Текст книги "Куколка для монстра"

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Я не стала сопротивляться. Я была сломлена. Молча проглотив коньяк, я посмотрела на Лапицкого и сказала то, что хотела сказать с самого начала:

– Я вас ненавижу.

– Охотно верю. Но к делу это не относится.

– Чего вы добиваетесь?

– Ты уже поняла, что идти тебе некуда. Единственный человек, который может тебе помочь, – это я. Все остальные либо упекут тебя в каталажку, где ты сгниешь, либо отстрелят тебе башку. Согласна?

– Допустим. Что дальше? – Согревшаяся Анна решила проявить остатки воли и темперамента.

– Предлагаю щадящий вариант. Ты начинаешь работать на нас. У тебя сразу же отпадают все проблемы.

– Зачем я вам?

– Ну-у… Ты неглупая. Очень неглупая. Нестандартно мыслишь в экстремальных ситуациях.

– Вы-то откуда знаете? Лейтенант на секунду замялся.

– Предполагаю. Кстати, обвинения в убийствах с тебя еще никто не снимал.

– Мне их даже не предъявляли.

– Я и говорю – соображаешь… С тобой не соскучишься. В тебе есть стержень. Есть характер. Если с тобой поработать, из тебя может получиться отличный агент. Ты можешь быть кем угодно, красивой женщиной прежде всего. Хотя ты и не в моем вкусе.

Я поморщилась: набор дешевых фраз, которые ничего не значат. Но Лапицкий истолковал мою гримасу по-своему.

– Это не комплимент. Это руководство к действию. И наконец, самое главное: у тебя нет выбора.

Я вспомнила пустые карманы и пронизывающий холод улицы.

– Да, вы правы. У меня нет выбора. Но подсыпать цианид в бокалы зазевавшихся мужиков я не буду. И производить контрольные выстрелы в голову тоже.

– Что, дешевых фильмов насмотрелась? Это только в кино безмозглые дуры стреляют почем зря. Никто от тебя этого не потребует. Так, поскачешь по нескольким постелям…

– Я не буду скакать по постелям.

– Неужели? А раньше у тебя неплохо это получалось.

– Оперативно вы собираете информацию.

– Работа такая. И потом, ты должна быть под рукой, когда вспомнишь о смерти Олега.

– Есть люди, которые очень хотели бы меня уничтожить… Они хорошо знают меня, в отличие от меня самой… Они хорошо знают, какая я теперь.

– Они хотели уничтожить тебя, а ты их. Я правильно понял твой неожиданный визит ко мне? Не волнуйся, этих людей мы сможем нейтрализовать…

– Если соглашусь – что получу взамен? – Я пристально посмотрела на Лапицкого.

– Получишь другую жизнь. И все, что необходимо для этой жизни. Ты согласна? Не слышу.

– Да, – тихо сказала я. – Я согласна.

* * *

…Я осталась на даче. Теперь, когда я согласилась на все, со мной особенно не церемонятся. Хотя я больше не живу в маленькой конуре под лестницей, окна моей новой комнаты тоже зарешечены. И это значит лишь то, что я все равно не свободна, а тюрьма имеет множество модификаций: будь то закрытая клиника, закрытая территория особого подразделения ФСБ или собственное беспамятство. Но я редко думаю об этом, мне просто некогда об этом думать – я чертовски устаю от разных вещей. От бессмысленных пробежек по утрам, от бессмысленных упражнений в маленьком, хорошо оборудованном тире – я всегда посылаю пули в «молоко», я делаю это с такой регулярностью и с таким упрямством, что на меня перестают даже злиться. Апофеозом бессмысленности являются тренировки в спортзале, где инструктор с ленивым именем Игнат каждый раз расправляется со мной, как с тряпичной куклой для следственных экспериментов.

Я отказываюсь учиться. Меня все ненавидят. Я тоже «всех ненавижу. Ненавижу за постоянные синяки, постоянные унижения, за непроходящую ломоту во всем теле, за неопределенность будущего, за то, что дала купить себя с потрохами.

По ночам мне снится мертвая голова Эрика, и это единственный человек, к которому я отношусь с симпатией, во всяком случае, он любил меня.

Виталик называет меня «королевой» и пытается лишний раз ущипнуть за задницу. Я никак не реагирую на это.

Игнат называет меня «мясом» и пытается лишний раз вывихнуть мне руку. Я никак не реагирую на это.

Только Лапицкий обращается ко мне по имени, каждый раз подчеркивая, что знает обо мне больше, чем мне хотелось бы.

– Ты огорчаешь моих ребят, – ласково говорит он голосом, не предвещающим ничего хорошего.

– Ничего не поделаешь.

– Запомни, Анна, это тебе не в постели с мужиками кувыркаться в свое удовольствие. Здесь нужно работать.

– В постели тоже нужно работать, – надменно говорю я.

– Тебе виднее, – он не упускает случая макнуть меня в грязь. – Но учти, в следующий раз Игнат сломает тебе руку, и ты быстренько прекратишь весь свой выпендреж.

– Его право.

– Ты отчаянная сука, – говорит капитан, и непонятно, чего в его голосе больше – неприязни или восхищения. – Я принес тебе твой любимый «Житан». А теперь пойдем, разомнемся.

– Я устала.

– Это приказ. Разве ты забыла, что ты теперь тварь бессловесная и подчиняешься только приказам?

…Мы спускаемся в спортзал и, искоса поглядывая друг на друга, переодеваемся в маленькой раздевалке, пропахшей едким потом Игната и всех тех, кого он с завидным постоянством укладывает на лопатки. У капитана хорошо тренированные руки, широкий разворот плеч и небольшое родимое пятно под левой грудью.

По форме оно напоминает бесстыжие губы Эрика.

Тело Лапицкого мало волнует меня, вот только родимое пятно…

…Он яростно бросает меня на маты – гораздо яростнее, чем это обычно делает Игнат. Сжав зубы от острой, идущей волнами боли, я не сопротивляюсь. Все эти подсечки, заломы рук и удары в солнечное сплетение мало интересуют меня. Капитана же моя апатия приводит в бешенство.

– Ты будешь защищаться? – Красный, взмокший от напряжения, он выплевывает слова. – Ты будешь защищаться или нет, мать твою?!.

– Пошел ты!..

– Защищайся, или я искалечу тебя, – я уже несколько раз больно ударилась о жесткие маты, и конца этому не видно.

– Пошел ты.

– Слушай, я искалечу тебя, если ты ничего не будешь делать, – его тяжелое тело прижимает меня к полу, в руке гнездится острая боль, такая острая, что я на секунду теряю сознание. Но только на секунду – побелевшие глаза капитана приводят меня в чувство: он действительно сломает мне руку…

Я ненавижу его. Господи, как я ненавижу его! Он похож на все сразу – на гнусные очки Ильи в тонкой оправе, на развороченное выстрелом плечо телохранителя Витька, на трусливый голос хирурга-пластика Николая Станиславовича, сдавшего меня и за это поплатившегося…

Собрав в кулак остатки воли, я уворачиваюсь, боль в руке отпускает, машинально я провожу прием, которому безуспешно учил меня Игнат, и Лапицкий оказывается прижатым к мату. Упершись кулаком в кадык капитана, я с трудом подавляю желание совсем не по-спортивному врезать ему по яйцам. Меня останавливает только выражение лица капитана – смесь боли и удовлетворения. Мы похожи на заигравшихся в садомазохистские игры любовников, и голос Лапицкого звучит приглушенно-нежно:

– Хорошо, девочка, хорошо…..Через два дня меня увозят с дачи – только для того, чтобы поселить на другой. Это даже не дача, скорее конфискованный у проворовавшегося чиновника особняк. Отлично отделанный снаружи, внутри он почти абсолютно пуст. Обжиты всего лишь несколько комнат. В огромном холле первого этажа, больше напоминающего зал для приемов, постоянно топится огромный камин, отделанный под мрамор. Неизменный Виталик, который выполняет здесь функции дворецкого, кухарки и истопника, целыми днями колет дрова для его всепожирающего чрева. Я так и не простила ему попыток ущипнуть меня за задницу – в отместку я исподтишка разгадываю все его кроссворды. Оказывается, я знаю множество вещей: что, например, единица дозы излучения называется бэром, а плавучее заграждение на реках – боном. Резной камень с изображением откликается на прозвище «гемма», а плавучая пристань – на прозвище «дебаркадер». Суахили, кикуйю, киконго, луганда, зулу, тсонга, свази – это африканские языки, а баптистерий – это помещение для крещения… Вот только ни по горизонтали, ни по вертикали нет меня самой.

Я все еще ничего не помню. По вечерам я принимаю таблетки, которые приносит Виталик, эти таблетки должны стимулировать память, одна в день – это немного. Но ничего не происходит.

Ничего не происходит вплоть до той ночи, когда в особняке появляются люди, похожие на Виталика и Лапицкого одновременно. Среди них мелькает знакомое лицо – крашеная блондинка, которую я видела на даче у Кудрявцева, кажется, ее зовут Валентина. Она тихонько хихикает все то время, пока Виталик что-то шепчет ей на ухо, – классический вариант ведомственного флирта… Она тихонько хихикает все то время, пока приехавшие, беззлобно матерясь, расставляют в холле столики, стулья и театральные софиты – все это смахивает на подготовку к какому-нибудь приему или светскому рауту. Но досмотреть карманный театр не удается – Виталик загоняет меня в комнату, как паршивую овцу.

Я возвращаюсь к кроссвордам, отгадываю еще несколько общих понятий и имя академика Пиотровского. Академик Пиотровский, директор Эрмитажа.

Интересно, была ли я когда-нибудь в Питере?..

Я не помню.

С надоевшей, но больше не сводящей меня с ума мыслью о том, что я ничего не помню, я засыпаю.

Спокойной ночи, Настя. Спокойной ночи, Теймури, интересно, привез ли ты настоящего грузинского вина? Интересно, как тебе объяснили мое исчезновение из клиники и объяснили ли что-нибудь вообще?.. Спокойной ночи, Эрик, пусть простреленная голова тебя не беспокоит, я все равно люблю тебя.

Спокойной ночи все, которых я когда-нибудь любила… Любила ли я кого-нибудь?

Спокойной ночи, Анна.

Спокойной ночи, все.

* * *

…Я проснулась оттого, что Виталик бесцеремонно тряс меня за плечо:

– Вставай, идем.

– Что, пора на расстрел? – с трудом разлепляя глаза, неудачно пошутила я.

Он тихонько присвистнул:

– Что-то вроде того. Ну почему ты всегда попадаешь в «яблочко», королева?

– Я не попадаю в «яблочко». Я попадаю в «молоко».

– Все равно вставай. Начинаются важные дела.

С трудом стряхнув с себя остатки блаженного, всегда без сновидений, сна, я оделась и последовала за Виталиком. Он проводил меня к низкой колоннаде второго этажа, обрамлявшей холл. Отсюда, сверху, был хорошо виден пылающий камин, аккуратно расставленные столики, за которыми сидели несколько человек, включая белесую Валентину и Лапицкого, несколько парней, подпиравших плечами тыл белесой Валентины и Лапицкого. Капитан что-то нашептывал ей на ухо, и она, как всегда, хихикала. Потом Лапицкий взглянул на часы и кивнул одному из парней, сидевшему за соседним столиком. Тот, в свою очередь, помахал рукой еще одному из тех, кого заслоняла от меня колоннада. Сколько же их здесь, этих крепких парней, стригущихся у одного парикмахера?..

– Что здесь происходит? – спросила я Виталика. Он ухмыльнулся и приложил палец к губам.

– Сейчас увидишь одного парнишку. Думаю, он тебе понравится.

А спустя секунду появился тот самый парнишка, о появлении которого возвестил Виталик. В первую минуту я узнала его: черные длинные волосы, забранные в хвост, пластилиновая, гнущаяся во все стороны фигура. Я видела его в проеме дверей в спортзал – там, на даче, – именно его кидал через голову флегматичный Игнат. Именно после него я стреляла в тире, его мишени были образцово-показательными, гораздо лучше моих…

Теперь он был одет в блестящий испанский костюм: белые короткие штаны, рубашка-апаш с пышными рукавами и жабо, расшитая золотом жилетка, широкополая шляпа, болтающаяся за спиной, широкий белый плащ. Через плечо у него висела сумка, в тон жилетке, тоже расшитая золотом. Вставной театральный номер, с неожиданной неприязнью подумала я, нижние чины развлекаются, следующим номером программы будет кордебалет мюзик-холла со страусовыми перьями в тощих задницах… А потом…

Но додумать я не успела. Это была отличная имитация фламенко – без всякого сопровождения, только стук каблуков, мастерски выбивающих ритм. Вставной номер, который завораживал своей красотой, кончился в тот самый момент, когда я подумала: отличный танцор. Но это не было финалом. Выгибаясь в разные стороны, оседлав стоящий рядом стул, парень заговорил. Сначала тихо, перекатывая слова в горле, потом громче:

– «Я был на краю отчаяния, мне сосватали было одно местечко, но, к несчастью, я не вполне к нему подходил. Требовался счетчик, и посему на это место взяли танцора. Оставалось идти воровать. Я пошел в банкометы. И вот тут-то, изволите видеть, со мной начинают носиться, и так называемые порядочные люди гостеприимно открывают передо мной двери своих домов, удерживая, однако ж, в свою пользу три четверти барышей. Я мог бы отлично опериться, я уже начал понимать, что для того, чтобы нажить состояние, не нужно проходить курс наук, а нужно развить в себе ловкость рук. Но так как все вокруг меня хапали, а честности требовали от меня одного, то пришлось погибать вторично…»

Это был кусок из монолога Фигаро, Боже мой, я знала даже это, умная девочка, но не мое знание потрясло меня. Парень с тривиальным хвостом оказался великолепным актером: каждое слово, которое он произносил, эхом возвращалось к нему самому, он издевался над собой, он выворачивал себя наизнанку с таким отчаянием, что я даже испугалась за него. Реплики должны были хлестать сидящих за столами, как плети, от них становилось неуютно и сосало под ложечкой. Актер то пропадал, то исчезал в полосах света: они делили его лицо и фигуру на две неравноправные части, – кто-то из людей Лапицкого выставил свет, и выставил довольно удачно…

Он был талантлив, дьявольски талантлив, это было видно невооруженным взглядом. А потом драма превратилась в фарс. Не прекращая монолога, парень достал из сумки несколько предметов, завернутых в разноцветную фольгу, клоунски огромных, чтобы быть настоящими: стилизованный бритвенный прибор, ремень, несколько старинных пистолетов. Он поочередно разворачивал их – внутри они были шоколадными. С видимым удовольствием, урча между репликами, он сожрал сначала бритвенный прибор (бедный, бедный цирюльник Фигаро!), затем разломил на части ремень и добрался до пистолетов. Пятна фольги мелькали в его руках, завораживали своим упорядоченным движением – от этого нельзя было отвести глаз. Фигаро подходил все ближе и ближе к столику, за которым сидели Лапицкий и Валентина, полы его плаща развевались в бликах света – теперь он играл в матадора и быка…

И когда дошла очередь до последнего пистолета и Фигаро, блестя зубами, надломил шоколадное дуло, произошло невероятное: в шоколадном пистолете оказался настоящий, и Фигаро спустил курок. Он выстрелил несколько раз, я даже не поняла, куда же он целился, скорее всего в Лапицкого. И бросился бежать, петляя, как заяц, между столиками. Парни за спиной Лапицкого синхронно выхватили пистолеты; в направлении бегущего Фигаро зазвучали резкие хлопки.

Лапицкий откинулся на стуле и, по своему обыкновению, заложил руки за голову.

– Хреново! – резким голосом сказал он; таким же резким, как холостые выстрелы. – Ты уже семь секунд как покойник. Соберись, Олег, времени осталось три дня.

Тот, кого назвали Олегом, остановился, тяжело дыша, он подошел к стулу, который еще несколько минут назад был живым в его руках, сел на него и посмотрел на Лапицкого.

– Я устал, – сказал он.

Я видела темные пятна пота на жилетке и рубашке, от напрягшейся спины актера веяло безысходностью. И я подумала, что, стоит мне сейчас подойти к зеркалу, вместо своего обычного отражения я увижу этого парня…

– Что это за спектакль? – снова спросила я Виталика.

– Не спектакль, а репетиция, – пояснил он.

– Хорошо сделано.

– Конец заваливает полностью, сопляк, – не согласился со мной Виталик.

– А по-моему, он классный актер.

– Полный мудила. Угробили три недели, а дела ни к черту, – мы говорили с Виталиком на разных языках. – Лапицкий поднял голову, увидел нас и приветливо помахал рукой. Я отвернулась, а Виталик радостно присвистнул.

– Спустимся к боссу.

– Может быть, отложим до утра? – безнадежно спросила я у Виталика.

Но он уже не слушал меня:

– Давай, давай, ты и так спишь больше, чем положено. Мы спустились вниз, в холл. Капитан сидел, вытянув ноги к камину, и позевывал.

– Ну что, понравился наш мальчик? – не оборачиваясь ко мне, спросил он. – Присаживайся, поболтаем. Люблю с тобой лясы поточить в свободное от работы время.

– А я не очень, – ответила я, но все-таки взяла стул, на котором еще несколько минут назад сидела Валентина, и присела рядом.

– Человек может бесконечно смотреть только на две вещи – на воду и на огонь, – задумчиво произнес Лапицкий.

От удручающей банальности этого тезиса меня передернуло.

– Да вы, оказывается, последний романтик, капитан, – насмешливо сказала я.

– Что есть, то есть, – сегодня капитан был настроен благодушно. – Как тебе представление? Есть на что посмотреть?

– Что это за парень?

– Заинтриговал?

– Мне кажется – он талантливый актер. Только вот что он делает в этом паучьем гнезде?

– Развлекает личный состав. Не голых же девок приглашать, в самом деле, – капитан уже научился не реагировать на мои беззубые немощные подколки. – Считаешь, что талантливый?

– Мне так показалось.

– Может понравиться? Ты как думаешь, Анна?

– Смотря кому.

– Ну, например, большому любителю традиционного театра. Никаких тебе Беккетов с Мрожеками, никаких лысых певиц, академическое исполнение на хорошем нерве. Я не прав?

– Никогда бы не подумала, что вы разбираетесь в театре, капитан.

– А я и не разбираюсь. Использую в прикладном смысле, применительно к своей благородной профессии… Кстати, его зовут Олег Куликов. Тебе ни о чем не говорит это имя?

– Нет.

– У него была одна очень удачная премьера осенью. И две престижные театральные премии в начале зимы. Прости-прости, эта зима выпала из твоей жизни… А Розину играла оч-чень знаменитая актриса, стареющая, правда, но знаменитая. Голубая мечта моего детства. Твоего, наверное, тоже. Она-то Куликова и вытянула. У них такой роман был, что ты! Во всей светской хронике наследили. Но актер он действительно замечательный. Это, между прочим, «Женитьба Фигаро» была…

– Да. Я поняла.

Капитан хмыкнул, подбросил поленьев в огонь и внимательно посмотрел на меня:

– Надо же, ты и здесь в курсе. Ты всегда в курсе. Умная девочка. С таким кругозором тебе нужно было богемный журнал издавать, а не в валютных проститутках сшиваться, – капитан не простил мне «последнего романтика», он ничего никогда не прощал.

– Одно другому не мешает. А вы-то откуда знаете о валютных проститутках? Вас я, кажется, не обслуживала.

– Может, и обслуживала. Ты же не помнишь ничего.

– Не помню, но пробую рассуждать логически…

– Интересно, интересно, что там у тебя с логикой.

– С логикой просто до неприличия. Думаю, всей вашей жалкой месячной зарплаты не хватило бы, чтобы купить меня хотя бы на час.

– На час, пожалуй, нет, – веселился капитан, его ничем нельзя было пронять. – Разве что минут на семь. Как ты думаешь, нам хватило бы семи минут, чтобы искренне полюбить друг друга?..

Он не намерен был заканчивать пикировку, он продолжал жалить и жалить меня острым хоботком приглушенной ненависти, похожей на что угодно, только не на ненависть. Он делал это с удовольствием и втягивал в это извращенное удовольствие и меня. Десятки раз я обещала себе не влипать в паутину его уничижающих реплик – и все равно влипала; не отвечать на его непристойные выпады – и все равно отвечала. Но сейчас я не успела вернуть ему плевок. Но только потому, что появился один из парней, расставлявших столики в холле. Вид у него был мрачный.

– Он опять закозлил, – сходу, не вдаваясь в подробности, отрапортовал мрачный юноша.

– Где на этот раз поймали? – деловито спросил Лапицкий.

– У подземного гаража. Пытался влезть, скотина.

– Ты смотри, чему-то мы его научили все-таки. Морду не трогали?

– Согласно инструкции, – мрачный юноша позволил себе такую же мрачную садистскую улыбку. – Так, крестец намяли и почки для профилактики. Теперь отдыхает. Может, к утру очухается.

– Смотрите не перестарайтесь. Три дня осталось. Хоть шерстинка с его волосяного покрова упадет – бошки поотрываю!.. С костюмом все в порядке? Жилетка, между прочим, на тонну баков тянет. Ручная работа.

– Да сняли мы первым делом ручную работу.

– Где он?

– В бильярдной.

– Ладно, пусть там остается до утра. Не будите его, если заснет. Вечером опять с ним возиться…

– Да вряд ли заснет, – мрачный юноша сжал кулак, удовлетворенно посмотрел на него и снова осклабился. – Я бы после такой разминки не заснул…

– Ладно. Приставьте к нему Капущака и можете уезжать.

Я молча слушала их, стараясь понять, что же представляет собой капитан Лапицкий – друг покойного майора-фээсбэшника в начале пьесы, любитель дешевых спецэффектов в середине и незатейливой вербовки в конце. Капитан, капитан, склад горнолыжного снаряжения в медвежьем углу комнаты, два особняка, спортзал, родимое пятно под грудью, четыре маленьких звездочки, один просвет… Капитан – звание слишком незначительное для Абсолютного зла. Или у Абсолютного зла своя иерархия?

– Кто вы, капитан? – тихо спросила я, когда мрачный юноша покинул нас, на ходу почесывая литую задницу.

– В смысле? – Он по-прежнему смотрел на огонь.

– Слишком много на себя берете для своего незначительного звания. Званьица. Крохотного такого званьица. В какой-нибудь заштатной ракетной части вы бы позволили трахать свою жену даже младшему писарю штаба.

– Во-первых, я не женат, я тебе уже об этом говорил. Во-вторых, нет такой должности – младший писарь. Это ты Гоголя начиталась, Николая Васильевича. И в-третьих, – он повернулся ко мне и, качнувшись на стуле, близко придвинулся, – иногда и у капитанов бывает карт-бланш. В особых случаях…

– Скажите, пожалуйста, какой Джеймс Бонд! – Мне хотелось нахамить ему, вывести из себя, но ничего не получалось. – Вы такой крутой, что у вас, должно быть, скорострельный пистолет-пулемет между ног болтается.

– Да нет. Болтается то же, что и у всех. Еще вопросы есть? Если нет – расходимся. Как всегда, приятно было с тобой пообщаться. Виталик тебя проводит.

…Спустя пять минут я уже была в своей комнате. В своей комнате – звучит утешительно, но не утешает. До этого у меня была своя палата, а еще раньше – своя жизнь… Я вытянулась под жестким тонким одеялом и закрыла глаза.

Спокойной ночи, Анна.

Уже засыпая, я вспомнила Фигаро, Олега Куликова, его отчаянное фламенко, его отчаянный монолог в отчаянном, хорошо поставленном свете, его отчаянное жонглирование фольгой, его отчаянное бегство между столиками… Боже мой, бегство, побег. Ведь это о нем говорили капитан и мрачный юноша, он успел добежать только до подземного гаража. Жилетка ценой в тысячу долларов. Ну конечно, это он.

Я резко села в кровати, сон как рукой сняло. В близкой памяти сегодняшней ночи услужливо всплывали обрывки разговора. Они избивали его, они это могут; они могут делать это не хуже подручного Ильи Витька, во всяком случае, безнаказаннее. Я потерла давно заживший, но еще помнящий боль подбородок.

Где эта бильярдная, черт возьми?..

Я смутно представляла себе расположение комнат в доме, Виталик мягко ограничивал мне свободу передвижения. Во всяком случае, в задней части особняка я никогда не была.

Самое время с ней познакомиться.

Я быстро оделась и выскользнула из комнаты – никаких проблем, меня уже давно перестали запирать, кроткое, смирившееся со своей участью, жертвенное животное. В доме было темно и тихо, но я все равно отчаянно трусила. Лапицкий скорее всего уехал к своему гербарию из горных лыж, эти парни – тоже, слово старшего по званию – закон, а они не знают ничего, кроме субординации. Виталик не в счет, он давно сбросил меня со счетов. Оставался еще этот таинственный Капущак, но он волновал меня меньше всего.

После десятиминутного шатания по огромному пустому дому, сориентировавшись на мощный храп, я нашла то, что искала.

Видимо, эта спящая перед телевизором туша и есть Капущак.

В маленький холл, где храпел китообразный опер, выходило три двери. Я безошибочно выбрала нужную – только она была закрыта на крюк. Стараясь не греметь, я осторожно сняла крюк и вошла в темную бильярдную, плотно прикрыв за собой дверь. Теперь нужно подождать, чтобы глаза привыкли к темноте. Но привыкнуть мне не дали.

– Кто здесь? – услышала я близкий измученный голос.

Голос ночного Фигаро.

Я даже не подозревала, что так запомню его: в каждом звуке жили интонации его монолога; он, отделенный темнотой от хозяина, был удивительно красив и существовал сам по себе.

– Олег! – окликнула я голос. – Тише, Олег.

– Кто здесь? Кто вы?

– Где здесь свет включается?

– А вы не знаете? Выключатель с правой стороны, – после паузы ответил он.

Я нащупала выключатель, и комната, которую мрачный юноша называл бильярдной, осветилась мягким неярким светом.

Со вкусом у того, кто отделывал бильярдную, было все в порядке: стены, обшитые деревянными, матово блестящими панелями и затянутые вверху зеленым сукном, точно таким же, как на бильярдных столах. Несколько гравюр в английском стиле, сплошь морские сражения, старательно процарапанные сухой иглой; глубокое кресло хорошей кожи, на которое в беспорядке была свалена одежда Фигаро – я узнала шляпу, плащ и сумку.

Посреди комнаты стояли, два стола. На одном из них матово поблескивали разбросанные шары. На другом лежал человек. Теперь он приподнялся на руках и равнодушно разглядывал меня.

– Кто вы? – снова спросил. – Откуда вы знаете мое имя?.. А, дурацкий вопрос, если вы здесь, то должны знать мое имя. Что вам нужно? Неужели недостаточно?..

Зачем я пришла сюда? Я даже не знаю, что сказать ему… Пожалеть, посочувствовать. Господи, какой бред… Чтобы выиграть время, я подошла ко второму столу, взобралась на него и взяла в руки шар.

Номер три.

Неплохая цифра, вот только у меня ничего с ней не связано. Только ощущение шара в руке было знакомым. Неужели я когда-нибудь пробовала играть в бильярд? Сентиментальное развлечение для валютной проститутки и закоренелой убийцы.

– Что нужно? Какого ляда? – Мое назойливое появление и еще более назойливое молчание раздражали Олега. – Вы все меня задолбали… Хоть ночью не лезьте…

Нет, у него действительно красивый, хорошо поставленный голос.

– Что вы заканчивали, Олег?

– Школу-студию МХАТ, – машинально ответил он и тут же пожалел об этом. – Неужели вы этого до сих пор не вынюхали?

– Вы очень хороший актер. У вас большое будущее… Возможно, я не очень разбираюсь, но то, что вы делали сегодня…

– Пошли вы все на хрен. Я не сделаю больше ничего, если вы будете так меня метелить, будьте вы прокляты…

– Больно, да?

– Слушай, кто ты такая? Откуда ты выискалась, такая жалостливая?

– Я просто слышала, что тебя избили. Думаю, что они просто сволочи.

– А я думаю, что ты такая же сволочь, как они. Что ты одна из них. Знаем мы все эти подсадки.

Я не нашлась что ему возразить. Сволочь, конечно же, сволочь. До боли в пальцах я сжала согревшийся шар номер три. Олег уткнулся лицом в шершавое сукно стола и затих. Он больше не обращал на меня внимания.

Я спрыгнула со стола, осторожно подошла к нему и сделала то, что хотела сделать с тех самых пор, как увидела его, – коснулась окаменевшей от напряжения щеки. Лучше бы я этого не делала – под кожей актера жерновами заходили желваки, и он желчно бросил, не поворачивая лица ко мне:

– Вы там уже совсем с ума посходили – шлюх по ночам присылаете. Передай этому гаду, что я на лажу не клюю. А если они хотят, чтобы я оттрахал какого-нибудь младшего сержанта с силиконовыми сиськами, пусть поменьше бьют по яйцам. Усекла?

Конечно же, усекла. «Этот гад» – несомненно, Лапицкий. «Шлюха» – несомненно, я, кто же еще…

– Прости… – мне больше нечего было сказать. – Жаль', что ты попал… Ты отличный актер.

– Может, я и хороший актер, вот только в ваши игры играть не умею, будьте вы прокляты.

– Меня зовут Анна.

– Мне плевать, как тебя зовут. Оставь меня в покое.

– Я убила двух человек, – я ничего не знала об этом избитом актере, но чувствовала, что он как-то связан со мной; это было смутное, неясное, таящееся в кончиках пальцах чувство, но оно было…

– Радостно за тебя, – равнодушным голосом сказал Олег, но глаза его внимательно ощупали мое лицо, – и за себя тоже. Я ведь буду третьим? Никогда не думал, что моя смерть может выглядеть так симпатично…

– Ты не понял. Они говорят, что я убила двух человек. И только потому они загнали меня в угол. Тебя ведь тоже загнали в угол. Что сделал мы?

– Ничего, – теперь он сел на столе и поджал под себя ноги. И впервые открыто посмотрел на меня. – Ничего. Никогда не видел здесь женщин.

– Неужели? А та, что сидела за столом?

– Эта крашеная выдра? Да что ты, это не женщина, это гнусный опер. У нее же вместо грудей погоны висят. И кокарда на передке. Это за версту видно. А ты ничего, стильная девочка. Можешь ввести в заблуждение.

– Ты не веришь мне? – Это был глупый вопрос. Конечно, не верит, с какой стати ему верить?

– Да мне все равно, – он обезоруживающе улыбнулся хорошо поставленной в Школе-студии МХАТ улыбкой. – Мне все равно, потому что я уже мертв.

– Мертв?

– Конечно, – Олег перевернулся на спину, порылся в карманах джинсов, извлек мятый, сложенный вчетверо листок бумаги и положил рядом с собой. – Можешь ознакомиться.

Я села на бильярдный стол – как раз между листком и головой Олега, – осторожно взяла его в руки и расправила. Это была сверстанная типографским способом часть газетной страницы – самая легкомысленная ее часть, «Светская хроника». Не все материалы были на своих местах, кое-где еще были незаполненные колонки, но один столбец был обведен красным решительным маркером: «Катастрофа на Ленинградке». Текст под заголовком ошарашил меня настолько, что я перечитала заметку несколько раз.

«Сегодня ночью на Ленинградском шоссе, в районе Химок, в автомобильной катастрофе погиб Олег Куликов, восходящая звезда российской сцены, лауреат престижной премии «Золотая маска», признанный открытием прошедшего театрального сезона и лучшим молодым актером Москвы. В последнее время актер работал над ролью Калигулы в спектакле по пьесе Альбера Камю и вел переговоры с одной из крупных киностудий об участии в создании сериала, посвященного династии Романовых. Поклонники его блистательного Фигаро, несомненно, с горечью воспримут весть о гибели молодого актера. Как сообщили нам работники ГАИ, актер, который был за рулем своей «девятки», превысил скорость и не справился с управлением. Гражданская панихида состоится…»

Я аккуратно сложила газетный лист и положила его на стол.

– А «девятка», между прочим, цела и невредима. В гараже стоит, – меланхолично сказал Олег, не глядя на меня. – Мне ее Марго подарила, за то, что эффектно ее соблазнил.

– Кто это – Марго?

– Лучшая из женщин, которую я знал. Лучшая из актрис. Она была так хороша для меня, что пришлось ее оставить.