Текст книги "Der Kamerad"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Я не знаю, чем вызвал у него такое чувство.

Скорее всего, кого-то из его родственников-иммигрантов неплохо отдубасили немцы в Германии, а я всем своим обликом, образом действий, речью и поведением походил именно на немца.

* * *

Сейчас судьба оказалась благосклонной. Все-таки день рождения, хоть и не нужный мне, что-то сдвинул на небесах. По крайней мере, на одни сутки.

В баре под бананами – где я заправлялся днем – дежурила маленькая нежная турчанка. Крошечная, с детским личиком, пухлыми губками и неистово горящими глазами. Я много раз обращался к ней на немецком, пока не выяснил случайно, что она не понимает ни пса. По-английски она тоже знала всего пару слов. Что не мешало мне при каждом подходе называть ее “my best beloved” и прочими нежными именами. Девушка мне в самом деле нравилась. Нравилась очень сильно; она была маленькой и трогательной, полностью в моем вкусе. Казалось ее можно взять на одну руку и нести хоть десять километров. Но я знал, что турчанка не будет заводить со мной никаких отношений. Кто был ей я? Старый тощий немец, не пойми кто. Бездонный поглотитель бренди, и больше ничего.

Зато она наливала мне быстро и много, и этого было достаточно.

Вот и сейчас, едва увидев меня, она сверкнула глазами… Боже, что бы я ни отдал, чтоб хоть раз этот блеск предназначался мне одному… Что бы я только ни отдал… Ничего, конечно, поскольку ничего не имел. Она сверкнула глазищами еще раз и без слов подала полный стакан.

Настолько полный, что я расплескал немного бренди себе на руки, пока возвращался к бассейну.

Да. Вечером я пил за столиком у бара или на площадке перед эстрадой. А днем отрывался по полной программе.

Я бы пошел с коньяком на море и выпил его, глядя на прибой. Но идти пятьдесят метров под палящим солнцем казалось мне слишком серьезным испытанием.

Поэтому я заправлялся прямо здесь. Обставив все с максимальным комфортом.

Пройдя вдоль бассейна – по краям которого стояли лежаки с зонтиками, почти все занятые ленивцами, не желавшими ходить на море – я оглянулся. Мой очкастый враг сегодня тут не работал, пустые приборы собирал другой бармен – очень хороший турок, который, проходя мимо русского, всегда спрашивал приятным голосом: «Как дьела? карашо?» Опасаться было некого. Я оставил стакан на свободном столике между двух занятых лежаков, поднялся на горку.

Съехал, ухнул в голубую воду, подняв тучу брызг.

Горка была в общем детской; угол ската не превышал тридцати градусов, я мог бы въехать по ней на машине, причем сразу со второй передачи. Но все равно спуск доставлял удовольствие. Тем более, мне нравилась вода в бассейне: турки очищали ее по ночам, всыпая какой-то порошок, который к утру оседал на дно и его собирали огромным водным пылесосом. Поэтому хлорки добавляли минимум, и она не разъедала глаз. Тело наслаждалось, освобожденное от морской соли. Я подошел в бортику бассейна. Рядом блестела алюминиевая лестница.

Напомнившая мне трап бомбардировщика, опускаемый из штурманского люка…

Я не воспользовался лестницей. Я был еще крепок и силен.

Подтянувшись на руках, я легко выбросил свое сухое тело вверх и оперся коленом на борт бассейна. Я не пытался красоваться перед девчонками; я знал что мною никто не интересуется. И я не хотел доказать ничего кому-то из разожравшихся – точнее, распившихся пивом – молодых парней, которые вылезали из бассейна по лестнице, грозящей обвалиться под их тяжестью.

Я даже не хотел сказать сам себе: «Женя, ты еще не умер, значит ты пока жив.»

Просто мне так было удобно.

Вылезши из бассейна, я взял свой стакан и переставил на борт.

Потом еще раз скатился с горки.

И пристал к краю.

Мой рост, относительно немаленький, все-таки не позволял стоять на дне бассейна, облокотившись на край, как за столом. Висеть в воде на локтях, было тоже неудобно. Поэтому я просто стоял. Вода доходила до подмышек, но это не мешало мне пить. Я нашел любимую точку – отверстие входной трубы, из которой била очень упругая струя воды. Своего рода гидромассаж. Наслаждаясь ощущениями, я медленно вливал в себя первый стакан бренди.

Жара быстро сделала свое дело. Я еще не успел допить до конца, как по мне пробежала теплая нежная волна.

Все ненужное отодвинулось в сторону, все вредное и черное ушло из памяти.

Колыхалась голубая вода.

Кругом играли дети, обнимались и целовались русские парочки, что-то обсуждали толстые российские матроны.

Гремела музыка, аниматоры собирали команду для игры в мячик.

Я был тут и я был не тут, я был везде и нигде.

Выпивка подняла меня на крылья и я летел сейчас куда-то – отрешенный и почти счастливый.

– Хай, Ойген! – раздался радостный возглас с противоположной стороны бассейна.

Я обернулся. Татуированный голландец Дик шел вдоль бортика в обнимку со своей Симоной. Которая подняла руку и пошевелила пальцами, тоже приветствуя меня.

Мое интернациональное имя позволяло называть меня каждому на своей лад. Дик звал меня по-немецки Ойгеном. А Лаура, употреблявшая только английский, именовала соответственно «Юджин». Меня это не только не напрягало, но даже забавляло. Я имел три лица, и был един в этих ипостасях…

– Хай, Дик! – ответил я, салютуя стаканом. – Прозит!

– Bis zum Abend! – не спросил, а радостно подтвердил голландец.

– Jawohl! – подтвердил я.

Потом допил свой первый стакан дня.

Окунулся с головой, наслаждаясь в охватившей тело воде.

Потом опять легко подтянулся на край бассейна.

До обеда оставался примерно час.

Я осуществил аварийную заправку. Но горючего еще недоставало: лампочки погасли, однако стрелки указателей стояли на нулях. Требовалась повторная дозаправка.

* * *

– Хай, френд! – на обратном пути от бананового бара, где милая девочка– турчанка опять наполнила доверху стакан, остановил меня турок.

Местный аниматор по имени Пиноккио. Звали его не знаю как, просто он носил такой ник.

Вообще аниматоров – то есть, говоря советским языком, массовиков-затейников – в отеле работало три. Пиноккио в самом деле чем-то походил на Буратино – маленький, худой, с торчащим тонким носиком. Второй, именовавшийся Чача, был смуглым, курчавым и коренастым. Третий, Каспер, с длинным белесым хвостом, весь в пирсингах, сильно смахивал на тихого наркомана. Ни одного человеческого языка он не знал и участвовал в шоу, как немая рыба.

Аниматоры не помнили моего имени: я не был девушкой, которой можно бесконечно повторять «иа теба лублу» – но прекрасно знали меня и мы общались постоянно. Ведь я стал достопримечательностью отеля не только благодаря своему титаническому пьянству.

* * *

В один из первых вечеров аниматоры развлекали постояльцев караоке. Причем русским: вероятно, ни у немцев, ни у голландцев, ни у поляков, эстонцев и прочих наций, заселивших наш маленький ковчег, это развлечение для кретинов не было в чести.

Мои соотечественники одни за другим выходили на сцену и, напрягаясь до судорог, пели дикими голосами ужасные шлягеры. Страшно довольные собой, развлекая публику, которая хохотала и ревела от восторга над этой сокрушительной пошлостью.

К тому времени я уже принял пару стаканов после ужина и сидел втроем с Сашей и его кореянкой: с Кристианом я был тогда еще не знаком.

Я не мог больше слушать это чудовищное выкаблучивание, встал и относительно твердыми шагами выбрался на сцену.

Обрадованный появлением нового участника, Пиноккио – правда, тогда я еще не знал, что он именно Пиноккио – сунул мне микрофон.

Я отвел его руку, жестом попросил выключить акустику.

Во внезапно обрушившейся тишине – столь тихой, что слышалось даже падение капель воды с выключенной горки, находившейся на противоположном краю территории – я подошел к краю сцены и запел…

У меня был сильный голос с нормальным диапазоном. В студенческие времена пели все и всё, только большинство работали под гитару. А я, несмотря на все старания, так и не овладел этим инструментом. Поэтому, просто совершенствовал свой голос, и мог петь под аккомпанемент, в созвучии с другими, или чисто a capella.

И сейчас, разведя руки, словно желая объять сидящих передо мной, а на самом деле балансируя, чтобы не качаться слишком сильно и не грохнуться с края эстрады физиономией о бетон, я запел «Южную ночь». Один из любимых мною современных романсов, прекрасно подходящий под мой голос.

– Эта южная ночь – трепет звезд, серебристо хрустальный, Эта южная ночь – душный пряных цветов аромат… – сладко выводил я.

Сильно греша против истины: в Турции, как и в любой жаркой стране, цветы экономили влагу и практически не пахли. А если пахли, то концентрировали свой аромат в такой малой окрестности, что уловить его можно было лишь коснувшись цветка лицом.

Но вот сама ночь существовала.

Южная, темная, обещающая.

И слова о пустом бокале и близости, которая была так близка – черт побери, какое соседство слов, нелитературное, но зато волнующее… – эти немудреные слова ложились в души слушателей. Распаленных ночью, югом, близостью друг друга. Уже испытанной и обещавшей повторяться вновь и вновь. Я пел, наблюдая за лицами.

Меня слушали мечтательно, восторженно, почти влюбленно. Разумеется, слушателям было глубоко плевать на меня, на мою жизнь со всеми ее проблемами и на все остальное. Просто я хорошо пел, и хороший романс, созвучный с настроением, создавал резонанс в их размякших от телячьих нежностей душах. Тем более, я усилил оригинальный ритм танго, и сейчас под мое исполнение можно было даже танцевать. По крайней мере, в уме.

Лишь один момент я поймал на себе ненавидящий взгляд. Не отвлекаясь, я сконцентрировал внимание и увидел, что на меня злобно смотрит какой-то приземистый уродец лет двадцати пяти. Похожий на турка, но все-таки не турок. Черноволосый, с отвратительной, узко выстриженной бородкой. Я сначала удивился, потом понял причину злобного взгляда: он сидел, обнимая сразу двух девиц. А те, тая от звуков песни, точнее от моего голоса, поскольку вряд ли понимали хоть слово по-русски – испытывая умственный оргазм, если таковой был возможным – восторженно смотрели на меня и прихлопывали в такт руками… И это, конечно, не могло радовать козлобородого недомерка.

Когда я завершил танго, взяв в коде на квинту выше положенного и аккуратно выдержав угасание последней ноты, публика захлебнулась в аплодисментах. Несмотря на то, что хлопали, как я уже трезво отметил, не мне, а прежде всего самому романсу, автору строк и композитору, уложившему все это на музыку – и не стоило ожидать, что вот сейчас наконец какая-то одинокая женщина обратит на меня внимание, и отдых мой взметнется на ожидаемую высоту, и так далее…

Поклонившись на все стороны, я пошел за очередным стаканом бренди.

Но Пиноккио остановил меня и попросил спеть еще. Разумеется, ломаться я не стал и спел пару песен на русском языке, одну на немецком и одну на испанском. Мой репертуар не имел границ, и я мог бы, наверное, с минутными перерывами для заправки спиртным, ублажать публику до утра.

С того момента аниматоры поняли, что от меня – в отличие от прочих туристов, перед которыми нужно было стоять на голове и прыгать через собственную задницу – есть толк. Сеансы караоке были в нашем отеле ежедневными – точнее, ежевечерними. И всякий раз, дав наораться безголосым фанатам, турки выключали аппаратуру и, найдя меня, звали на сцену.

Пока я пел, они отдыхали – я видел, как они сидели в проеме задника, используемого вместо кулис и, пользуясь подаренной передышкой, стаканами хлестали слабую турецкую водку, которую им приносил на подносе один из барменов.

А я, получая моральное удовлетворение от иллюзии востребованности, пусть не теми и не так, с удовольствием исполнял каждый вечер песни. Обычно несколько самых любимых, которых слушатели явно ждали и разражались аплодисментами уже при первых звуках – и несколько новых.

* * *

– Хай, Пиноккио, – ответил я.

– Wird du singen ein Bissen Heute Abend? – спросил он.

– Als immer, – сказал я. – Keine Problemen.

Мне в самом деле не это представляло никаких проблем. Тем более, публике это нравилось.

Кроме того, я видел, как Чача – старший и наиболее рассудительный – если такой эпитет применим к придурку аниматору – снимает мое выступление на видео. И догадывался, что запись найденного ими таланта будет приложена хозяину отеля по окончании сезона как аргумент в свою пользу при подсчете жалованья.

В общем, иной человек, видя мою популярность мог бы позавидовать мне как звезде отельного масштаба.

Меня узнавали все, хотя практически никто не знал моей национальности.

Со мной здоровались аниматоры, бармены, постояльцы…

Я чувствовал, что не просто стал достопримечательностью. Я сделался, пусть на короткий срок, неотделимой частью этого отеля. Вроде колонны, поддерживающей крышу ресторана. Или гипсовой фигуры римского воина, что стояла на террасе перед узким фронтоном.

Я пил и пел, пел и пил.

Я каждый вечер общался с голландцами.

Я разговаривал с турками и с немцами. С поляком Кристианом, без которого не обходилось ни одно начало вечера.

И даже с несколькими соотечественниками – в частности, с двумя молодыми хирургами Володей и Артёмом из Челябинска.

Я находился в кипучем водовороте людей.

И в то же время я был абсолютно одинок.

Словно астероид, летящий невесть куда в черном пространстве пустого и равнодушного космоса.

V

Когда я отправился сюда, то был уверен, что оторвусь по полной программе.

Сидя в самолете – гнуснейшем, вонючем «Ту-154», какие только и ходили в Анталью из нашего города, – я сладостно думал о том, что ждет меня впереди.

Едва оборвалась жуткая тряска разбега, едва самолет отделился от полосы и сквозь надсадный грохот двигателей, треск и скрип разболтанного планера я услышал, как закрылись створки носовой опоры шасси, я почувствовал невероятную, распирающую меня свободу.

Я оторвался от земли, я потерял связь с нею – проклятой и сосущей из меня соки. Чтобы через четыре часа, припасть к ней опять.

Но – в другом времени.

В другом месте.

А главное – в совершенно ином качестве.

Все осталось позади.

Позади и внизу.

И удалялось все быстрее и быстрее.

И я верил, что прекрасно проведу время в этом своем выморочном отпуске перед казнью.

* * *

Да, со стороны все могло показаться странным, диким и вообще невозможным.

Я был безработным.

Потерявшим все, что имел еще две недели назад: работу, неплохой заработок, положение, служебный кабинет, служебную машину, служебную связь, нескольких достаточно ногастых и грудастых девушек-подчиненных, и так далее.

Безработный, выброшенный за дверь, я летел отдыхать.

Но так сложилось.

Так легли жизненные планы, поскольку работу я потерял одномоментно, и даже неделей раньше ничто не предвещало моего падения.

Мы с женой планировали провести отпуск вместе. Ведь в прошлом году в это время я тоже потерял работу и находился в состоянии прострации, и она ездила отдыхать одна.

Нынче мы все четко спланировали. Правда, не слишком веря и не очень стремясь, но до конца играли игру, положенную для супругов.

Эта игра разрешилась без нашего ведома. Сначала без намеков на грядущую катастрофу: просто жене дали отпуск, а мне – нет. Она собралась и опять улетела одна. В ту же Турцию, только в другой город. А через несколько дней мне позвонили из отдела кадров головного офиса и радостно сообщили, что отпуск все-таки предоставляется.

Я, конечно, сначала возмутился, заявив, что на хрена мне отпуск сейчас, когда сломаны все семейные планы и ни при каких условиях я уже не сумею достать путевку в тот же отель и присоединиться к жене. То есть, конечно, теоретически переиграть можно было все: я мог взять две новых путевки здесь, а по приезде в Турцию забрать жену к себе. Но это означал отказ от путевки с ее стороны. Насколько я знал, в таких случаях турагентство удерживало неустойку в девяносто процентов. И наш совместный отдых получился бы золотым.

Хотя если честно, я уже и не ощущал особого огорчения со стороны жены, что отдыхать придется врозь.

Поэтому, спустив излишек пара, я сказал кадровичке, что отпуск беру, только не со следующего понедельника, а дождусь возвращения жены. Чтобы с одной стороны, по-человечески ее встретить, а с другой, не встать перед проблемой сохранения ее машины на тот срок, когда нас обоих не будет в России: мы имели перед подъездом сделанный на свои деньги – как у многих жильцов нашего дома – собственный парковочный карман на две машины, загороженный столбами и цепями. Пока я оставался дома, я мог без страха хранить красную машину жены на парковке, время от времени выезжая на ней и переставляя в другое положение – чтобы со стороны не возникло подозрение о долгом отсутствии хозяина. Если бы мне пришлось уехать прямо сейчас, то машину стоило поставить на охраняемую стоянку. Что означало дополнительные траты и лишние хлопоты по возвращении.

Начальница отдела кадров легко согласилась переделать приказ на удобную мне дату. Причем дали мне не привычные в наше время две недели, а полных двадцать восемь дней.

Все это по совокупности благоприятных факторов сразу показалось мне крайне подозрительным. Я попробовал навести справки о перспективах своей судьбы в компании, используя разные побочные каналы – и, разумеется, ничего не выяснил.

Поэтому решил отдохнуть, что бы там потом ни случилось. Спланировал отдых, заказал путевку и даже выпросил отпускные в счет внепланового аванса.

И как раз в тот день, когда я получил у финансового директора подтверждение и осталось дождаться завтрашнего утра, чтобы снять с зарплатной карточки деньги, поехать в турагентство и оплатить путевку…

…Как раз в этот день к нам нагрянул президент компании. Точнее, ее владелец.

Молодой москвич – двадцатичетырехлетний прыщ, которому отец дал денег на забаву в виде собственного бизнеса. Он внимательно осмотрел офисное помещение, которое я весной расширил и отремонтировал за смехотворную для нашего города цену. Поговорил по очереди со всеми сотрудниками. А потом, когда мы закрылись в моем кабинете, абсолютно равнодушным голосом сказал – глядя в сторону – что за оставшиеся дни плюс месяц отпуска я, вероятно, сумею найти себе другую работу.

Честно говоря, в этой компании, я ожидал подобного поворота практически каждый день. Как и прочие сотрудники, которые ощущали себя под козырьком лавины. Я ожидал неприятностей; я даже культивировал в себе внутреннюю готовность к худшим из перемен.

Но все-таки на какой-то момент стул качнулся подо мной. Точно самолет провалился в воздушную яму, проходя зону турбулентности.

Отчеканив, эти слова, зачеркивающие мою карьеру и саму жизнь, президент заговорил дальше. Он говорил много, подчеркивая мои заслуги как хозяйственника и организатора, и из перечисления этих заслуг не становилось яснее, за что он меня увольняет.

Хотя я знал, к чему он придрался. В нашей конторе, занимавшейся продажей и доставкой химического сырья, еще весной произошел неприятный случай: пропала фура с грузом. Точнее, попала в аварию и была отогнана на штрафстоянку. Все это было известно всем и давно. Несколько месяцев шли претензионные препирательства с поставщиком, одним из ключевых клиентов. В какой-то момент страсти достигли высшей точки, и я оказался перед альтернативой, которая означала лишь выбор способа смертной казни. Мне предлагалось подписать акт о признании суммы ущерба – за что я подлежал расстрелу. В случае неподписания вручалось официальное уведомление о разрыве отношений с нами, что означало потерю ключевого клиента и каралось повешением. Попросив две минуты, я позвонил президенту – его телефон оказался отключенным. Генеральный директор – наемный полусонный, никогда ни за что не отвечающий тридцатипятилетний пидараст из Подмосковья – до которого я сумел достучаться, велел действовать по обстоятельствам. То есть ушел в сторону, что было как раз в его стиле.

Я подписал акт о признании ущерба, договорился о выгодном для нас погашении путем взаимозачета. Клиент был сохранен, пусть и ценой неимоверных усилий.

Но я чувствовал, что как бы ни легли последующие карты, в этой фирме мне уже не жить.

Как оно и оказалось. Впоследствии президент сказал, что генеральный директор впервые слышит и о подписанном мною акте и о предложенном письме. Руководство подставило меня, бросив выпутываться самостоятельно, заранее зная, что в любом случае я буду уволен. А в наше время московские работодатели относились к наемным работникам периферии примерно как маршал Жуков к солдатам на фронте: дивизией больше, дивизией меньше, Россия велика, а трупами можно врага завалить с головой.

Я не помню, каким образом в тот день доехал из офиса до дома.

Увольнение для меня означало полную катастрофу. Остаться без работы в сорок восемь лет – значит уже нигде не устроиться по-нормальному. В этом заключался весь ужас моего положения.

Прежде, случалось, люди медленно шли ко дну, но у них все же оставался какой-то шанс вынырнуть. Теперь же за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы.

Я пил всю ночь. Наливал себя водкой методично, до полного остекленения. Довел себя до состояния, которое не позволило бы совершить какой-нибудь неразумный поступок.

Наутро, в отчаянии подойдя к окну и посмотрев на стоящую внизу служебную машину, с которой вот-вот предстояло расстаться, я подумал – а какого черта?

Какого черта уже сегодня рвать на себе одежды и посыпать голову пеплом, если это не изменит ровным счетом ничего?

Деньги, которые должны были прийти ко мне как отпускные, не решали проблем, на них я не прожил бы и пары месяцев. Так может, было разумнее не менять планов? Уехать в Турцию и хоть на две недели оторваться перед тем, как погрузиться в смертную пучину отчаяния?

И злобно махнув на все, я снял деньги и выкупил путевку.

Жене, которая вернулась через несколько дней, о своем увольнении я ничего не сказал.

А она и не слишком интересовалась моими делами.

Отношения наши с женой были сложными. И, возможно, редкими для людей нашего возраста.

Мы сошлись с нею четырнадцать лет назад на базе страстной любви.

Если признаться честно, я и сейчас ее любил.

Любил беспамятно, безумно и остервенело.

Не кладя на руку на сердце, я мог сказать: если бы понадобилось, я бы подставил ради нее свою грудь под пули. Хоть под КПВ, крупнокалиберный пулемет Владимирова, о котором в любом военном наставлении сказано, что попадание одной пули в конечность отрывает ее, и любое ранение смертельно.

Но от меня, к сожалению, никто не требовал защищать жену под дулом КПВ.

Требовалось лишь обеспечить ей безбедное существование.

Чего у меня не получалось.

Я тащил на себе дом, заботясь обо всем: от ремонта холодильника до поддержания запаса туалетной бумаги. Я готовил, мыл, стирал… Оберегал жену от мелочей быта, так уж сложилось у нас с самого начала. Я изо всех сил старался заработать деньги; в прежние времена, когда был моложе и соответственно востребованнее, работал одновременно на четырех, иногда на пяти работах. Но денег все равно не хватало. Жене нужно было больше и больше и больше.

Она постоянно требовала, чтобы я открыл какой-нибудь свой бизнес. Укоряла в неспособности заработать деньги из трусости; осыпала всеми возможными упреками, на какие способна женщина, считающая что мужчина сломал ей жизнь.

А я бился, как рыба об лед.

Понимая, что каждый удар лишь отбирает у меня силы, не отзываясь ничем положительным.

Я не был трусом. Просто трезво рассчитывал все наперед и знал, что у меня нет ни средств, ни поддержки кого-то из близких, чтобы действительно начать бизнес.

Впрочем, судьба однажды дала мне реальный шанс. После смерти мамы освободилась старая квартира, в которой я родился и прожил основную часть жизни. Я спешно продал ее, выручив около пятидесяти тысяч долларов. Сумма была слишком маленькой для открытия своего независимого бизнеса. И я вложил деньги в автомагазин… Точнее, дал их под расписку человеку, которого знал много лет и кому доверял как родному. Что вышло из этого партнерства я уже вспоминал сегодня утром; больше вспоминать не хочется.

Иных шансов ждать не приходилось.

И я судорожно цеплялся за возможность найти хорошую, денежную и постоянную работу.

Что иногда получалось, но никогда не длилось достаточно долго.

Если античный царь Мидас прикосновением превращал предметы в золото, то я все обращал только в прах.

Наверное, наша семейная пара была просто обречена.

Будь у нас большая квартира да еще и ребенок впридачу, наш брак, надо подумать, остался бы вполне благополучным. Но у меня уже имелись сын и дочь от первого брака; я не любил детей и не желал заводить еще. Правда, в первые годы жизни моя нынешняя жена тоже не хотела детей.

Потом вдруг изменила решение, но родить уже не могла.

В итоге она превратилась в истеричку, а я, опасаясь лишиться то одного, то другого места работы, жил в постоянном страхе.

Сейчас моей жене было сорок два года. Она неплохо зарабатывала – для женщины в России – и все, абсолютно все деньги тратила на себя. На тряпки, косметику, фитнесс. Жена панически боялась близящейся старости и в лучшие минуты, когда возвращалась некогда окутывавшая нас душевная близость и я вдруг видел в ней прежнего родного человека, честно говорила мне, что ей осталось на жизнь два, максимум три года.

Я ее понимал. Хотя она выглядела прекрасно, ей давали на десять лет меньше. И с нею до сих пор продолжали знакомиться мужчины и даже молодые парни. Причем не только на улице, но и на дороге, где она великолепно ездила на своем красном «лансере», который я подарил ей на нынешний Новый год.

Все осложнялось тем, что мы с нею уже восемь лет не жили как супруги.

Я сам не могу установить теперь точно, когда так получилось и с чего началось.

Кажется, в тот год, когда заболела мама.

Я был потерян и смят, я превратился в живой труп от неожиданности и отчаяния. А она устроилась на новую работу, в молодой коллектив – ей тогда было тридцать четыре года, и ею всерьез увлекались двадцатилетние парни. Один из них, тощий ублюдок, которого я знал, несколько лет был ее любовником.

Она сама рассказывала об этом; у моей жены никогда ничто не держалось на языке. Рассказала в минуту душевной близости и отчаяния, зная, что я прощу ее. Разумеется, я простил; я слишком любил ее для необратимых перемен в отношениях.

Но уже тогда жена потеряла ко мне интерес: я не сомневался, что молодой любовник мог больше, чем я. А потом начались перипетии с недолгим периодом моего бизнеса. Затем суды, уголовные дела, и наконец полное разорение… Все это на какое-то время сделало меня импотентом.

Потом вроде бы все – или почти все – восстановилось. Я любил жену по-прежнему, и дуло КПВ до сих пор не пугало меня.

Но мы успели отдалиться друг от друга. Спали под разными одеялами. Уходили из дому в разное время: я просыпался рано утром, страдая плохим сном. И сразу уезжал на работу. Жена спала, пока не выспится. Потом часами слонялась по дому, делала зарядку и красилась, выезжала по делам ближе к обеду. Возвращаясь к вечеру, зная, что я уже давно дома и приготовил ужин. Мы общались по часу в день, если не меньше.

За последний год наша жизнь вообще превратилась в сущий ад.

Жена постоянно упрекала меня в отсутствии секса, но при малейшей попытке сближения с моей стороны находила тысячу причин для отказа.

Она обзывала меня ничтожеством, импотентом, алкоголиком. испортившем ей жизнь.

Правда, через минуту она уже нежно прижималась ко мне, прося прощения.

А еще через минуту все начиналось заново и на новом уровне.

Жену терзали иллюзии, что я сковываю ей руки. Что она лишь формально считается замужем. Что не будь меня, она бы давно уже познакомилась с нормальным человеком и начала новую совершенно счастливую жизнь.

Я понимал, что – практически почти во всем – она права. Хотя не один я был виновен в нынешнем положении.

Но я молча выслушивал упреки.

Помня непреложную истину:

«Никогда не спорь с женщиной, все равно она окажется права».

А сам думал, что вряд ли она сможет найти мужчину, который возился бы с нею и прощал ей все капризы, как я.

Она и сама понимала это, и каждая затеянная ею ссора заканчивалась примирением.

Но уже давно не находилось в этом примирении той сладости, которая служит доказательством истинного супружеского счастья.

Наш брак, вся эта хрупкая, скромная жизнь рухнула: не было никакой мало-мальской уверенности в завтрашнем дне, не доставало каких-то жалких грошей. Я понимал, что есть миллионы таких людей, и вечно им не достает немного уверенности и денег. Жизнь чудовищно измельчала. Она свелась к одной только мучительной борьбе за убогое, голое существование.

По большому счету, я сам был сыт по горло такой жизнью, особенно в последние годы, когда с возрастом стало все труднее находить работу после очередного увольнения.

И все чаще меня охватывало желание уйти.

И хотя я знал, что жене без меня придется нелегко, я чувствовал, что уйдя, освободил бы ее от себя – и в самом деле, возможно, сделал бы ее не такой несчастной.

Беда состояла в том, что уйти мне было некуда. Мы жили в двухкомнатной квартире, купленной когда-то совместно и записанной на имя жены.

У меня не было ничего.

И никого.

Ни одного родного человека – кроме возненавидевшей меня жены.

Ни родственников, ни друзей.

Ни женщины, к которой я мог бы в самом деле уйти.

Да, когда-то у меня были относительно постоянные любовницы – как и у всякого нормального мужчины.

Но в последние годы, в период моего медленного погружения в неудачи, они рассосались. И более того, я перестал искать знакомств с новыми женщинами, познав их алчную и примитивную природу.

Даже моя жена, которую я любил безумно и которая в начале семейной жизни казалась мне необыкновенной, теперь проклинала меня и втаптывала в землю. Так что можно было ожидать от другой – абсолютно чужой, посторонней, равнодушной ко мне женщине?

Надо сказать, в редкие периоды хороших отношений жена меня жалела. Констатировала факт, что своими бесконечными упреками согнула меня, заставив жить в постоянном чувстве вины. Говорила, что с нею я не выпрямлюсь. Что для освобождения и возврата веры в себя мне нужно найти новую женщину. Которая вернула бы мне ощущение молодости.

Я благодарил жену за ум – качество, которое проявлялось в ней очень остро. Но у меня не осталось внутренних сил искать новую женщину, пытаться обрести опору и уверенность.

Но вот сейчас, когда мне дали отпуск, жена, кажется, искренне обрадовалась за меня.

И совершенно серьезно выразила надежду, что я найду себе на две недели женщину, которая возродит меня к жизни.

* * *

И я летел сюда, окрыленный.

Летел вперед самолета.

К теплому берегу Средиземного моря.

В рай отдыха и удовольствий.

В сонмище женщин, которых, как мне казалось, на любом курорте хоть отбавляй.