Текст книги "Последний конвой. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Саморский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

У монархов же никакой рефлексии по этому поводу никогда не было.

– Охра-а-ана! Вздерните-ка вот этого рыженького. Чего-то он мне не нравится…

И вот ни в чем неповинного паренька потащили на эшафот под радостное улюлюкание толпы, изголодавшейся отсутствием зрелищ. И не нужно ничего выдумывать, объявлять мифическую охоту на ведьм, бороться с ветряными мельницами и науськивать народ на несуществующего внешнего врага, дабы оправдать собственные злодеяния.

И народ, что интересно, повсеместно любит и уважает сильную власть. Стонет под гнетом, кряхтит и тужится от невыносимой налоговой нагрузки, но трепетно любит, боготворит и восхищается. Иконы пишет с ликом царей-батюшек, в ранг святых возводит после смерти, невзирая на прижизненные заслуги в деле умерщвления собственных подданных.

Уважение народа к власти повсеместно складывается только из страха за собственную жизнь. Если самодержец правит сильной рукой, то страна очень быстро становится Великой Империей. Только сильное государство может обеспечить достойную жизнь собственных граждан за счет грабежа колоний и получения репараций от побежденных на поле брани врагов.

Так не бывает, чтобы все жили хорошо и счастливо, никаких внутренних ресурсов страны на это не хватит.

Недаром слово «война» на санскрите означает – «нужно больше коров». Коров всегда мало, а население страны непрерывно плодится и размножается. И чем больше народу становится в государстве, тем сильнее ощущается нехватка ресурсов. А где взять еще? Пойти и отобрать у соседнего племени, благо оно расположилось неподалеку, и долго топать по прериям не придется.

И пока те самые, наиболее пострадавшие от террора кровавых диктаторов профессора и академики чистейшей еврейской крови бодро рассуждают о наиболее реакционных шовинистических и империалистических элементах финансового капитала, об ориентирах надежды для отчаявшихся народных масс, эре коллективизма и тотальном господстве сильного государства в эпоху глубочайшего экономического кризиса, спаде производства и массовой безработице, власть обо всех этих высоких материях даже не задумывается и творит беззаконие, как и раньше, интуитивно, под влиянием внезапно зачесавшейся левой пятки деспота и тирана.

Вот эти самые ученые и выдумывают иногда постфактум, оправдания для «ночи длинных ножей» или «ночи разбитых витрин» (прим. другое название – «хрустальная ночь») и с высокой трибуны, а также в газетных публикациях донесут истину народным массам от имени верховного правителя. О предпосылках создавшейся революционной ситуации и наиболее благоприятном выходе из нее путем репрессий отдельных слоев нелояльного к власти населения. Чтобы остальные слои этого самого населения спали спокойно и не дергались, когда люди в черной форме перерезают глотку соседу, а в спальне насилуют жену и дочь покойного…

Что вы сказали?

Вы утверждаете, что Гитлер был великолепным оратором и сам писал тексты собственных речей?

А разве я о Гитлере сейчас говорю?

Да, Гитлер фигура одиозная, но даже на него работал начальник управления пропаганды НСДАП (прим. Нацистская партия, официально Национал-социалистическая немецкая рабочая партия Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei или NSDAP) Йо́зеф Ге́ббельс (прим. немецкое произношение Гёббельс; нем. Paul Joseph Goebbels) и Имперское министерство народного просвещения и пропаганды (прим. Reichsministerium für Volksaufklärung und Propaganda; RMVP, также известное как Министерство пропаганды Propagandaministerium), которое контролировало содержание прессы, литературы, изобразительного искусства, кино, театра, музыки и радио в нацистской Германии. А у Бенито Муссолини было свое Министерство популярной культуры (прим. итал. Ministero della Cultura Popolare, обычно сокращенно MinCulPop), позже переименованное в «Секретариат по делам печати и пропаганды».

Так что без этой самой пресловутой пропаганды и философского обоснования неизбежности применения насилия никак не обошлось. Сосед же не отдаст коров по собственной инициативе. А вот если его обозвать врагом народа, кулаком-мироедом и расхитителем государственной собственности с целью личного обогащения, вот тогда – да. Насилие становится праведным гневом народных масс во имя торжества справедливости.

Ну а что до жены и дочки, так ребята горячие, давно на фронте, изголодались без баб. За всеми ведь не уследишь. Но виновные непременно будут наказаны по всей строгости закона. Потом! Когда победим всех внешних и внутренних врагов.

Поэтому не надо все валить с больной головы на здоровую. Гитлер, Муссолини, да хоть бы и сам Цезарь всегда имели «правой рукой» великолепных помощников и последователей, не только обосновывавших необходимость повсеместного истребление цыган, евреев или рыжих, но и помогавших настроить и отладить работу механизма уничтожения «лишних» людей в собственном государстве.

Эксимиализм в этом плане не вышел из привычного шаблона. «Министерство пропаганды» и красивые речи с высоких трибун, всемирная поддержка инициатив Райта и скромный ропот ничего не понимающего народа, у которого люди в черной форме принялись отбирать личные вещи и недвижимость.

По какому праву?

В тоталитарном обществе «право сильного» никогда не оспаривалось, так как являлось легитимным, то есть неотъемлемым атрибутом действующей власти. После катастрофы его заменили на эвфемизмы – «высшее благо» и «во имя человечества».

И ведь не поспоришь, злодеяния власть имущих всегда и во все времена прикрываются самыми напыщенными лозунгами, а творимые ими мерзости совершаются исключительно для блага и процветания народа. Но простому обывателю никогда не понять и не принять, почему для высшего блага и выживания человечества он должен отдать собственную корову чужим дядям в черной коже. Перераспределение имеющихся в наличии ресурсов всегда и во все времена велось строго по заветам давно сгнивших вождей.

Задача проста – обеспечить минимальные индивидуальные человеческие потребности и заставить работать по четырнадцать – шестнадцать часов в сутки на благо государства. Задушить на корню любые протесты в среде нелояльного населения, обеспечить порядок на улицах, бесперебойную работу промышленных предприятий и общественного транспорта.

В то время, когда мир рушится, проваливается в безумие, хаос и неразбериху, власти вводят комендантский час, улицы патрулируют солдаты с нашивками «черного солнца», получившие право стрелять без предупреждения в любого, кто покажется подозрительным.

Это ли не фашизм в чистом виде?

И не нужно приплетать сюда обязательное деление населения на фракции по национальному, половому или религиозному признаку, форме черепа или цвету волос. Все это глубоко вторично и к истинному фашизму имеет самое опосредованное отношение. Ведь в основу эксимиализма легла самая безукоризненная идея – сплочение народных масс в единое целое для противостояния природным катаклизмам. А ради высокой цели можно немного пожертвовать правами и свободами отдельных граждан.

Поймите, говорили они, комендантский час и патрулирование военной комендатурой вводят не просто так, а для наведения порядка на улицах и избавления от преступности. Да и по большому счету, спать нужно по ночам, а не шляться по кабакам. Нарушители сами виноваты, что не соблюдали установленные правила.

А что касается изъятия частной собственности, так никто и никогда не отнимал последнее. Это все враки и козни врагов народа. Забирали только излишки, накопленные неправедным образом жизни, а затем перераспределяли среди нуждающихся. Все во имя и для блага человечества!

Но да, в чем-то «прохфессора и акадэмики» оказались правы, при эксимиализме деление на касты и сословия все-таки проявилось. Но скорее как следствие, а не первопричина. Унтерменшами назначили вынужденных переселенцев, ограничили в правах и лишили полноценного гражданства. А что прикажете делать, если ресурсов на всех не хватает? Новых коров взять больше негде. Чтобы хватило всем понемножку, нужно отнять у тех, кто имеет излишки. А когда излишков уже совсем-совсем не осталось, а тысячи голодных ртов выстроились в бесконечную очередь? Тогда отобрали последнее у тех, кто имел еще хоть что-нибудь. Но опять же, не для себя. Не из прихоти и не по злобе, а во имя и для блага. Так и запишите в скрижали истории.

Ну хорошо, сегодня отняли и поделили, а где взять завтра еще?

И рады бы теперь поймать в переулке, аккуратно взять за галстук и как следует встряхнуть тех самых умников и умниц от длинного и тонкого еврейского хвоста, громогласно вещавших на кафедрах о вреде террора и насилия, пропаганде ксенофобии и расизма, отрицании принципов гуманизма и национальной нетерпимости и т.п.

Повторяю, рады бы поймать, прищемить как следует этот самый крысиный хвост, а затем спросить, приставив заряженный кольт к виску – «а что нам теперь делать-то прикажете?»

Как нам навести порядок в стране, если число мигрантов в пятнадцать раз превышает собственное население? Как и чем обеспечить два миллиарда голодных рыл, если седьмой год подряд нет лета, а значит и урожая? И неизвестно, будет ли он еще хоть когда-нибудь, если вымерзли к чертовой матери почти все растения, а деревья срублены на дрова, чтобы обогреть несчастных эмигрантов, привыкших к теплому климату континентальной Европы.

Чем кормить народ, если склады госрезерва обчистили еще в первые два года малого ледникового периода? Ведь они не были рассчитаны на такое количество населения. В стране всегда было плохо с демографией: климат не тот, чтобы бесконтрольно размножаться. Да и запасы делали, чего уж там греха таить, всегда по остаточному принципу, с многочисленными приписками, очковтирательством и присущим менталитету разгильдяйством и безалаберностью.

Что делать, если реки подо льдом, дороги завалены трехметровыми сугробами, горючее почти все сожгли для обогрева, а электроника повсеместно вышла из строя от электромагнитного импульса невиданной силы, и теперь ни один навороченный автомобиль с бортовым компьютером просто не заводится, а производить новую мы больше не умеем. И что толку от скудного урожая, выращенного в отапливаемых последними остатками мазута теплицах, если его не на чем доставить в отдаленные уголки Метрополии, где люди банально умирают от голода и холода?

Что делать, когда у власти нет физической возможности обеспечить необходимым всех?

Оглянулись по сторонам, а брать за хвост некого. «Умники и умницы» давно растворились в закате вместе с полученными за свою болтологию грантами, премиями, профессорскими окладами и личными накоплениями.

А проблему решать нужно! И не просто срочно, а уже вчера. И вот тогда самые лучшие умы планеты и выдвинули знаменитый тезис: «во имя спасения вида гибель нескольких представителей семейства несущественна». Чтобы спасти человечество от вымирания, нужно сократить население до приемлемого уровня.

Есть такой термин – бутылочное горлышко. Выжившие дадут новое потомство и вновь заселят планету. Но это будет потом, когда сложатся благоприятные условия… А пока – запланированная убыль населения, с целью обеспечения минимумом потребностей только тех, кто останется в живых. Желательно, чтобы это были самые сильные и здоровые представители профессий, необходимых для выживания социума. А всех остальных – в утиль истории…

Во главу метода разделения человеков на сорта поставили не личную неприязнь диктатора к конкретному «рыжему», а необходимость персоналии для блага Метрополии. При этом старики, инвалиды и прочие паразиты на теле общества автоматически приравнивались ко второму сорту, а значит, приговаривались к уничтожению. Со временем в эту же категорию были причислены и большинство эмигрантов, по тем или иным причинам оказавшиеся невостребованными социумом. Ну что поделать, значит, не вписались в новый мировой порядок. Так тоже бывает, и в этом никто не виноват.

Массовых расстрелов у нас никогда не было. Да они и не нужны, когда медицина практически отсутствует, питание скудное, а жилье отапливается только теплом собственных тел. Но честное слово, лучше бы были. Это куда гуманнее, чем нищенское существование в резервациях и эмигрантских гетто или бессмысленная ссылка на болота.

Всплеск преступности среди доведенных до отчаяния и полной безысходности людей, приговоренных к смерти собственным правительством, стал закономерным итогом декларации «о новых правилах распределения материальных благ среди населения». И вновь люди в форме вышли на улицы наводить порядок. Поднатужились и навели. Население сократилось, пайки увеличились, и большинство оставшихся в живых радостно выдохнуло – «на наш век хватит». «Как-нибудь пересидим, – думали они, – перетерпим, на дворе капель – весна наконец-то пришла, все теперь наладится».

Прошли годы, но ситуация в корне не поменялась. Ресурсов все так же не хватает, сокращение населения идет невиданными темпами, а света в конце тоннеля все так же не видно. Людей по– прежнему слишком много.

Или это жратвы стало совсем мало?

А ученые, вчерашние профессора и академики дружно молчат, словно в рот воды набрали. Им просто нечего больше предложить народу. Нет другой национальной идеи. Никто из «умников и умниц» за тридцать лет борьбы со стихией так и не смог родить.

Вот и остается уповать на чудо…

Центры материков превратились в безжизненные пустыни, лишенные растительности и воды. Производство и технологии утеряны навсегда. Электростанции почти не производят электричество. Прекратилась добыча нефти и газа. Запасы горючего стремительно тают, а то, что производится полукустарным методом, не обеспечивает потребности населения даже на треть. Вышки сотовой связи выгорели от ЭМИ еще в момент вспышки на Юпитере, а вместе с ними и почти три четверти бытовой аппаратуры. Падают на землю отработавшие ресурс спутники связи. Больше не функционирует железная дорога, авиация, телевидение, радио. Техника и механизмы постепенно приходят в полную негодность, ремонтировать некому и нечем. Повсеместно ветшает флот, круглосуточно занятый ловлей рыбы, а промысловые косяки уходят все дальше и дальше от берегов.

Стремительно деградирующие остатки человечества жмутся к морям и океанам, как единственному оставшемуся источнику пищи. Питьевая вода стала самым ценным ресурсом на Земле. Закат цивилизации лишь вопрос времени. На горизонте уже собрались все четыре всадника апокалипсиса. И самый страшный из них – голод…

Глава 8
Михаил

Когда Стивен закончил рассказ, солнце припекало уже вовсю. Вот и новый день наступил, а вместе с ним опять пришла жара. Температура становится все выше и выше, терпеть становится все труднее и труднее.

Михаил в очередной раз оглянулся назад, на спалку.

Как там Иваныч?

Старик совсем плох. Стонет, кряхтит, ворочается беспокойно. Чекист обещал дать пару дней отдыха, но Иваныч категорически отказался – «я своего „Русича“ только Мишке доверяю, а он не железный, иногда подменять нужно». Приятно такое слышать, но руки уже отваливаются и мозоли набить успел, хотя руль и обмотан проволокой. После перестрелки гидроусилитель почти не работает. Наверняка где-то шланг перебило, и масло того… в песок ушло. Есть у механика запасной? Неизвестно. А сбегать спросить некогда, потому что все приходится делать самому: и грузовик вести, и горючку заправлять.

А тут еще и колесо, по-быстрому залатанное вчера вечером, опять спустило, МАЗ трясет и швыряет на каждой кочке. Жалко покрышку, запасных больше нет. Да на этого гребаного монстра вообще никаких запчастей нет!

Дотянуть бы до дневки поскорее, машине срочно ремонт нужен, а на старика никакой надежды. Придется автомехаников звать на помощь. Одному Мишке колесо не снять, еще и Стивен покалечился. Надо же – крокодил за ногу укусил.

Михаил усмехнулся, Стив даже не понимает, что герой. Он, Мишка, наверняка обосрался бы увидев как из Нила выползают трехметровые монстры с разинутыми пастями.

Михаил перевел взгляд на насупившегося Стивена.

– А потом? – спросил просто так, чтобы не молчать.

– Врачиха перевязала, спирта глотнуть заставила для дезинфекции, и к вам пошел.

– Поня-а-атно, – протянул Мишка и поморщился от боли, – жалко ребят. Так глупо вышло.

Стивен внимательно смотрел на него:

– Чего это с тобой?

Заметил – расстроился Михаил, теперь признаваться придется.

– Да вот, – он показал лопнувшие кровавые мозоли на правой руке.

– Ни хрена себе, – поразился Стивен, – а чего это у тебя?

– Гидроусилитель накрылся, – пояснил Мишка.

– И ты молчал все это время?

– А что толку жаловаться? – пожал плечами Михаил, – колонну из-за меня никто останавливать не будет. А Иваныч совсем слаб, пусть отдыхает. Ничего, я дотяну… как-нибудь…

– Может быть, по рации Чекиста вызовем? Пусть замену дает, раз обещал.

– Да нет замены, – пояснил Михаил, – это же седельный тягач, а не КАМАЗ. На нем не всякий водила сможет. На таких монстрах раньше танки возили, ракеты баллистические, строительный лес, трубы, и вообще, фигню всякую – негабарит. Машина – зверь, проходимость, как у танка, мощи с запасом, но в управлении сложная, капризная. Без опыта вождения – угробят нахрен. Жалко «Русича»!

– Ясно, – нахмурился Стивен, тогда терпи. Если нужно чем-то помочь, что в моих силах – говори.

– Да чем ты мне поможешь? – отмахнулся Михаил, – лучше расскажи что-нибудь смешное или интересное, чтобы отвлечься от дороги и не уснуть.

– Интересное, – пробормотал Стив вполголоса, – или смешное…

Он задумался на несколько минут, а потом сказал:

– История встречи моих родителей – это и трагедия, и настоящий анекдот. Хочешь, расскажу?

Мишка стрельнул глазами на Стивена, но ничего не ответил и продолжил сосредоточенно крутить «баранку».

– Мать была родом из штата Мэйн, – начал рассказ Стивен, – когда начался потоп, жителей массово эвакуировали вглубь материка, в Оклахому. Вода очень быстро прибывала, оказались затоплены практически полностью штаты – Флорида, Вирджиния, Пенсильвания, Мэйн, Огайо, Кеннтуки. Небоскребы Нью-Йорка и столица Вашингтон уже покоились глубоко на дне океана. А потом проснулся Йеллоустоун,пепел поднялся в стратосферу, закрыв небо черными непроглядными тучами, и со временем вся эта сажа посыпалась вниз, засыпая города черным снегом. Айдахо, Монтана, Вайоминг, Юта, Дакота, Небраска стояли по пояс в вулканическом пепле. Техника не успевала расчищать, а с неба все сыпет и сыпет. Куда бежать? В Канаду? На Аляску?

Матери тогда было всего шестнадцать лет, сам понимаешь, за нее принимали решение родители. А те, в свою очередь, запаниковали и надумали бежать как можно дальше – в Европу. Но и там дела обстояли ненамного лучше: половина Испании под водой, от Великобритании всего пара малюсеньких островов осталось, итальянский «сапог» уже в насмешку называли «кроссовкой». Германия переполнена беженцами, население Чехии выросло в семь раз, Польша и Венгрия закрыли границы на въезд. Короче, полная жопа!

Но до Европы еще как-то добраться нужно. Все дороги переполнены беженцами, причем, половина и понятия не имеет, куда бегут и зачем? Самолеты не летают, билеты на корабль не купить ни за какие деньги, слишком много желающих смотать удочки. На резиновой лодке через океан не переплывешь, а зафрахтовать вообще нечего. Все давным-давно продано, вплоть до яликов, моторных лодок и небольших катамаранов.

С огромным трудом и кучей затрат добрались они кое-как до побережья, оно к тому времени находилось уже в штате Арканзас, вода прибывала быстро. На Штутгартском армейском аэродроме скопилось столько народу, что никаких палаток не хватило для лагеря беженцев. Люди сидели прямо на земле под проливным дождем и ни на что не надеялись – полностью покорились судьбе. В такую погоду поднять самолет в воздух мог только совершенно отмороженный кретин.

А потом прилетел огромный старый военный борт из Метрополии. Зашел на посадку, хотя половина огней на взлетной полосе ни черта не работала. Как он сел вслепую – совершенно непонятно. С шиком сделал разворот и открыл грузовой люк, куда можно было бы въехать даже на танке. Народ просто сошел с ума, началась паника, давка, все торопились к самолету, надеясь на чудо. Если кто-то падал, то подняться уже не мог, затаптывали насмерть…

Моя мать потеряла в толпе родителей и оказалась единственной из всей семьи, кто сумел попасть на борт. Беженцев набилось, как сельди в бочку. Как они там не передавили друг друга, понятия не имею. Все-таки военный транспортник не был предназначен для эвакуации такого количества обезумевших от отчаяния людей. Но выбирать не приходилось.

Самолет пошел на взлет, несмотря на мокрую полосу, боковой штормовой ветер и адский ливень. А тем временем, на аэродром вошел смерч пятой категории, круша и сметая все на своем пути: мелкие строения, топливозаправочный комплекс, ангары и припаркованные автомобили, легкие авиетки и огромные пассажирские авиалайнеры.

Трудно сказать, выжил ли кто-то еще в этом аду, но своих родственников мать найти так и не смогла. Она еще очень много лет кричала во сне, вспоминая тот злосчастный полет в переполненном трюме огромного самолета в полной темноте и кошмарной давке.

Но все закончилось хорошо; совершив посадку для дозаправки на Дальнем Востоке, самолет увез мою будущую мамашу Столицу Метрополии, где ее и определили в лагерь для перемещенных лиц.

Отец был потомственным военным, поэтому о будущей профессии даже не задумывался. В семнадцать лет поступил в унтер-офицерскую школу и прошел курс общей военной подготовки в составе курсантского батальона. Тут как раз шарахнул Юпитер, и дальнейшее обучение накрылось медным тазом. Курсантов в полном составе определили в миротворцы. Заставили наводить порядок не только в Германии, но и по всей сошедшей с ума старушке Европе. Он выдержал несколько лет и подал в отставку, а затем эмигрировал в Метрополию. Он не понаслышке знал, что в Западной Европе ловить совсем нечего и нужно перебираться в более прохладные и сейсмически стабильные районы планеты.

Поток беженцев оказался настолько плотным, что обеспечить приемлемым жильем всех прибывающих местные власти не могли. Расселяли по любым более-менее пригодным для временного размещения объектам. Мол, «пусть пока тут поживут, а потом разберемся». Но потом уже никто ни с чем уже не разбирался, потому что поступала новая группа беженцев.

Моим будущим родителям досталась строительная бытовка. Одна на двоих.

Кто виноват в том, что разнополых граждан из двух разных стран поселили в один вагончик – неизвестно. Скорее всего, ошибся писарь, составлявший списки на расселение. Я так думаю, запутался в сложных иностранных именах и перепутал гендеры.

Ошибку нужно было исправлять, и молодая парочка отправилась качать права и требовать себе другое жилье. Они ведь даже не понимали друг друга толком, тем более не смогли ничего объяснить коменданту на жуткой смеси из английской и немецкой тарабарщины, переполненной жестикуляцией и эмоциями. Одна-единственная вызубренная наизусть фраза о том, что «разнополых граждан в одном помещении могут поселить только в том случае, если они состоят в браке», была воспринята комендантом буквально. Потребовав документы, он моментально шлепнул печати в не предназначенное для этого место на документах, черкнул короткую запись в журнал и потребовал – «проходите, не задерживайте очередь».

Так мои будущие родители оказались мужем и женой. В качестве приданного – строительная бытовка, две лавки и пара солдатских одеял. Даже ширму сделать не из чего.

Это Метрополия, по ночам прохладно; жертвовать собственное одеяло на изготовление ширмы, а потом мерзнуть всю ночь? Ну его нафиг! Лавки поставили к противоположным стенам и просто легли спать. Сил и эмоций на то, чтобы стесняться друг друга, уже не осталось. Утром нашли переводчика, согласившегося помочь бесплатно, растолковали ситуацию и вернулись к коменданту исправлять оплошность. И тут выяснилось, что развести их пока не могут, так как по закону положено «подумать» целый месяц, прежде чем разорвать брак.

А за месяц они не только подружились, но и полюбили друг друга. Поэтому разводиться внезапно передумали, сдвинули лавки в центр и спали в обнимку. Вдвоем – теплее. Морозы к тому времени ударили нешуточные, а вагончик не отапливался. Приближалась длинная и холодная зима, затянувшаяся на целых семь лет…

– А что было потом? – спросил Михаил, понимая что история подошла к концу.

Стивен пожал плечами.

– Потом начался малый ледниковый период. В бытовке жить стало невозможно, промерзла насквозь, никакая буржуйка не могла согреть. Переселились в туннель метро. Мать прошла ускоренные курсы языка и устроилась в военный госпиталь санитаркой. Отец на гражданке работу так и не нашел, снова пошел в миротворцы – наводить порядок, только теперь уже в Метрополии. Погиб, когда мне было лет пять или шесть. Я ведь его и не помню толком. А еще через десять лет и мама умерла. Подцепила в госпитале какую-то заразу, а лекарств нет…

Стивен резко замолчал и шумно сглотнул.

Несколько минут ехали молча. Мишка отчаянно сражался с рулевым колесом, а Стив молча смотрел в окно на проплывающие мимо барханы.

– Ты лучше о себе расскажи, – первым не выдержал Стивен, – а то все больше молчишь и слушаешь.

– О себе? – растерялся Михаил, – да я даже не знаю, что рассказывать…

* * *

– Прогуливаешь? – грубый, прокуренный голос незнакомца испугал Мишку. Он резко обернулся, готовясь дать стрекача, но передумал: бородатый незнакомец улыбался и вовсе не выглядел страшным или опасным.

– Ага, – честно признался Мишка, и добавил, пожав плечами, – математика.

Как будто это объясняло все.

– Понятно, – усмехнулся незнакомец и перевел взгляд на море. Некоторое время размышлял о чем-то своем, а потом пробормотал вполголоса, – эх, искупаться бы…

– Вода холодная, – запротестовал Мишка, – простудитесь.

По серому от низких грозовых туч небу с криками носились рассерженные чайки. Море казалось темно-синим, почти черным. Ветер гнал зыбь, сбивал пену и, словно рассерженный демон, с грохотом швырял на берег крупные волны. Тонкий туман брызг висел в воздухе вдоль всего побережья.

Мишка передернул плечами, понимая что окончательно продрог. И одежда наверняка отсырела.

– Да не, это я так… замечтался, – пояснил мужчина, – почти полторы тыщи кило́метров за баранкой. Вот разгрузили, покурю и назад порожняком пойду.

– Это ваша машина? – из вежливости переспросил Мишка, хотя и так догадался.

– Моя, – согласно кивнул водитель, – КАМАЗ называется.

– Больша-а-ая! – уважительно протянул Михаил.

– Так и я не маленький, – хохотнул незнакомец и протянул крепкую мозолистую ладонь для рукопожатия, – Гриша.

– А меня Мишка зовут.

– Ну что, Мишка, хочешь прокатиться?

Глупый вопрос. Да кто же откажется?

Незнакомец ухватил его за бока и поднял высоко в воздух.

– Цепляйся, постреленыш. Небось совсем продрог? Сейчас печку включу, просохнешь.

В кабине было просторно, пахло соляркой, машинным маслом, кожей и табаком. Очень здорово пахло. Просто незабываемо! Бородатый незнакомец забрался с другой стороны, громко хлопнул дверцей. Взревел мотор, выпустив клубы дыма, загудел вентилятор, и теплым воздухом обдало посиневшие от холода ноги. Огромный грузовик неспеша покатил по дороге. Мишке вдруг стало тепло и хорошо, словно рядом сидел старый и надежный друг, а вовсе не случайный знакомый.

А может быть, все дело было в грузовике?

– А хочешь за руль? – внезапно спросил Григорий.

– А можно? – недоверчиво уточнил Михаил.

– Конечно! Со мной все можно.

Он посадил Мишку перед собой, и тот немедленно вцепился в рулевое колесо.

– Я буду на педали жать, потому что ты не достанешь, а ты – рулить. Договорились?

– Ага, – согласился Мишка.

Григорий убрал руки, оставив маленькие ладошки Михаила в одиночестве на рулевом колесе, и выжал газ. КАМАЗ вдруг заревел во всю мощь и тронулся с места. Мишка испугано дернулся, а потом к собственному немалому изумлению обнаружил, что этот огромный и страшный грузовик слушается малейшего движения его маленьких ручонок. Ощущение абсолютной власти захватило целиком и полностью, растворило все детские страхи. Мишка перехватил руль поудобнее и приказал:

– Дядя Гриша, поддай газку!

Григорий озадачено хмыкнул, переключил скорость и вдавил педаль почти до пола. КАМАЗ побежал быстрее, подчиняясь уверенным движениям рук Михаила.

– Да у тебя талант, – ухмыльнулся в бороду водитель, – как будто всю жизнь за баранкой.

– Вырасту, обязательно стану водителем, – торжественно пообещал Мишка.

Встречных машин не было, их вообще осталось очень мало, а накрапывающий дождик разогнал и редких пешеходов. Как жаль, что никто не увидит Мишку, управляющего грузовиком. Пацаны ведь ни за что не поверят.

Они еще немного поездили по пустынным улицам, а потом КАМАЗ внезапно дернулся и, громко зашипев, встал. Мишка с удивлением обнаружил напротив здание собственной школы.

– Тебе пора, дружище, – улыбаясь сказал дядя Гриша, – математика ждет.

Так не хотелось уходить, но Михаил понимал, хорошее никогда не длится вечно. Грише нужно ехать домой, очень далеко, целых полторы тысячи километров… Он дернул за ручку, и едва не вывалился на дорогу.

– Аккуратнее! – запоздало крикнул водитель.

Повиснув на руках, Мишка кое-как дотянулся до подножки, а оттуда уже ловко и уверенно спрыгнул на асфальт.

– До свидания, дядя Гриша, – крикнул он что есть мочи, стараясь перекричать шум мотора, – спасибо вам большое!

А затем толкнул дверцу. В ответ загудел клаксон, еще громче взревел двигатель. И, сорвавшись с места, КАМАЗ уехал, обдав Мишку с ног до головы изумительно прекрасным запахом дизельного выхлопа. Михаил постоял еще некоторое время на дороге, грустно вздохнул, повернулся и пошел в класс. Теперь бояться было нечего, контрольная по математике уже закончилась. Правда, и литература тоже прошла, но это уже не имело никакого значения…