Текст книги "Der Kamerad"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

VI

– Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren…– довольно беззаботно напевал я, сбегая по винтовой лестнице из ресторана на свой этаж.

Я прекрасно выспался после обеда, провел самые приятные часы на море, вдоволь побултыхавшись в теплой вечерней воде, а теперь возвращался с ужина. Где выпил три стакана бренди и находился в относительно неплохом расположении духа.

Если учесть мое нынешнее положение, то его можно было назвать даже отличным.

Хмель расправил мне плечи, смыл ненужные мысли. Убрал необходимость в женском тепле, в мыслях о будущем и вообще во всем.

Я забыл свой чертов день рождения и был почти счастлив.

Сейчас я намеревался спуститься к себе в номер, чтобы сменить футболку.

У меня имелись две пары шорт; в одних, цвета хаки, я ходил на пляж, почти сразу до невозможности испачкав их противосолнечным кремом, а вторые, черные в полоску, были чистыми, то есть парадными. Зато футболок я набрал целую кучу… И сейчас мне хотелось переодеться, ведь за ужином я сидел в красной, а на вечер приготовил черную, как ночь, с логотипом транспортной конторы, из которой меня уволили полтора года назад.

В такой смене одежды, конечно, не имелось абсолютно никакой необходимости. Просто так я ощущал иллюзию жизненного разнообразия.

Я собирался переодеться и спуститься вниз, к эстраде.

Где около опустевшего к ночи бассейна, с выровненными лежаками и сложенными зонтиками, уже сидели постояльцы, ожидая ежевечерней программы.

И где совсем неподалеку – стоило лишь перейти через первый этаж старого корпуса и спуститься на площадку перед новым – ждал меня бар.

Окруженный задумчивыми бананами и полный бренди…

Но сейчас я туда еще не собирался. Только что выпитое спиртное ласково плескалось во мне, наполняя душу свободой. И я знал, что в данный момент мне нужно пройти к чайной стойке около эстрады. Если повезет, плотно зарулить за нормальный столик, если нет – пристроиться хотя бы у стоячего. И выпить подряд три-четыре чашки кофе.

Неспешно перебрасываясь короткими фразами с моим любимым охранником – бритым, похожим на негра и, кстати, тоже носившего черную футболку. В это время он, как правило, был около маленьких отельных лавочек. Мне доставляло удовольствие неспешно переговариваться с ним. И гладить его страшную белую собаку, которая поднимется, подойдет ко мне, помахивая твердым хвостом, и ткнется большой мордой мне в руку…

И кофе, кофе, кофе… Пить, не считая, чашку за чашкой, одну за другой.

Кофе не только взбадривал, но и слегка отрезвлял. Точнее, не отрезвлял: имея ежедневную цель напиваться до атрофии чувств, я не собирался трезветь совсем. Кофе создавал защитную паузу, после которой я мог пить дальше. В течении вечера я периодически обращался к этой процедуре, чередуя несколько стаканов бренди с несколькими чашками кофе – и мог пить практически до бесконечности.

Кто-то иной на моем месте, менее выносливый или просто заботящийся о своем здоровье, пришел бы в ужас от такой методики, сочтя ее убойной для сердца.

Но меня сердце не беспокоило.

Если же считать, что таким образом я планомерно убивал себя, укорачивая себе жизнь, то во-первых жизнь эта сделалась для меня слишком малоценной. А во-вторых, само человечество уже который век с нарастающим успехом убивало себя оружием, химией, стрессами и неконтролируемой численностью… И убивая себя, я вписывался в общую мировую тенденцию.

Итак, я легкомысленно спускался по лестнице, напевая солдатскую песенку. Которую очень любил, хотя и опасался петь с эстрады: все-таки среди постояльцев примерно половину составляли немцы, а песня эта – известная среди русских под неправильным названием “Deutsche Soldaten und sich Offizieren” – прочно ассоциировалась с нацизмом и Гитлером. С Вермахтом, танками, мнущими колосья созревшей пшеницы и шагающими следом пехотинцами. С грозными окриками, засученными рукавами и готовыми к стрельбе пистолет-пулеметами МР40.

Хотя это была абсолютно не идеологическая, а простая и бесхитростная маршевая песенка – каких тьма в любой культуре любого народа.

К тому же прославляющая извечное женское коварство: солдаты – не армия Гитлера, а просто абстрактные солдаты – шли на войну, и девушки влюбленно смотрели махали вслед. Окрыленные собственной дуростью, воины мужественно сражались, но когда вернулись домой, то обнаружилось, что их девушки Alle schoen verheirat’… – то есть все вышли замуж. И зачем тогда, за кого воевали простодушные солдаты, не щадя себя под бомбами и гранатами…

Вечный абсурд и вечный обман, на который во веки веков попадаются мужчины.

Напевая, я спускался.

Бежать вниз по скользкой турецкой лестнице, состоящей из клиновидных ступеней разной ширины, стоило, глядя себе под ноги. Но я, бывший когда-то почти профессиональным танцором… хотя редко вспоминал сейчас об этом… не думал о том, а просто перескакивал со ступеньки на ступеньки, наслаждаясь попаданием в ритм.

Как мальчишка, забывший о возрасте.

Припев песни нравился мне особо, поскольку в нем ритм менялся на раскачивающийся и требовал другого шага.

– Ei, warum? Ei, darum!

Ei, warum? Ei, darum!

Прыжок, еще прыжок…

Schingderassa…

Bumderassa…

Sching…

Лестница куда-то ушла, и я уже не бежал, а летел в воздухе, стремительно преодолевая расстояние до земли и не понимая, что произошло.

Ступеньки летели мимо меня, я летел мимо них, чувствуя, что слегка перестарался и вот-вот сломаю себе ноги.

– Him…mell…herr…gott!.. – не в силах сразу переключиться, ревел я по– немецки, считая задницей острые мраморные края. – Doch…Schei…sse…Don…ner…wet…ter…

Пролетев кубарем почти целый марш, я сумел-таки ухватиться за бегущие мимо белые перила. Мгновенно покрывшись холодным потом от мысли, что вот так, играючи мог переломать себе все кости.

Слава богу, костей я не переломал и даже синяков, кажется, не наставил: все-таки пьяный человек, летящий с лестницы, имеет преимущество перед трезвым, чье тело напряжено и бессмысленно сопротивляется каждому удару.

Но вот обувь… Сланцы улетели вперед меня. Сдавленно ругаясь, я босиком спустился на самый первый этаж. На сразу разыскал свои пляжные шлепанцы, а найдя, не слишком обрадовался. Поскольку правый оказался порванным: вероятно, из-за него я и полетел. Он практически развалился пополам: верх его держался на одной перемычке.

– Да будь оно все проклято! Один к одному… – по-русски выругался я.

Эти сланцы были куплены мною в России много лет назад – в относительно счастливые годы моей жизни – и я ездил в них отдыхать уже несколько раз. Обувь такого качества и удобства давно уже отовсюду исчезла.

Может быть, удастся доходить тут в порванном? – с надеждой подумал я, засовывая ногу.

И тут же понял, что это невозможно: в разорванном сланце я рисковал упасть на ровном месте. И хотя жизнь не казалась мне дорогой, перспектива провести часть ее в гипсе, а остаток – опираясь на палочку, радовала не сильно.

Придется покупать себе самому подарок на день рождения, – понял я, хотя страшно не любил тратить деньги за границей. – Дай бог доковылять до нормального магазинчика.

Лавка с пляжной обувью имелась и у нас в отеле. Но я знал, что цены там как минимум вдвое выше, чем за пределами территории.

Стараясь идти осторожно, не поскользнуться на вечно мокром от фонтанов горбатом мостике перед воротами отеля, я вышел на душную турецкую улицу.

* * *

Горели фонари.

Слегка мерцая в невидимых, но ощутимых волнах вечернего зноя, текущего от нагретых за день стен и тротуаров.

Тихо шелестели высокие деревца с красивыми белыми и розовыми, абсолютно не пахнущими цветами – за многие посещения Турции я так и не выяснил их названия. Низкие пальмы, привезенные сюда из Египта, то и дело перегораживали путь, раскинув узкие пальцы-листья.

Ближайший магазин пляжных мелочей имелся в соседнем квартале. Но по пути к нему приходилось миновать ресторан «Интернациональ». Я знал, что с наступлением темноты Ибрагим заканчивал обход пляжа и становился на боевое дежурство около своего заведения. Пройти мимо незамеченным не представлялось возможности. Увидев меня он начал бы опять зазывать, суля рекламный ужин и прочие блага. Сейчас мне не хотелось общаться и отнекиваться, находя тысячу причин.

И поэтому я не стал сворачивать, а пошел – точнее, пошкандыбал – прямо. Уверенный, что нужная лавочка найдется в любом квартале.

Шелестели пальмы, горели разноцветные огни. Деревца, как искусственные, покачивали жесткими цветами.

Не желая успокаиваться даже на ночь, назойливо шумело море.

Проезжавшие мимо автобусы, маршрутки и просто такси, призывно гудели, предлагая мне поехать в край неведомых удовольствий. Я даже не отмахивался, просто не обращал внимания.

Справа горели огни другого отеля. Перед его территорией раскинулся широкий газон с детской площадкой, отгороженной от тротуара высокими соснами, чьи пушистые ветви свисали почти до земли. Под деревьями стояла хорошо укрепленная сетчатая клетка с кроликами. Два белых и один рыжий, подрагивая ушами, жевали какие-то листья. Вокруг похаживала небольшая и очень гладкая черная кошка. Круглые глаза ее желто горели, отражая свет. Увидев меня, она подбежала, чтоб потереться о мою ногу. Я почесал ее за ухом. Кошка несколько секунд помурлыкала, затем вернулась к клетке, мягко вспрыгнула на нее сверху и осталась сидеть, все так же горя глазами.

Я прекрасно понимал, чего ей хочется и на что она надеется.

Следующая улица, ведущая направо, открывала очередной торговый ряд.

На углу желтела вывеска переговорного пункта.

Я невольно остановился. Позвонить, получить поздравления, которые мне были не нужны, но которых я так мучительно ждал с самого утра?

Я представил себе, что происходит сейчас в нашем городе.

Жена наверняка плещется где-нибудь в бассейне. Или занимается с персональным тренером – двадцатипятилетним качком без мозгов – в фитнесс-центре. Или в магазине выбирает себе какой-нибудь очередной наряд.

Впрочем, нет. Я взглянул на часы. И для того и для другого и для третьего в нашем городе было уже слишком поздно.

Жена, скорее всего сидела дома: как у всякой женщины, погруженной в свою красоту, у нее не имелось подруг. И я мог позвонить. Мог…

Я ускорил шаги, насколько это оказалось возможным в рваной обуви.

Решенное решено.

Я еще с утра сказал себе, что не буду звонить и сейчас не собирался менять решения.

* * *

– Wieviel? – резко, но не грубо спросил я у турка со щербатыми зубами, указав на пару сланцев, которые мне понравились больше других.

Точнее, которые не понравились мне не так сильно, как все остальные, красивые на вид, но явно непригодные для долгой носки.

– Sechs Euro, – ответил хозяин и для верности поднял шесть пальцев.

Видимо, он не был полностью уверен в произносимых словах.

Я молча развернулся к выходу. Платить шесть евро за пару сланцев в городе я не собирался; у нас в отеле их можно было купить за семь.

– O, mister… Drei! Drei Euro! – крикнул вслед турок, сбросив цену сразу вдвое.

Что не показалось странным: в лавке кроме меня не виднелось ни одного покупателя. Но любой нормальный турок не был бы турком, если бы сходу не предлагал цену, завышенную в несколько раз. Тем более, что в любом посетителе всегда подозревал русского. Но по тому, как я пошел прочь, ни говоря ни слова, даже не комментируя цену, он сразу принял меня за немца. И потому скинул цену. Потому что ни один немец не платил больше реального.

– Gut, – я остановился. – Aber ich habe keine Euro. Nur Dollars, Leider.

Я рисковал своим образом; немцы пользовались евро; долларами расплачивались только русские, украинцы, белорусы и прочий славянский сброд. Но ведь я мог оказаться странным немцем, который разменял свои евро на доллары полагая, что это окажется выгоднее?

– Vier Dollars, – тут же согласился турок.

И даже не показал четырех пальцев.

Я вынул из правого кармана шорт аккуратно свернутый файл с деньгами. Я всегда носил все деньги при себе, не желая тратиться на сейф и рассуждая, что даже на пляже вряд ли кто-нибудь станет долго рыться в чужом пакете с надеждой найти там серьезную сумму. Причем я разложил весь запас в два пакетика, которые засовывал в разные карманы. В левом хранилось около ста пятидесяти долларов разными купюрами. А в правом – всегда очень маленькая порция, не больше пяти.

Только так можно было что-то покупать в Турции, не разоряясь.

Сейчас в пакетике лежали всего три однодолларовых купюры.

Что получилось случайно: я давно еще покупал воду в бутылках, а потом не добавил сумму до пяти долларов – но сейчас шло исключительно на руку мне.

Я не спеша развернул пластик, вынул деньги и протянул турку:

– Nur Drei. Abgemacht?

– Ja… Bitte, – почти не раздумывая согласился тот.

Воистину я умел побеждать в мелочах.

– Deutsch? – спросил хозяин, провожая меня к выходу.

– Nein. Russe, – невозмутимо ответил я.

– Russe?! – турок опешил; продать русскому сланцы за три доллара для него было смертельным ударом.

– Genau so.

Я усмехнулся.

Я не собирался больше заходить в эту лавку и поэтому мог себя полностью раскрыть. Турок тысячу раз пожалел о продаже, но сланцы, заботливо упакованные им же самим в черный пластиковый пакет, уже покачивались в моей руке.

– Aber Sie arbeiten im Deutschland? – он ухватился за последнюю ниточку, которая могла спасти хотя бы его самолюбие.

– Nein, – улыбнулся я. – Im Russland…

Хозяин лавки молча покачал головой, потом все-таки улыбнулся; он умел проигрывать, иначе не сидел бы тут со своей торговлей.

– Danke schoen, – сказал я.

– Alles Gute… – грустно ответил турок.

– Tschuess! – я взмахнул рукой и поднялся обратно на улицу.

* * *

Сланцы, которые я сразу надел, бросив рваные в уличную урну, в самом деле оказались неплохими. Конечно, со старыми они не могли сравниться ни по качеству, ни по удобству, но все-таки я ожидал худшего.

Во всяком случае, ко мне вернулось благодушное настроение. И я опять невольно замурлыкал немецкую песенку, которую оборвала чертова турецкая лестница.

Что ни говори, а выдавать себя за немца в Турции было очень выгодным делом. И удавалось это легко.

Причем такому перевоплощению не помешали ни доллары вместо евро, ни красная футболка с белым русским текстом на груди.

Надпись, кстати, рекламировала лекарство от поноса – но турок. конечно, этого не мог знать. Эта футболка досталась мне от жены как рекламный материал фирмы, в которой она работала медицинским представителем.

Иной русский мог, конечно, одеться во все немецкое, но его тут же бы распознали – как в известном анекдоте про ЦРУ, которое заслало на Украину секретных агентов, обучив украинскому языку негров.

Дело было не в одежде, а в поведении.

В манере держаться, во взгляде, еще черт знает в чем, – необъяснимом, но важном.

В языке, конечно, тоже.

Я слышал пару раз в нашем отеле, как довольно миловидная женщина объяснялась с барменом на таком безупречном хохдейче, что ее за километр можно было идентифицировать как русскую учительницу немецкого языка. Я же не просто говорил – я имел настоящее немецкое произношение. Причем специфическое, саксонское, которому невозможно выучиться в России.

Как уча русский в каком-нибудь Оксфорде, нельзя стать виртуозом мата.

Английским я владел, как русским, зная его с глубокого детства. Но я не любил этот язык; он ассоциировался у меня не с англичанами – которых я в общем принимал хоть и относился без серьезного уважения – а с самой ненавидимой мною нацией. С американцами, опутавшими весь мир цепями своей ханжеской демократии.

А вот немецкий язык я знал в общем плохо.

По сути я почти не помнил грамматики, имел весьма скудный словарный запас. Зато моими учителями были настоящие немцы. Которые в общем и не учили меня ни чему, а просто со мной разговаривали на своем языке. Двадцать с лишним лет назад, уже после армии, я аспирантом ездил на целое лето в Германию с интербригадой: существовало такое понятие в моей старой комсомольской молодости. И вот там, в Дрездене, одном из красивейших городов мира, я выучил язык.

За границей я сразу дистанцировался от своих соотечественников; мне было скучно и неинтересно с ними. И полностью окунулся в немецкую среду. Целыми днями общался с прорабом, рабочими на стройке, где мы копали канавы, с поваром в столовой, с кассирами в магазинах, просто с прохожими на улицах. Результат погружения в языковую среду оказался ошеломительным: если я въехал в Германию, умея сказать лишь «хайль Гитлер», то вернулся, будучи способным поддерживать беседу. И даже в Германии под конец моего пребывания незнакомые немцы уже не видели во мне русского, а по акценту и речи считали венгром. А венгр – это все-таки был уже почти австриец, то есть без пяти минут немец.

Думаю, во мне была заложена врожденная способность к иностранным языкам. Пришедшая от деда, который тоже схватывал все на лету.

Так, до войны в определенный момент его сместили с партийной должности в Володарском райкоме ВКП(б) города Ленинграда и сослали – очень мягко сослали – работать на Украину. Там, по словам бабушки, через пару месяцев его принимали за украинца.

Мои способности, очевидно, пошли еще глубже. Я мог правильно говорить на любом языке, даже не понимая его. Прослушав несколько раз иностранную песню – хоть на испанском, хоть на французском – оказывался способен повторить ее слово в слово. Спеть правильно, с нужной интонацией и идеальным произношением.

Ну а что касается немецкого…

Немецкий был мои любимым языком, Германия – любимой страной.

Я так сильно старался перенять все немецкое, что до сих пор мог вести себя как абсолютный немец. Я запомнил мельчайшие национальные привычки. Например, при счете на пальцах не загибать пальцы, как принято у русских, а отгибать. Или аплодировать, ударяя одной ладонью по другой, а не хлопая обеими сразу.

Владея комплексом этих неуловимых черт я мог сойти за немца в любой стране, даже носи на шее русский шарф с надписью «Спартак-чемпион».

Наверное, я родился не там, не тогда и не в тех условиях. С моей способностью к перевоплощению я мог бы стать секретным агентом не хуже Рихарда Зорге или легендарного, хоть и не существовавшего в природе Штирлица – если бы меня вовремя заметил кто-то в юности, пригляделся и догадался использовать по назначению.

Если бы…

Стоило подумать об этом, как настроение опять испортилось.

Вся моя жизнь состояла из череды упущенных возможностей и неиспользованных способностей, на исходе пятого десятка это стало полностью очевидным.

Я имел склонность к языкам – но использовал ее, только отдыхая за границей.

В Ленинграде я занимался бальными танцами. Достаточно профессионально: студентом работал в студии, готовясь к квалификационным соревнованиям на класс. Вернувшись после армии как аспирант, ушел в ансамбль, где выступал с концертными номерами на сцене. У меня получалось, я мог бы пойти дальше…

Я пел. Пел прекрасно, умея доносить до слушателя любую песню. Пел везде, включая даже тот авиационный институт, где работал по возвращении в родной город – там постоянно выступал в самодеятельности, на юбилеях и просто на вечерах, которые случались в восьмидесятые годы.

Когда я вспоминаю то время, то понимаю, что возможно, лучшим моим занятием оказалась бы карьера ресторанного певца: я умел растворяться в песне и сам получал от этого удовольствие не меньше слушателей.

Быть ресторанным певцом. Такое в голову не пришло бы мне, воспитанному в стремлении к образованию, науке, еще каким-то химерам. Возможно, певцом я бы в самом деле жил хуже, нежели удавалось пожить несколько раз на протяжении моей жизни. Но по крайней мере я был бы счастлив от того, что занимаюсь делом, которое приносит удовольствие.

А так получилось, что обладая избытком талантов, я, говоря по-русски профукал жизнь по мелочам.

Точнее, даже не по мелочам, а пойдя изначально по неправильному пути. А когда это осознал, было уже поздно что-то исправлять.

Теперь стало ясным, что обладая кучей реальных талантов, я был обделен единственным, необходимым в подобной ситуации: талантом распределять свои таланты и использовать их для построения нормальной жизни.

То, как я прожил свою жизнь, по степени использования моих способностей можно сравнить с ситуацией, когда системный блок компьютера использовали для того, чтобы править на нем кривые гвозди молотком.

Хотя судьба однажды – всего однажды, но всерьез – давала мне шанс пойти по принципиально иной дороге, нежели той, что была распланирована под руководством ученой мамы.

Я говорю не о шатком моменте бизнеса, когда у меня на мгновение появились деньги, нет. Бизнес был занятием не для меня, этого не понимала лишь моя жена. Мне же этот факт сделался очевидным давным-давно.

Шанс, причем серьезный, имелся раньше.

Намного раньше – в молодости, еще до начала серьезной дороги.

В авиации, куда я попал случайно, но…

Воспоминание об авиации испортило настроение окончательно.

Я скрипнул зубами, стараясь не поддаваться.

И ускорил шаги; мне требовался уже не кофе.

Единственное, что сейчас могло помочь вернуться в равновесное состояние – это стакан бренди, влитый как можно скорее.

* * *

Ворота отеля показались вратами рая.

До бара оставалось не более пятидесяти метров.

Залитый брызгами фонтанов горбатый мостик из мраморных плит отблескивал в контрсвете от ярко освещенного холла ресепшн.

И тут же в глаза мне ударила вспышка.

Я остановился; несмотря ни на что, я всегда проявлял лояльность к людям, фотографирующим друг друга, и никогда не шел наперерез, чтоб не испортить снимок.

У пруда фотографировались.

Двое – женщина и девочка.

Или – девочка и женщина.

Смотря с какой стороны считать.

Для натуры они облюбовали гипсовую псевдоримскую статую, что громоздилась напротив самой высокой точки мостика по другую сторону пруда, в котором днем виднелись вялые золотые рыбок и две зеленых черепахи. Скульптуру воздвигли прямо в воде – ее белый кубический постамент отражался, перевернутый вверх ногами. Отражению самой статуи в пруду места не хватало. Слишком уж она была большая и нелепая. Громоздкая и не по-римски грудастая, с дебильным турецким лицом и ничего не выражающим шаром в левой руке, она была олицетворением неудачи в потугах местных скульпторов слепить нечто, отдаленно классическое.

Но туристкам статуя понравилась. Вероятно, они никогда не видели ничего более изящного.

В конце концов, не всем повезло провести лучшие годы жизни в Ленинграде, где не обязательно даже было ходить в Эрмитаж, чтобы каждый день видеть настоящие классические статуи, – подумал я, терпеливо пережидая фотосессию.

Сначала, обняв чудовищной толщины гипсовые ноги и приникнув к постаменту, чтоб на свалиться с темный пруд, фотографировалась девочка. Потом женщина. Потом обе вышли на мостик и оглянулись в темноте.

Я понял, что они ищут кого-то, кто бы сфотографировал их вдвоем.

– Darf ich Sie hilfen? – не выходя из образа, предложил я.

В общем совершенно неожиданно для себя; я ведь хотел просто дождаться, пока они закончат щелкать, и пройти мимо.

Но в сердце моем шевельнулось что-то…

Какая-то невнятная жалость к ним.

Очевидно только что приехавшим и потерянным в темноте территории.

Не имеющим штатива и наверняка не знающих, как пользоваться автоспуском.

И вообще каких-то неумелых, непристроенных, одиноких.

В общем, не знаю, что меня побудило, но я предложил помощь. И на всякий случай щелкнул пальцами, словно снимаю.

Без слов девочка сунула фотоаппарат мне в руки и обе кинулись обратно к статуе.

Точно опасались, что она убежит.

Или я передумаю.

Я взглянул на фотоаппарат.

Это была мыльница «Кэнон», довольно навороченная и мне незнакомая. Впрочем, по сути все современные фотоаппараты были одинаковы.

Я прицелился, размещая лица в кадре.

– Ма-ам, попроси, чтобы он нас в полный рост снял… – раздался голос из полумрака.

Женщина взмахнула руками и послушно изобразила вертикальную рамку.

– Как хотите, – сказал я и перевернул фотоаппарат на бок.

– Так вы русский?! – изумилась она.

– Русский, русский, – вздохнул я, отходя на край мостика и приседая, чтобы в рамку уместилась и статуя и обе стоящие фигуры. – Облико морале… А что – не похож?

– Не-а, – ответила не различимая во мраке девочка. – Ни капли даже.

Я сделал пару снимков.

Я не знал, как у этой камеры включается просмотр, но даже по мелькнувшим изображениям результат мне не понравился. Выдержка была не та, да и чувствительность не соответствовала темноте. В общем, получилось очень плохо.

– Как на вашем фотоаппарате переключаются режимы съемки? – спросил я. – А то что-то не так, как надо.

– Не знаем… – жалобно ответила женщина. – Мы его перед отъездом купили, сами еще не разобрались… Да ладно, как есть пойдет.

– Не пойдет, – отчего-то заупрямился я. – Это не фото, а…

Я хотел сказать «порнография», но постеснялся девочки.

Я так и не видел ее, но судя по голосу, ей было лет пятнадцать.

– Подождите минутку, я сейчас за своим аппаратом схожу, – сказал я.

– Ой, а вам удобно? Ходить тут из-за нас…

– Удобно-удобно. Я живу на первом этаже. Если уж начал дело, надо довести его до конца…

Поражаясь приступу собственного великодушия, который отодвинул куда– то даже стремление к спасительному бару, я сбегал за своим фотоаппаратом.

Сделал несколько снимков на разных установленных режимах, но ни один из них мне не тоже понравился: мешал свет от соседнего отеля и контраст с белым гипсом статуи.

Тогда я включил ручную съемку, отошел к оштукатуренным воротам, установил баланс белого цвета. И после этого сфотографировал еще раз. Мои модели покорно стояли, обняв с двух сторон унылую статую, ожидая, пока я завершу дело.

Последний снимок вышел удачным.

На нем я наконец их рассмотрел.

Женщина была высокая, стройная, в синих джинсах.

А девочка – тоже высокая, голенастая и длиннорукая. Ее детский сарафан отливал полированной бронзой.

– Вот, – удовлетворенно кивнул я. – Теперь нормально.

Они выбрались из кустов и склонились над моим аппаратом.

– Дайте мне мэйл, я вам из России пришлю, – сказал я.

– У ребенка есть почта, она вам скажет, – ответила женщина.

– Ладно, увидимся тут еще, напишет, – согласился я.

– Дайте посмотреть…

Девочка склонилась над дисплеем, обдав меня приятным запахом только что вымытых волос.

– Классная фотка, спасибо вам!

Выпрямившись, она подала мне руку.

Как обычно благодарят друг друга мужчины.

Усмехнувшись, я осторожно взял в ладонь ее пальцы.

Ее рукопожатие, более крепкое, чем можно было ожидать, мне понравилось. Я терпеть не мог людей с руками вялыми, точно дохлая рыба.

Впрочем, какая разница, понравилось или не понравилось мне рукопожатие маленькой незнакомой девочки?

Мне стало смешно.

– Rot Front! – ответил я, вскинув правый кулак к плечу.

Красная футболка обязывала; в черной я бы сказал “Sieg heil”.

Четко повернувшись через левое плечо, я наконец поспешил к бару, который явно меня заждался.

* * *

– Евген, гут абенд!

Со стаканом водки в руке, слегка покачиваясь, ко мне шел Кристиан.

Я хотел приветствовать его подходящими словами в духе Ремарка вроде «здравствуй, старый каторжник» или «привет, свинья ты жареная». Но мой толстый приятель слишком плохо знал немецкий язык, мог не уловить тонкого юмора и обидеться.

Поэтому я просто помахал рукой, приглашая его за стол.

Из-за корпуса доносилась музыка дискотеки. Я уже принял два стакана бренди, спел три песни после караоке, еще раз сходил к себе и поменял футболку на привычную для вечера черную.

И теперь сидел под бананом, ожидая компании и медленно наливаясь в одиночестве.

День рождения подходил к концу.

Тихо и без событий.

Я, конечно, мог сказать о своей дате голландцам.

Простые ребята, я думаю, развеселились бы. Наверняка начали бы петь “Happy Birthday” и поздравлять…

Они были молодыми и они были голландцами, они не могли понять, что российскому человеку в день своего сорокавосьмилетия более пристало принимать венки, нежели поздравления.

Кристиану я тоже ничего не сказал – хотя он, возможно, понял бы все правильно.

Впрочем, с ним мы посидели совсем немного: я успел выпить только два стакана, когда из темноты возникла сумрачная Хелена и молча увела его спать.

Голландцы куда-то запропастились, хотя обычно они собирались именно здесь и именно за этим столиком каждый вечер.

И я остался один.

Мне некуда было идти. Меня никто нигде не ждал.

Поэтому я продолжал тупо сидеть за пустым столом.

Подняв стакан на уровень глаз и бездумно глядя, как в темно-янтарном бренди переливаются огоньки бара.

Женщина была высокая и стройная, – вдруг вспомнилось мне.

Абсолютно нее в моем вкусе, кстати.

Я не любил… точнее я не доверял высоким, стройным и статным женщинам. Мне казалось, что за такой внешностью всегда скрываются амбиции, которые будут предъявлены к удовлетворению в самый неподходящий момент.

Впрочем, при нынешнем положении вещей уже не имело смысла рассуждать, в моем или не в моем вкусе та или иная женщина.

На вид она была моложе максимум на пять-шесть лет. То есть являлась почти ровесницей. Еще точнее – оказывалась в оптимальном для меня возрасте. Не для меня, конечно – для результативного знакомства.

С такими я тут еще не общался. Возможно, сегодняшняя случайная встреча несла какой-то шанс?

Не зря же они фотографировались около дурацкой статуи именно в тот момент, когда я шел мимо.

Купив себе сланцы взамен старых, которые порвались ни днем раньше и ни днем позже, и тоже в определенное время?

Человек, склонный к мистике, усмотрел бы здесь сложную кармическую цепочку.

В которой разрозненные события наполнялись глубоким смыслом.

А вспомнив дату, пришел бы к выводу, что знакомство с этой женщиной – и есть подарок на день рождения.

Что именно с ней у меня может что-то получиться, ведь в запасе оставалась еще половина срока.

Чепуха, конечно, – возразил я сам себе.

Что может получиться, если она приехала отдыхать с дочерью?

Сколько подобных пар я ежедневно наблюдал на пляже!

Причем в самых разных сочетаниях возрастов, но одинаковых тем, что не оставляли надежды на доступность ни матери, ни дочери, ни обеих вместе, ни каждой по отдельности.

Но почему нет, с другой стороны?

По большому счету, я ведь даже не пытался…

А между тем, уложив дочь – маленькая девочка наверняка захочет спать ближе к полуночи – она может снова выйти на территорию.

И кто сказал, что дочь помеха, если у меня самого отдельный большой номер?!

Впрочем, по реакции женщины, по ее словам, жестам и даже позе я уловил, что тоже не в ее вкусе.

Но… что она могла рассмотреть в темноте?

И кого она найдет сейчас, кроме меня?

Перед закрытием нижнего бара я предусмотрительно взял еще один полный стакан бренди. Чтобы оставаться на боевом дежурстве, не отлучаясь наверх.

И даже переместился из опустевшего бананового уголка в более перспективное место: к бассейну, где перед темной эстрадой еще сидели за столиками какие-то люди.