Текст книги "Der Kamerad"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

И солнце.

Обязательно солнце, поднимающееся из-за темного горизонта.

Солнце, которое сопровождало всю мою тогдашнюю жизнь.

Ведь тогда я был молод. И жизнь казалась наполненной светом. И бесконечной во все стороны, как воздушное пространство. Ее нужно было только жить, наслаждаясь самим процессом.

Но как получилось что прошли годы, годы и десятилетия, и жизнь – которая вот-вот еще сияла впереди, как то солнце над горизонтом – эта жизнь оказалась уже конченной.

Практически конченной.

Потому что я ощущал себя покойником в отпуске.

Что толку, что я ходил, дышал, слышал и видел?

Испытывал потребность в еде и особенно – в выпивке.

В моем существовании отсутствовала главная составляющая.

Я уже не ловил на себе женских взглядов.

Я не радовался ничему.

Я удивлялся, что ко мне охладела жена и мною не интересуются женщины…

Но по сути… как может интересоваться мною кто-то другой, если я сам уже изжил себя?

Если я не интересен сам себе и не радуюсь утру?

Хотя солнце – оно всегда солнце и греет одинаково; будь ты хоть в воздухе, хоть на земле…

Также будет продолжать греть и когда меня наконец упрячут под землю, чтобы не мучился сам и не отравлял жизнь другим.

Сон выбил меня из колеи.

Точнее, нагнал еще более тяжелые мысли.

Мне страшно хотелось выпить. И я знал, что выпивка в данном состоянии духа – единственное спасение от падения в еще более глубокую пропасть отчаяния.

Но у меня не было сил идти в круглосуточный бар. Хотя я никогда не посещал его в самую глухую ночь и возможно, в это время там уже нельзя было выпить бесплатно.

Я подумал, что стоит сходить в город, купить бутылку бренди и держать в номере.

Как НЗ на подобный случай. Ведь именно так было принято в преданной мною авиации.

Становилось душно; здесь вообще очень быстро возвращалась духота.

Я снова включил кондиционер.

Лег на кровать, повернулся на бок и попытался заставить себя не думать ни о чем.

Ни о чем не думать и спать.

X

– Эта девчонка мне точно нравится, – вздохнул Кристиан, отпив кофе.

Чтобы высказать мысль, ему потребовалось четыре языка и несколько жестов.

Мы стояли на углу площадки около эстрады. Только что кончился очередной заход караоке, на сцене играла музыка, предвещавшая дискотеку.

В моем плане полетов следующим значился кофе-брейк между заходами за бренди.

Я выпил подряд две чашки, сейчас принялся за третью.

Вначале ко мне присоединился бритый охранник, похожий на негра. Выпил кофе, стоя рядом. Мы перебрасывались дружелюбными фразами; белая собака сидела между нами на бетонном полу. Потом охранник ушел в лавку, его заменил Кристиан.

Мы стояли вместе, пили кофе и обсуждали женщин.

Женщин, находящихся на площадке.

Женщин, не находящихся на площадке.

И женщин вообще.

Судя по всему, его преследовала та же проблема, что и меня: он страдал от недостатка женского внимания. Но все-таки у него это проходило не так остро; ведь при нем имелась жена.

– Мне тоже, – кивнул я. – И даже очень.

Я не грешил против истины.

Ведь Кристиан указал мне как раз на ту светловолосую задастую нимфу, которая день-деньской сновала мимо меня на пляже в обнимку с матрасом, дразня спрятанной веревочкой лазоревого стринга.

Сейчас она, конечно, была одета обычным образом. Но ляжки ее, особенно белые в сумраке, светились под короткой юбкой, вызывая ненужный аппетит. А ведь когда она носила купальник, на эти части ее тела я вообще не обращал внимания.

Воистину все в мире оказывалось относительным, кроме скорости света в пустоте.

Ее очкастый спутник равнодушно пил какой-то дрянной коктейль. Дрянной не потому, что местного производства: в моем понимании все коктейли представляли собой примерно одинаковую жидкую дрянь, на которую понапрасну переводили неразбавленные крепкие напитки.

– Ты видел ее ноги? – продолжал Кристиан. – Это же просто сдохнуть можно, когда глядишь на ее ноги.

Для выражения ему опять понадобилось очень много средств, я просто сократил фразу до русского эквивалента.

– Ноги, мать твою… – согласно пробормотал я.

Залпом допил третью чашку и быстро сходил за четвертой.

– Ноги… – повторил я. – Что ноги… Тьфу. Таких здесь сотня. Или полторы. А вот ты видел ее задницу?!

– Заднису…саднису… садницу… – закряхтел поляк; видимо, он не знал этого слова.

– Her ass… Seine Popo, – пояснил я по-английски и по-немецки.

И не имея понятия, как «задница» звучит по-польски, похлопал себя по ягодицам.

– А… – Кристиан кивнул и что-то прошипел, я не успел различить ни звука. – Затниса, затниса… А где ты видел ее… затнису…

– Где-где… В Караганде, – усмехнулся я, хотя поляк не мог оценить русской игры слов. – Ты же на пляж не ходишь, у бассейна торчишь целый день…

– Я жары не люблю, – серьезно ответил Кристиан. – И море грязное…

Он замолчал.

А я вдруг поймал на себе чей-то нехороший взгляд. Неподалеку от нас сидел албанец со своими девками. И с выражением злобного непонимания наблюдал нашу пантомиму.

– Да и что смотреть… – вдруг глубоко вздохнул поляк. – Она мне все равно не даст…

«На ком футболка «Адидас», тому любая девка даст» – хотел ответить я чем-то внезапно всплывшим из молодости, ассоциирующимся с тремя полосками на груди Кристиана. Но не стал – он бы и этого не понял, а обидеться мог.

Я выпил еще кофе и вздохнул.

– И вообще кругом столько девок. И хоть бы одна мне дала…

– Мне тоже, – утешил его я. – И не подумает дать.

Кристиан принес себе еще одну чашку. Бросил полный голодной тоски взгляд на светловолосую обладательницу задницы. Потом уперся в высокую грудь албанской девки.

– Силикон?… – задумчиво проговорил он.

– Что? – на сразу понял я. – Где?

– Вот у этой девки… Как ты думаешь, грудь настоящая? Или силиконовая?

Я хотел сказать что издали судить сложно; что современные силиконовые груди – я знал теоретически – имеют естественную форму и абсолютно неотличимы от настоящей издали, и их можно определить только по легкому скрипу, издаваемому при ощупывании; а также что несмотря на глубокие познания в теории, сам я ни разу не трогал силиконовой груди, поскольку в России среди нормальных женщин это не распространено, а с проститутками я не трахаюсь, и вообще…

Но для точной передачи этой мысли мне не хватало языка.

Точнее, мне-то бы хватило, по-английски я мог сказать что угодно. Но Кристиан наверняка бы не понял ни пса или понял не так, как нужно.

Поэтому я просто пожал плечами:

– ‘ch weiss nicht…

Стараясь подавить свой саксонский акцент, который был Кристиану, вероятно, столь же понятен, как мне – его польское шипение.

В ту же секунду албанец оказался около меня.

Он словно возник из сгустившегося воздуха.

Подскочил одним длинным прыжком, как небольшой но опасный зверь.

Точнее, звереныш.

Сверкая ненавидящими глазами и уже на лету занося кулак для удара.

– Haende weg, du Affenarsch!!!!!! – не успев внутренне переключиться с немецкого, заревел я.

И перехватил его руку на полпути.

Албанец дернулся, высвободился и что-то заговорил.

Яростно, сбивчиво и угрожающе, глядя мне в лицо.

– Was wollen Sie? – заставляя себя успокоиться, спросил я. – Doch was ist los?

Моя первая реакция была автоматическим отпором на внезапную немотивированную агрессию. Мне не хотелось драться, тем более становиться участником международного скандала. И я сказал нейтральную фразу почти вежливым тоном и стоял неподвижно, как памятник самому себе.

Албанец продолжал кричать. И размахивать руками.

Правда, меня он все-таки не касался. Поскольку вблизи оказался ниже на целую голову. А может быть, даже на две.

Быстро подбежавшие бармены в белых куртках схватили его под руки. И бормоча в оба уха быстро оттащили в сторону. Кажется, никто из постояльцев даже не успел ничего заметить.

– Что он от тебя хотел? – спросил охранник, вразвалку выйдя из лавки.

– Не знаю, – пожал плечами я. – Он не говорит ни на одном нормальном языке.

– Просто мы смотрели на его девушку, – доброжелательно пояснил Кристиан. – Любовались ею. А ему не понравилось.

– Дикий народ, – вздохнул турок. – Чуть что – сразу за нож.

Видимо, этот албанец уже успел себя проявить в этом отеле.

– Албанский ублюдок, – с удовлетворением сказал поляк, когда турок отошел. – В Германии скинхеды таких…

Он не смог найти ни немецкого, ни английского, ни тем более русского слова, выражающего глубину действий, производимых над албанцами.

Поэтому сказал по-польски, приложив выразительный интернациональный жест рукой.

И добавил:

– Пся крев.

* * *

– У нас свободная страна, Ойген, – ласково улыбаясь, повторила Лаура.

Брэкеты ее сверкали в тусклом свете ночи.

– Ja, ja! – кивнул Хербен, который говорил по-английски хуже своей девушки. – Свободная.

Я и сам знал, что Голландия – самая свободная страна в мире, но в определенном смысле. Что там официально разрешены и наркотики и проституция и порнография во всех ее проявлениях. Что в том же Амстердаме едва не половину города занимают публичные дома и секс-кафе – то есть заведения, в которых можно не только выпить чашечку кофе, но и перепихнуться с любой из посетительниц под одобрительные аплодисменты.

Но я не думал, что Лаура говорила про свободу именно в этом смысле. Эти четверо ребят не производили впечатление испорченных, они казались чистыми и нормальными. К тому же жили не в развратной портовой столице, а в континентальном Утрехте. Который представлялся мне тихим и заштатным городом. Скорее даже городком по российским меркам.

Просто мы перед этим долго и подробно разговаривали о жизни в России. Меня спрашивали про наших правителей, пытались выяснить, кто из них лучше, но я ни про одного не смог выдавить из себя ничего хорошего.

Мне хотелось сказать, что нельзя взять в руки два куска дерьма и заявить, что один лучше поскольку он более светлый и менее жидкий, чем второй; дерьмо останется дерьмом, даже если сверху его обсыпать бриллиантами. Но я не стал этого говорить – и вовсе не потому что боялся показаться непатриотичным.

Я не любил свою нынешнюю Родину и ни от кого этого не скрывал; любить ее могли лишь раскормленные уроды с московских тусовок. Таким как я любить ее было не за что.

Просто мне не хотелось портить очарование летней ночи грубыми словами. И грустными размышлениями.

Но все-таки голландцы кое-что поняли даже из моих довольно сдержанных слов, если говорили про свободную страну.

– Правда, у нас очень свободная страна, – добавила черноволосая Симона.

Хербен отпил коктейля и что-то сказал по-голландски. Слова казались очень похожими на немецкие, но слишком тягучими и потому непонятными. Я различил лишь свое имя – «Ойген».

– Сток сказал, что приглашает тебя в Голландию, – сказал мне Дик по– немецки. – Приедешь и сам увидишь.

«Сток» на голландском соответствовал нашему «верзила» или просто «длинный», это я узнал в первый вечер знакомства, когда мы обменивались именами и беспричинно, беззаботно смеялись, рассматривая друг друга.

– Спасибо! – я протянул над столом руку и дружески пожал узкие, длинные пальцы Хербена. – Обязательно приеду.

Слова о том, что я собираюсь в Голландию просто посмотреть, как там живут звучали дико в русских устах. Но для голландцев, видимо, проблема путешествий не представляла затруднений.

– Я тебе адрес дам, в следующий раз ручку возьму, – сказала рассудительная Лаура. – Спишемся и ты приедешь…

– Конечно, – подтвердил я.

– Турция не такая свободная страна, но… – Дик рассмеялся, он был среди голландцев главным и вообще, кажется, был чуть старше остальной троицы. – Смотри! Тоже умеют делать!

Он сдернул свою зеленую солдатскую кепку – такую же, как у Хербена. И я увидел его новую прическу.

– «Такси»! – подсказала Симона.

Но то, чем похвастался Дик, было лучше чем в фильме. Он подстригся коротко, а потом парикмахер выбрил на его голове спиралевидные полоски, какие-то знаки, стрелки, треугольники. А ближе к затылку красовалась пятиконечная звезда.

– Fantastisch! – подтвердил я и развел руки.

– Ойген, тебе надо так же подстричься, – заявила Симона.

– Зачем? – удивилась Лаура.

– Чтобы тоже быть свободным парнем в свободной стране, – ответил за подружку Дик и оглушительно захохотал.

Я тоже захохотал, обняв его плечи. И через минуту мы хохотали все пятеро, обнявшись вкруговую.

– Ойген, а как ты пьешь? – спросил Дик, внимательно глядя на мой стакан бренди.

Мы пили с голландцами регулярно, и с регулярной безуспешностью они пытались мне подражать, но Дик время от времени поднимал волнующий вопрос.

– Как я пью… – пробормотал я. – Вот так.

Я поднял свой стакан, полный до половины. Посмотрел сквозь коньяк на своих друзей. И выпил. Медленно не отрываясь.

– Fantastisch! – восхищенно пропел Дик.

И все опять захохотали.

А он вскочил, убежал к бару и вернулся с небольшим подносом. На котором сияли пять полных стаканов бренди.

– What… is it? – обеспокоенно спросила Лаура.

– Das ist Brandy, – ответила Симона. – Nicht war?

– Genau so! – заржал Дик. – Сейчас каждый берет в руки стакан – и Ойген нас будет учить пить по-русски.

Я усмехнулся. Так напористо он еще никогда не пытался обратить своих соотечественников в мою веру.

На лице Хербена расплылась совершенно детская улыбка. Он повернулся к Дику и опять сказал что-то по-голландски.

– Только Сток просит, чтобы ты сначала нам спел, – серьезным тоном перевел Дик. – Мы любим, как ты поешь. А сегодня на эстраде ты пел просто замечательно. Мы ни слова не поняли, конечно, но у тебя прекрасный голос.

– Можно найти такие слова, что и вы поймете, – улыбнулся я.

И запел:

– Yesterday all my troubles seemed so far away…

Голландцы подпевали. Лаура взяла выше меня, остальные оказались где-то внизу. И наши голоса, сливая почти хоральную тему, призрачно звучали среди бананов.

И в какой-то миг мне подумалось: да, почти вчера я был счастлив…

И, может быть, нужно лишь пережить сегодня, чтобы найти что-то завтра?

XI

– Голову будем мыть, friend? – вкрадчиво спросил молодой турок– парикмахер.

Я сидел в уютном кресле, в маленьком и хорошо кондиционированном салоне.

Прямо на столике около зеркала, развернутый к клиенту, стоял монитор компьютера. На нем переливались эфемерные лучи светомузыки, сопровождавшей вкрадчивую и тоскливую турецкую песню. Положительно здесь все было организовано для услады.

– Будем, – согласился я.

Сговорившись с турком на пять долларов – сумму невероятно большую в сравнении с ценами на мужские прически в России – я решил испытать все тридцать три удовольствия сразу.

Впрочем, турок свое отрабатывал.

Встретил меня на пороге как лучшего друга – разве что не поклонившись до земли – усадил в кресло и начал священнодействовать.

Сначала он велел мне снять белую футболку – я удивился, но стащил ее, причем турок осторожно мне помогал. Потом накинул ярко-красную накидку, которую закрепил у шеи кольцеобразным воротничком, сразу сделав меня похожим на протестантского пастора.

И только потом, наклонившись к моему уху, сладко спросил, как меня стричь.

Честно говоря, я и сам точно не знал, для чего, шагая с утреннего пляжа к своему предобеденному бренди у бассейна, вдруг свернул мимо ворот отеля на боковую улицу.

Просто я ни с того ни с сего вспомнил вчерашние слова о том, что мне нужно подстричься, как Дику, чтобы ощутить себя свободным парнем. И подумал, что в самом деле, ненужные мысли можно убрать вместе с волосами и тем самым на какое-то время освободиться от гнета прошлого.

Как меня стричь?

Этого я еще и сам не решил.

Выбривать, подобно Дику, узоры на голове, казалось мне не по возрасту. Да и волосы мои, изрядно поредевшие за последние годы, вряд ли позволили бы разгуляться живописи. И секунду поколебавшись, я велел турку обрить меня наголо.

Просто так, под Котовского.

В России эта процедура заняла бы минут десять; турок возился со мной почти час. Он в самом деле хотел отработать свои пять долларов.

Впрочем, должен признать, что никогда в жизни – даже в молодости, когда был хорош собой, свеж и привлекателен для женского взгляда – я никогда не испытывал такого обращения с собой, как в этой маленькой турецкой забегаловке.

Турок касался моей головы с легкой трепетной нежностью, какой никогда не встречалось в наших парикмахершах. Он втирал в меня гель и присыпал тальком, делал еще что-то, чего я уже не понимал. И я полностью отключился, не думая ни о чем, отдавшись его осторожным рукам и турецкой музыке.

Когда он, во второй раз омыв мою голову, отклеил воротничок, торжественно снял пудермантель и сказал что все готово, я наконец глянул в зеркало.

Там сидел довольно здоровый зрелый мужик с головой сверкающей, как биллиардный шар.

Глядя на себя, я вдруг подумал, что и по возрасту и по фигуре, а главное – по своему абсолютно голому черепу – могу сойти сейчас в равной мере и за Эрнста Тельмана и за Эрнста Рема.

Все зависело от того, какую надену футболку: красную или черную…

Турок благоговейно встряхнул мою белую футболку и помог ее натянуть.

Надев белую кепку, я вышел в прокаленную солнцем улицу.

В белой футболке, готовый к чему угодно.

Навстречу попался албанец; что-то в последнее время он стал слишком часто мелькать перед глазами. Сейчас он был один и с набитым пакетом – я догадался, что он выходил из отеля за какой-нибудь особой выпивкой для своих девок.

Албанец шагал прямо на меня.

Я вспомнил вчерашние слова Кристиана – и резко сдернул кепку с бритой головы.

По тому, как этот чернявый недомерок отпрянул в сторону, я понял что насчет скинхедов поляк был стопроцентно прав.

* * *

Хербен был похож на труп.

Натуральный труп, который уже везли в морг, но засуетились да забыли у бассейна. На пластмассовых носилках, напоминающих пляжный лежак.

Он валялся обессиленно, раскинув руки и ноги, синюшно бледный под загаром.

Увидев меня, он сделал попытку приветствия.

Рука его словно мертвая, чуть поднялась и тут же упала обратно.

Это не казалось мне случайным.

Вчера, уча друзей пить по-русски, неутомимый Дик влил в него три стакана бренди. Правда, над девушками он смилостивился и позволил второй стакан оставить недопитым.

Хотя сам он был почти как стеклышко.

Я даже было подумал, что голландцы не совсем уж пропащие люди относительно выпивки.

Но Хербен сломался полностью.

Да и сам Дик порядочно шатался, когда они, обнявшись вчетвером. поплелись к себе.

Все это напоминало страшно бородатый анекдот про дневник иностранца, пившего с русскими.

Впрочем, Хербен все-таки выжил, утром очнулся и даже приполз к бассейну.

А вот были остальные?

Я спросил его об этом – он не понял, только взглянул на меня глазами распятого младенца.

Потом чуть приподнялся и выдавил из себя:

– Potztausend…

У меня исчерпался запас польских ругательств. И вчера, когда ошеломленные девушки на несколько минут куда-то отошли – вероятно, в туалет – и я остался без инспекторского ока Лауры, то учил голландцев новым немецким ругательствам. Правда, успел как следует научить лишь одному.

Как ни странно Хербен, который к тому моменту был уже абсолютно невменяемым, его запомнил.

– Potztausend, – повторил он. – Eugen… Potztausend!

– Himmelherrgott, – ответил я. – Zum Teufel, Езус-Мария…

И помахав рукой, пошел к бару.

В парикмахерской я провел больше времени, чем рассчитывал, и сейчас стоило спешить.

* * *

Видимо, я принял недостаточную дозу бренди за обедом.

Или перед обедом недобрал – что по сути мало меняло смысл.

Но вернувшись в номер, раздевшись и упав голым поперек кровати, я не уснул – как привык это делать.

Упустил какие-то минуты, даже доли минут: состояние расслабленности, которое всегда накатывало, стоило прилечь после сытной еды с необременительной выпивкой.

И в голову полезли мысли, и я не мог с ними совладать.

Я снова вспоминал, как меня уволили.

Точнее, я вспомнил весь последний год.

Вспомнил с самого начала – как нашел в интернете вакансию, дождался звонка кадрового менеджера, потом съездил на собеседование в Москву.

И наконец, понравившись хозяину и полностью устроенный, пришел на новое место работы.

Во вновь развивающийся филиал этой чертовой московской фирмы.

Точнее, в нечто, из чего именно мне предстояло создать филиал.

Меня встретили две комнатки.

В одной сидели бухгалтер и менеджер, вторая считалась моим кабинетом.

Две грязных обшарпанных комнатки, с облупленными окнами и ледяными батареями – дело было в ноябре, когда только-только улегся снег и стало по-настоящему холодно, а с отоплением в этом здании до моего прихода всегда существовала проблема.

Мне предстояло расширить этот офис до целого этажа, сделать ремонт, набрать новых сотрудников.

И, разумеется, увеличить объемы продаж.

Последнее казалось само собой разумеющимся. И в общем я надеялся, что результат вытечет из процесса интенсивного развития.

Поэтому силы я отдал расширению и ремонту.

Я до сих пор помню, как всю осень часами просиживал у владельца этого большого многоэтажного здания, согласовывая с ним смету предстоящего ремонта. Который по объему был сравним со строительством небольшого коттеджа.

Президент требовал, чтобы я сократил смету вдвое.

Я сделал невозможное и сократил ее втрое.

Добившись также договоренности о бесплатной замене окон на пластиковые и старых негреющих батарей конвекторного типа – на современные радиаторы. Владелец здания собирался сделать это во всех сдаваемых офисах для последующего повышения арендной платы. Но начинать именно с меня ему не слишком хотелось. Однако я добился этого. Плюс ко всему мне сделали туалет – собственный маленький туалет в отдельном офисе, какого не имелось вообще ни у кого другого. Я просто заявил что мне не нужна маленькая комнатка в три квадратных метра и я отказываюсь от этого кусочка площади. Хозяин подумал и предложил оборудовать санузел – чтобы потом брать арендную плату и за эти три метра. Такой вариант в бюджет самого ремонта не входил, но трехметровый тупик в противном случае остался бы вовсе бесхозным. С перспективой аренды, туалет мне оборудовали бесплатно.

Причем сделали это очень неплохо, на радость быстро расширяющемуся штату, состоявшему в основном из девиц.

Президент, с которым я ежедневно общался по телефону, ни единым словом не выразил благодарности, удовольствия или даже удивления тем, что мне удалось добиться таких условий.

Он оставался холодным, как скала.

Президента я не любил.

Впрочем, любить владельца фирмы, которого ты обогащаешь своим трудом, сам получая гроши, может только мазохист.

Хозяина любить нельзя, но его можно уважать, если он того заслуживает.

Нашего президента я не уважал.

Поскольку уважать его было не за что.

Мой покойный дед подобных людей называл с нецензурной простотой, выражающей глубину отношения к рассматриваемой личности – «шибздик».

Двадцатичетырехлетний пацан, год назад окончивший институт, получивший фирму и отцовские деньги на ее развитие, и говорящий басом. чтобы его воспринимали всерьез… Впрочем, во всей компании его, кажется, всерьез никто не воспринимал, хотя он и старался говорить строго, а на совещаниях на вставал из-за стола, чтоб скрыть малый рост.

Я не знаю, почему он утвердил мою кандидатуру на собеседовании. Я не мог понравиться ему хотя бы по той причине, что был на две или три головы выше него. Вероятно, в тот момент у него просто не имелось ни одной другой подходящей кандидатуры, но личная неприязнь ко мне зародилась в нем сразу.

Впрочем, через короткий срок работы я понял, что взаимная неприязнь к боссу в этой фирме оказалась нормой бытия.

Да, он был хозяином, мог в любой момент возвысить или унизить, прибавить зарплату, назначить отрицательный бонус и оставить вообще без денег; мог уволить в любой момент любого из нас без какой бы то ни было причины. Ведь Россия представляла собой рабовладельческое государство, где работодатель имел все права, в то время как наемный работник – никаких.

Почти все сотрудники фирмы, разбросанной филиалами от Санкт-Петербурга до Новосибирска, были старше президента, и постепенно я понял, что никто из работников не считал его серьезным и умным человеком.

Вероятно, мучимый комплексом неполноценности, который развился из сочетания вседозволенности и неуважения, президент вел себя, как диктатор Гаити.

Звоня по делу, не здоровался и не представлялся, обрывал разговор на полуфразе, оставляя собеседника в недоумении и вынуждая еще некоторые время пребывать в нервном ожидании, не произошел ли сбой связи и не позвонит ли он еще раз – и так далее.

Не думаю, что все эти примитивные меры унижения помогали процветанию его бизнеса, но президент, похоже, никогда не задумывался о последствиях своего стиля руководства.

Что тоже было вполне естественным: о чем серьезном мог задумываться пацан, за свою жизнь не заработавший копейки, а получивший абсолютно все на золотом блюде просто по праву рождения?

Когда я работал в фирме, я терпел все.

Я изо всех сил старался не замечать очевидных недостатков и убеждал себя, что все новые русские – ублюдки, вне зависимости от того, каким образом они завладели деньгами.

Я надел шоры, зная, что как только скажу правду сам себе и увижу реальное лицо своего босса, так утрачу способность работать на него и окажусь на улице.

Впрочем, жизнь показала, что на улице я оказался и так.

Я старательно убеждал себя, что характер президента не худшее из зол, что я на своем месте и кто бы мною ни командовал, я могу делать свое дело. Тем более, у меня получилось то, ради чего меня брали: я сделал ремонт, расширил офис.

В невероятно короткий срок и за смешные деньги я превратил выморочный филиал в серьезную организацию.

А в итоге в очередной раз наступил на одни и те же грабли, которые били меня по лбу всю мою жизнь.

Потому что добросовестность вознаграждается только в романах.

В жизни же подобные качества, пока они кому-то нужны, используются до конца, а потом на них просто плюют.

Как наплевали на меня.

Сейчас я президента просто ненавидел.

Ненавидел этого сопляка, с рождения не знавшего отказа ни в чем.

Не знающего и сейчас, что такое не иметь денег до следующей зарплаты, не иметь средств чтобы уплатить квартплату, внести очередной взнос за кредитную машину и так далее.

Не представляющего, что такое дожить почти до пятидесяти лет и остаться без ничего вообще…

На черта я так старался с этим хреновым ремонтом, – думал я, ворочаясь в постели, которая успела нагреться и сделалась неуютной. – Лучше бы наврал, что хозяин помещения не желает идти навстречу и добился бы утверждения первоначальной сметы. Все равно мы бы никуда бы оттуда не делись, ведь офис был снят давно, а ремонт требовался. Утвердил бы все по максимуму, а потом договорился бы на откат наличными себе в карман… И сейчас имел бы на руках хотя бы тысяч пятьсот, чтобы пережить период безработицы…

Но начиная эпопею с ремонтом, я представлял себе жизнь совсем по-другому…

Хотя так было, вероятно, со всеми. По крайней мере, со многими.

Дураком был дураком и умру, – остервенело подумал я. – Это очевидно, если нет способности по-настоящему изворачиваться в свою пользу…

Но откуда, откуда бы взяться ей, этой способности?

Если я вырос и воспитался в советское время.

Причем не в семье торговых работников, а в среде интеллигентных людей, которые верили в светлое будущее.

И вот это долгожданное будущее пришло и ослепило так, что уже вообще ничего не стало видно.