многие оказывали ожесточенное сопротивление и оставались преданными действующему правительству.
В Гранаде, как будто для того, чтобы заставить людей признаться, на чьей они стороне, националисты теперь заставляли мужчин записываться в охрану. Эти волонтеры носили синие рубашки и стали сподвижниками тирании. Существовало еще множество способов продемонстрировать свои взгляды, и цвет рубашки указывал, к какой именно правой группировке ты принадлежишь: к синим, зеленым или белым. Правые любили дисциплину и порядок.
К концу июля Антонио заметил, как подобная политика дает в Гранаде свои результаты. Забастовки прекратились, и какое-то время казалось, что ничего не произошло. Такси стояли на обычных остановках, магазины работали, кафе поставили навесы. Светило солнце, а жара была уже не такой удушливой, как на минувшей неделе.
Вроде бы ничего не изменилось, но на самом деле изменилось все. Тогда как большая часть страны оказывала сопротивление, Гранада, бесспорно, была на военном положении. Гражданским было запрещено ездить на автомобилях, были запрещены забастовки и ношение оружия.
Как-то Конча, еще одетая в ночную сорочку, пила утренний кофе, когда через парадные двери кафе вошел Игнасио.
– Доброе утро, дорогой, – приветствовала она его, вздохнув с облегчением при виде сына и, как обычно, воздерживаясь от расспросов, где он провел ночь.
Он наклонился, чтобы поцеловать мать во взъерошенную макушку, и обвил руками ее шею. Конча чуть не задохнулась от резкого запаха женских духов. Пахло ландышем или дамасской розой? Она точно не могла сказать, поскольку аромат духов смешался с таким знакомым запахом тела ее сына и запахом сигары (или двух?), выкуренной прошлым вечером.
Он подвинул к матери стул, сел и взял ее руки в свои. Многие годы ее прославленный сын-сердцеед отрабатывал на Конче свои умения. У нее не было любимчиков, но был один сын, который лучше двух других был способен найти путь к материнскому сердцу.
Игнасио должен был принять участие в нескольких представлениях этим летом. Начало сезона по крайней мере на время отложили, а это означало, что Игнасио был волен как птица. Он был явно доволен жизнью и самим собой.
– Все не так ведь и ужасно, верно? – сказал он матери. – Что я тебе говорил?
– Хотелось бы в это верить, Игнасио, – ответила она, глядя сыну прямо в глаза. В его черных зрачках пылала любовь.
Недели военного конфликта хватило, чтобы ее нервы стали напряжены до предела, и даже одного звука захлопывающейся двери было достаточно, чтобы она подпрыгнула. Все еще свежи были воспоминания о том, как соседей вытаскивали прямо из домов. Вчера они узнали, что и Луиса, и его сына Хулио расстреляли, и в ту же ночь дом Пересов был ограблен. Бедная Мария теперь дрожала от страха за свою жизнь и не выходила на улицу. Конча наведывалась к ней каждый день с момента ареста ее мужа и сына, но в то утро женщина была безутешна. Франсиско был слишком разгневан и не мог успокоить мать. Антонио целыми днями не оставлял друга одного, пытаясь обуздать его гнев. А сейчас Игнасио старался уверить ее, что «все не так ведь и ужасно».
Но настоящая проверка нервов на прочность еще ждала их впереди. Утро 29 июля началось с воздушного налета на Гранаду. Налеты продолжались вплоть до конца августа. Хуже всего было не то, что они разрушали их город. Хуже всего было то, что многие жители находились на стороне республиканцев, чьи самолеты теперь их бомбили.
Порой цели бомбардировщиков получали одобрение у тех, кто продолжал поддерживать законное правительство.
Однажды утром Антонио вышел с отцом на улицу и увидел пролетающие над головой самолеты республиканцев. Они нацелили пулеметы на башню собора. Несмотря на то что это была знаменитая святыня, шедевр архитектуры, вред, нанесенный великим строениям и месту захоронения времен Изабеллы и Фердинанда, не тронул ни отца, ни сына. Как и большинство людей, они поддерживали законное правительство республиканцев, которое уже давно перестало преклоняться перед алтарем, – настолько их возмущал тайный сговор между священниками и повстанцами. С самого начала противостояния католическая церковь встала на сторону военных.
Газеты продолжали играть свою роль в раздувании конфликта внутри семьи Рамирес.
– Опять эта фашистская газетенка! – воскликнул Эмилио, бросая презрительный взгляд на газету, которая лежала в баре. – Зачем он сюда это приносит?
В этой утренней газете был размещен детальный репортаж о победе националистической армии. Республиканцы посадили несколько своих самолетов в Армилье, еще не зная, что город уже захвачен военными. Когда экипажи сошли с трапов, их тут же арестовали, а фашисты радостно праздновали «доставку» новых великолепных самолетов.
– Какой подарок для Франко, – прокомментировал Антонио себе под нос.
Подобные истории отнюдь не способствовали поднятию боевого духа тех, кто поддерживал республиканцев. Хотя они продолжали сражаться за свои позиции, все еще могло обернуться по-другому.
В последующие несколько дней в Гранаде продолжались бомбежки. Гибли ни в чем не повинные люди, рушились дома. Сирены возвещали о воздушной тревоге, но, даже несмотря на то что граждан предупреждали о налетах, на самом деле прятаться было некуда. Временами под грудой камней оказывался кто-то из ополчения, но чаще всего гибли простые граждане, измученные ежедневными бомбардировками Гранады, разрушительная сила которых, казалось, с каждым днем только возрастала.
Шестого августа бомба упала на Плаза Нуэва, рядом с кафе. Одно из окон верхнего этажа разбилось вдребезги, осколки стекла рассыпались по комнате, весь дом содрогнулся. С полок прямо на стойку бара попадали бокалы, бутылки упали и разбились, по полу растекалась темная река из коньяка.
Конча вместе с Эмилио и Мерседес убрала беспорядок. Впервые в жизни дети видели, как мама плачет. Видя материнское отчаяние, они расстроились.
– Ненавижу, – расплакалась она.
Дети обменялись взглядами. Они видели, что мама вот-вот затянет свою обычную песню.
– В стране неразбериха! В нашем городе беспорядок, а теперь и наше кафе… Только посмотрите на это! – плакала она.
Не было никакого сомнения в том, что эти катастрофы взаимосвязаны, но единственное, что было в их силах, – привести свое кафе в порядок.
– Послушай, мы все поможем это убрать, – пообещал Эмилио, присев на корточки, чтобы поднять осколки десятка бутылок. – Все не так плохо, как кажется.
Мерседес пошла за веником. Первый раз за неделю что-то отвлекло ее от мыслей о Хавьере. Он занимал все ее думы почти каждую секунду с момента введения военного положения, но близко разорвавшаяся бомба отрезвила ее.
И все же, когда она начала подметать, мелодичное позвякивание осколков стекла вернуло ее к мыслям о любимом. И о чем только она думала до встречи с ним? Мерседес ненавидела эту презренную войну, которая их разлучала.
Пришел Антонио, усадил мать на стул, налил ей выпить из одной из уцелевших бутылок.
– He знаю, как долго мы продержимся…
– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Антонио, желающий успокоить мать.
– …с нашим кафе. Все настолько…
Антонио видел, что мама устала, но им всем нужна была помощь. Каждый день люди ждали намека на то, что ситуация в городе стабилизируется, и Антонио был решительно настроен доказать, что некоторые аспекты их жизни остались без изменений. На данный момент в городе хватало запасов еды, поэтому они могли без труда накормить своих посетителей. Единственное, что невозможно было достать, – это рыбу, поскольку город был пока отрезан от побережья. Но мясо, хлеб, овощи и фрукты раздобыть было несложно.
– Послушай меня, мы должны попытаться жить обычной жизнью, в противном случае они по-настоящему выиграют, согласна? – убеждал он мать.
Она устало кивнула в ответ.
Бомбы упали на Плаза Кристо и на гостиницу «Вашингтон», недалеко от Альгамбры, где люди прятались от пулеметных очередей. В тот день в городе погибли девять человек, в основном женщины, многие были тяжело ранены. Пока гибли эти невинные люди, другие такие же простые граждане чувствовали себя на грани истощения. Рев бомбардировщиков республиканцев над головами укреплял решимость фашистов подвергать наказанию тех, кто все еще поддерживал правительство. Не успевали и чернила высохнуть на бумаге, как приговор уже приводился в исполнение.
Первыми предстали перед судом гражданский губернатор Мартинес, председатель местного совета адвокат Энрике Марин Фореро и два деятеля профсоюза: Антонио Руис Ромеро и Хосе Алькантара. 31 июля предстали они перед военным трибуналом, а всего через четыре дня их расстреляли у кладбищенской стены. Для этих людей и членов их семей все четыре дня были наполнены страхом и неверием в то, что подобное незаконное решение могло быть принято именем закона.
В последующие дни расстреляли много других видных фигур Гранады: политиков, докторов, журналистов. Новости тех дней напугали семью Рамирес.
– Это означает, что все мы в опасности, – сказал Пабло. – Абсолютно все.
– Если они могут оправдать убийства, значит, ты прав, – согласился Антонио, который всегда старался поддержать родителей.
Даже если он сам уже и потерял надежду на то, что это столкновение скоро закончится, все же отдельные части действующей армии оставались верны республиканскому правительству и, оказывая сопротивление, возвращали свои позиции. Бескомпромиссная жестокость, с которой армия выполняла приказы Франко, просто поражала. Идеалисты, такие как Антонио, только лишь начинали понимать сущность своих врагов.
К концу второй недели августа жара и бомбардировки только усилились, но погода уже мало кого интересовала. Странным было то, что сегодня могло обрушиться целое здание, но никто удивительным образом не пострадал, а завтра единственный взрыв на улице уносил жизни десятка человек. Такая злополучная судьба ждала женщин, которые погибли во время обстрела улицы Реаль Картуха. Их смерть была совершенно случайной.
Уже больше двух недель Гранада оставалась фашистским островком, окруженным морем верных республиканцев. Раньше Антонио надеялся, что такая относительно небольшая часть суши легко может быть отвоевана, но надежда потихоньку угасала. Стали просачиваться слухи об успехах националистов в различных городах, включая Антекьеру и Марбеллу.
Сейчас националистические силы организовали оборону против налетов на Гранаду с воздуха. Немецкие пушки были приведены в готовность, чтобы отразить атаки самолетов республиканцев, и бомбардировки прекратились.
Как только перестали бомбить, на улицах Гранады вновь закипела жизнь – людей было больше, чем обычно в эту пору года. Как правило, многие уезжали из города на все лето, но сейчас побаивались из-за нестабильной политической обстановки. К тому же возрос приток людей из окрестных сел, и население Гранады значительно увеличилось.
Атмосфера в городе была далека от праздничной, но в определенное время суток многолюдные улицы и площади напоминали времена праздников. Кафе были переполнены. Люди садились поближе к благодатной тени, молодые женщины лавировали между столиками, собирая пожертвования для Общества Красного Креста, филиалы которого, чтобы помочь раненым, были открыты по всему городу.
Кинотеатры работали, как обычно, но были вынуждены бесконечно повторять одни и те же фильмы, которые хранились в запасниках. Людям, истосковавшимся по зрелищам, не оставалось ничего другого, как терпеть и смотреть тревожные кинохроники, которые беспокоили всех, независимо от политических пристрастий.
Игнасио своей реакцией на происходящее продолжал настраивать родных против себя. Он даже не находил нужным скрывать свой энтузиазм по поводу того, что весь город и близлежащие села заняты фашистами. А со временем он даже стал разглагольствовать о зверствах, которые совершали сторонники Республики в таких городах, как Мотриль и Салобрена.
– Они загнали женщин в море, – кричал он Антонио и Эмилио, молча слушавшим речи брата, – и убили их детей!
Было ли это правдой или просто фашистской пропагандой, они все равно не собирались реагировать на слова Игнасио.
– И вам, вероятно, известно, что они уничтожили весь урожай и забили скот! – добавил он.
Молчание братьев выводило Игнасио из себя. Он подошел к ним вплотную. Антонио почти физически почувствовал его злость, когда он выплюнул брату прямо в лицо:
– Если мы все опухнем с голоду, в этом будет виноват не Франко! – заявил он, стоя нос к носу с Антонио. – В этом будут виноваты ваши республиканцы! Неужели вы не понимаете, что все кончено? Республике конец!
По всей Гранаде люди толпились у радиоприемников: желтые от никотина пальцы, ногти обкусаны до мяса. Беспокойство, тревога, жара заставили город обливаться потом. Слухи о массовых казнях в разных уголках страны лишь усиливали страх.
Люди боялись тех, кто жил с ними на одной улице, и даже тех, кто жил с ними под одной крышей. По всей стране произошел раскол в семьях.
