Текст книги "Друид. В толще воды (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава 9
«Кажется, я не представляю свою жизнь без тебя». Слова эти повисли в тёмном коридоре.
В прошлой жизни я провёл сотни переговоров и знал цену каждой паузе. В этой жизни я год смотрел, как эта женщина работает, спорит со мной, вытаскивает моих людей с того света и дважды лечит меня самого. Ответ у меня был готов давно, но я молчал по единственной причине, которой теперь не стало. Я ждал, когда она сама решит.
И дождался.
– Тогда слушай мой ответ, и слушай внимательно, потому что повторять такое я не умею, – я взял её за вторую руку, и обе её ладони целиком оказались в моих. – Ты мне нужна. Не как лекарь – его я нанял бы за жалованье. А как человек. У меня были такие же мысли. Поэтому я это и говорю.
Она смотрела на меня снизу вверх и молчала, глаза у неё делались всё больше.
– Замуж я тебя сейчас звать не стану, – продолжил я, потому что недоговорённые сделки хуже несостоявшихся. – Не оттого, что сомневаюсь. Оттого, что послезавтра я ухожу под землю, а звать женщину замуж накануне такого похода подло. Вернусь, закончу с озером, и тогда поговорим. А пока запомни главное: я тебя выбрал давно, Елизавета Павловна. Ещё в те дни, когда ты числилась беглянкой Озёрова и скрывалась в моём доме и врала о своём прошлом.
– Я не врала… – начала она по привычке, осеклась и вдруг тихо рассмеялась.
Наверх мы поднялись вместе, и у своей двери она обернулась.
– Сева. Про то, что на левой руке… Я всё-таки скажу. После похода.
– После похода, – согласился я. – У нас с тобой теперь много чего назначено на это время. Постарайся не передумать.
* * *
Утром я проснулся до рассвета и первым делом по конторской привычке свёл баланс.
В графе убытков стояли запертый Исток, мёртвые купели, тварь, поглощающая силы под моей землёй, и рана поперёк ладони. В графе прибылей – хоть это и не было записано – мысленно со вчерашнего вечера появилась строка, которая перевешивала всё остальное разом.
Я хмыкнул и закрыл ведомость. Дел это не отменяло и не прибавляло, потому что теперь мне следовало возвращаться из-под земли при любом раскладе.
Подсчёт выходил простой. Камни Архип привезёт завтра к полудню, раньше выступать не с чем. Даниле дан запрет на любую магию. Виктор со Славой отсыпаются после подземелья. Значит, у меня были единственные сутки перед походом, и потратить я их собирался на то, что кормило всё моё баронство.
На санаторий. Потому что вскоре я спущусь под землю, а хозяйство обязано стоять и без меня.
Валерьян материализовался у окна, когда я одевался. Выглядел дед лучше вчерашнего, свечение выровнялось, но сквозь него по-прежнему сильно просвечивал подоконник.
– Ну что, внучок, – начал он голосом, от которого я сразу насторожился. – Поздравлять-то тебя можно? Али рано?
– Подслушивал.
– Я призрак, Сева, мне положено, – дед прошёлся по комнате, не касаясь пола, и сделался донельзя довольным. – А я ведь тебе ещё в первый год говорил: сосредоточься на продолжении рода, одного тебя мало. Вот послушал деда – и дело пошло!
– Ты мне тогда же говорил – лучше бы я эту девку не защищал, – напомнил я. – Слово в слово, дед. Так что заслугу свою дели пополам с собственным ворчанием.
Валерьян завис, поморгал и нашёлся мгновенно, как и всегда.
– Так я тебя проверял! Испытывал, как держишься. Держишься крепко, стало быть, испытание пройдено, – он важно кивнул сам себе. – Род продолжается, кровь живая, а больше старику ничего и не надо.
Спорить с покойником о его прижизненной логике было занятием безнадёжным, и я пошёл вниз завтракать.
На лестнице меня перехватил Пушок.
Рыжий комок взлетел по перилам, обогнал меня, встал на задние лапы на нижнем столбике и распушил хвост до размеров хорошего веника. Чёрные бусины глаз глядели на меня с выражением глубочайшего оскорбления.
– Ну? – раздалось у меня в голове. – И это всё? Вот так вот, значит, да?
– Что именно?
– А то! – Пушок затряс хвостом. – Чей это был браслет, я спрашиваю? Маменькин! А кто подсказал его подарить? Я подсказал! А теперь, значит, у них любовь, а белке даже орехов не насыпали!
Даже из этого он умудряется извлечь пользу.
– Отсыплю в двойном объёме, – пообещал я.
– В тройном! – Пушок сел и обхватил хвост лапами. – И это я ещё по-родственному считаю. И вообще, попрошу учитывать, что без меня бы ничего не было. Так и знай. Вся эта ваша романтика основывается на моей белкиной щедрости.
Он ускакал вверх по перилам раньше, чем я успел ответить, и с площадки донеслось гордое:
– Зоопарк барона Дубровского! Единственный зоопарк в губернии, где белка умнее барона!
Вот ведь чудак… Так и думал, что он нечто подобное выкинет!
* * *
Лиза ждала меня в санатории у стойки в приёмной с тетрадью в руках, и по тому, как она держала её, я понял, что утро у нас будет хлопотным.
При людях мы с ней говорили как всегда, и это тоже было правильно. Что изменилось этой ночью, знали пока двое, если не считать белку и призрака.
– Докладываю, – начала она без предисловий. – Восемь тяжёлых. Из них у троих состояние ухудшилось за последнюю неделю, и достаточно быстро. Всеволод, я такого отката не видела никогда. Люди, которых вода лечила месяцами, теряют здоровье за считанные дни. Будто болезнь всё это время стояла за дверью и ждала, когда отопрут.
– Так и было. Вода не лечила их до конца, а держала в норме. Мы с тобой работали насосом при Истоке, Елизавета. Заслуги нашей лекарской тут немного. Большую часть делала за нас вода.
– Спасибо на добром слове, – сухо ответила Лиза, но по глазам я видел, что мысль она поймала и уже обдумывает. – Дальше. Отвары держат лёгких и средних, тут запас есть, отец с Варварой заготовили на два месяца вперёд. Гордей Лукич без купели встал, древесина из руки выходить перестала, но и обратно пока не идёт, я слежу дважды в день. А вот это самое неприятное.
Она открыла тетрадь на заложенной странице.
– Сыпь. У троих, в разных корпусах. Мелкая, звёздочками, на сгибах. Я бы не всполошилась, мало ли что, да только больные эти между собой никак не связаны. Разные палаты, разные хвори, за одним столом не сидят.
– Заразное?
– Похоже на то. Но откуда? Понять не могу. Приёмный осмотр у нас строже губернского, я заразных не пропускала ни одного за весь год.
– Покажешь после обхода, – решил я. – Сначала общий обход. И позови близнецов, пусть ходят с нами и слушают.
К полудню сыпных было одиннадцать.
Мы шли по корпусам, и в каждом Варвара и Вениамин добавляли к списку по фамилии, и к концу обхода тетрадь Лизы распухла закладками. Сыпь была одинаковая у всех. Мелкие бледные звёздочки по сгибам локтей и под коленями, от лимфатических узлов веером, и у двоих ослабших уже прибавился жар с бормотанием. А у старухи Феклисты, лежавшей в дальней палате с водянкой, я увидел то, от чего остановился.
В палате было темно, ставни прикрыли от полуденного солнца. И звёздочки на её руках светились. Слабо, зеленовато, как грибы в ночном лесу.
– Этого в травниках нет, – тихо сказала Варвара у меня за спиной. Она единственная не выглядела растерянной. Скорее уж сама сияла азартом. – Я всё читала. Сыпей звёздчатых полно, а светящихся – нет ни одной. Хотя погодите… В самом старом, в дедовском, была картинка. Искряница. Только там написано, что хворь эта давняя и её лет сто как не видели.
– Значит, увидели. Собери мне к вечеру всё, что в том травнике написано, до последней строки.
Дальше я сделал то, что делал в прошлой жизни, когда у компании внезапно брались убытки из ниоткуда. Я перестал смотреть на них и стал искать, что у них общего.
Мы сели с Лизой в аптечной комнате, разложили одиннадцать листов и стали сравнивать. Возраст разный, хвори разные, корпуса и столы тоже разные. Вода питьевая из одного колодца, но из него пьёт весь санаторий, а сыпных одиннадцать. Сиделки разные. Постельное бельё стирается в одной прачечной, однако у пятерых своё, домашнее.
– Ничего общего, – сказала Лиза с досадой.
– Есть общее. Просто мы его не видим, потому что оно было общим у всех, – я взял чистый лист. – Давай с другого конца. Не что у них общего сейчас, а что у них было общим раньше. Неделю назад.
Лиза подняла на меня глаза, и я увидел, как до неё доходит.
– Купальни.
– Именно. Все одиннадцать окунались, я проверю по твоим записям, но уверен уже сейчас. Болезнь не пришла к нам на прошлой неделе, Лиза. Она жила здесь давно. Вода Истока гасила её при каждом погружении у всех разом, в самом зачатке, и потому её не видел никто, включая нас с тобой. Мы заперли воду, и через неделю всё, что она подавляла, вышло наружу. Откат у тяжёлых и сыпь у этих одиннадцати – это не две беды, а одна.
– Тогда где-то есть первый, – медленно проговорила Лиза. – Тот, кто её принёс. Он ходил в купальни вместе со всеми, вода гасила заразу и в нём тоже, и он сам не знает, что болен.
Девушка уже листала журнал купаний, водя рукой по колонкам, и палец её остановился на одной строке. Мы посмотрели на неё одновременно, и я прикрыл глаза, потому что понял всё раньше, чем прочитал фамилию.
Кто у нас единственный сидит в купальне не курсами, а месяцами. Кто мотался по всей губернии и мог подцепить что угодно и где угодно. К кому в палату приходят посидеть со всего санатория, потому что человек он весёлый и рассказчик знатный.
– Гордей Лукич, – сказала Лиза.
– Гордей Лукич, – подтвердил я. – Сколько мы ему лечили руку, Елизавета? И всё это время не понимали, что заодно лечим весь санаторий от того, что он принёс. Вот она – правда. Что думаешь?
– Считаю, что вода была слишком хорошим лекарем, – ответила она без улыбки. – Теперь ясно, что из-за действия воды все лекари – и мы в том числе – разучились искать скрытые болезни. Больше такого не допустим.
Оставался вопрос, который в прошлой жизни задал бы любой совет директоров.
Почему сейчас?
Гордей живёт у нас давно, даже на время перестройки мы переселяли его в гостевые комнаты поместья. А купальни заперлись неделю назад, а сыпь высыпала за три дня по всем корпусам разом. Ответ мы с Лизой нашли сразу же. Пока вода действовала, она гасила заразу везде, где та поднимала голову, и в самом Гордее тоже.
Хворь не умирала, она пряталась, и каждый день купаний осаждал её. Мы убрали воду – и началось. Оттого все разом и заболели. Оттого и в разных корпусах. Болезнь не расходилась на этой неделе, она разошлась давно, просто теперь ей позволили набраться сил.
Гордею я сказал всё сам и прямо. Он выслушал меня, посмотрел на свою одеревеневшую руку, потом на здоровую, на которой из-под рукава выглядывали те же бледные звёздочки, и хмыкнул.
– Вот ведь я гостинец привёз, барин! Всю жизнь торговал, а такого товара ещё не развозил, – он помолчал и добавил уже серьёзно. – Вы меня в отдельный угол посадите от людей подальше. И скажите честно: чем это лечится?
– Пока не знаю. К вечеру скажу точнее. А сядете вы не в угол, а в новую пристройку – её к ночи достроят.
– Кто ж это к ночи пристройку строит?
– Дом и строит, – сказал я. – Он у меня живой, знаете ведь. Успели тут всякого навидаться.
Теперь требовалось место, где можно содержать инфекционных больных. Об этом мы изначально даже не думали, потому что в санатории инфекционным в принципе делать нечего.
Пристройкой я решил заняться сразу после обеда.
Встал у восточной стены санатория, положил ладонь на тёплый камень, оплетённый корнями, и объяснил, что мне нужно. Одиннадцать коек, отдельный вход, стены поплотнее и окна на солнечную сторону. Здание отозвалось с готовностью, по стене прошла медленная волна, и корни начали перестраиваться у меня на глазах, неторопливо, как перестраивается всё живое. К ночи обещало быть готовым.
Изолятор решал вопрос с заражёнными. Всем остальным я занялся по списку.
Первым пунктом в нём стояла соляная пещера.
Из всего моего лечебного хозяйства она одна не зависела от Истока никак. Соль, тёплый плотный воздух, галотерапия, как называл это профессор Гладышев.
Лёгочным она помогала и раньше, а теперь становилась главным инструментом, и заодно я собирался проверить одну мысль. Солёный воздух сушит. А всё худое, что завелось в моих краях за последний месяц, от воды и сохнет.
К пещере мы пошли с Варварой, и по дороге она успела изложить мне четыре идеи, поспорить сама с собой по двум из них и наступить в лужу.
– Смотрите, что выходит, – зачастила она, загибая пальцы. – Скамья на десять человек. Лёгочных у нас двадцать три. Значит, две смены, утро и день, по часу с четвертью. Слабых носить, носилки есть четыре пары. После пещеры тёплое питьё, у меня отвар с мать-и-мачехой заготовлен. И сыпных туда же третьей сменой, вечером, отдельно ото всех! Соль подсушит, я почти уверена, у Феклисты за ночь три звёздочки побледнели, я проверяла, а она у окна лежит, где сквозняк сухой!
– Стой, – сказал я, и она остановилась на полуслове. – Мысль про сыпных дельная, испытаем сегодня же на троих, не больше. Остальное утверждаю с одной поправкой. Расписание смен составишь не ты.
– Почему? – Варвара вспыхнула мгновенно.
– Потому что ты сейчас ведёшь травяную часть, сыпь и пещеру разом, и через два дня свалишься, а лекарей у меня и так мало. Расписание составит Сухомлин, это его ремесло. Твоё дело сказать ему, кого и когда. Учись раздавать работу, Варвара. Тот, кто всё делает сам, делает вполовину меньше, чем мог бы.
Она попыталась поспорить, но в итоге не нашлась и засопела, что означало согласие.
С её братом Вениамином вышло сложнее – ровно так, как я ожидал.
Гальваническую я велел развернуть ещё утром. Рекомендацию Гладышев оставил давно, при отъезде, среди прочих. Гальванизация при подагре и ревматизме, писал он, – метод в столицах отработанный.
А электричество у нас проведено, грех не пользоваться. Аппарат с недавних пор уже стоит, и заведовать им сам напросился Вениамин, у которого при виде любого прибора загорались глаза.
Когда я зашёл в процедурную, на кушетке лежал отставной чиновник Аполлинарий Саввич, ревматик со стажем, а Вениамин стоял над регулятором, и по лицу его я всё понял раньше, чем посмотрел на шкалу.
– Ну и как ощущения? – спрашивал он пациента с надеждой.
– Дык… покалывает, – неуверенно отвечал Аполлинарий Саввич.
– А сильнее если?
Рука его легла на регулятор, и тут я его остановил.
– Погоди.
Вениамин застыл. Я подошёл, глянул на шкалу и молча отвёл ползунок на треть назад – туда, где ему было положено стоять по прописи Гладышева, которая лежала здесь же, на столике, прижатая склянкой.
– Выйдем.
В коридоре он начал оправдываться раньше, чем я открыл рот.
– Всеволод Сергеевич, я по таблице смотрел, там запас двойной, я думал, если чуть прибавить, то и подействует быстрее…
– Ты думал, что быстрее – значит лучше, – сказал я. – Теперь слушай, что скажу я, и запиши в свою тетрадь, потому что это будет ответ на вопрос, который ты ещё не задал. У меня есть егерь, ты его знаешь, Данила. Самый сильный маг в этом доме после меня. Знаешь, чему я учил его дольше всего? Не бить, Вениамин Аркадьевич, потому что сила без выдержки – это не сила, а увечье, которое ждёт своего часа. С током то же самое. Медленно – это не отсутствие лечения. Это и есть лечение. Быстро человека можно только покалечить, для этого таланта не надо.
Вениамин смотрел в пол.
– Аполлинарию Саввичу назначено двенадцать сеансов, – закончил я. – Проведёшь все двенадцать на малой силе, по прописи, день в день. И на двенадцатый день сам придёшь ко мне и расскажешь, что увидел. Вот тогда и поговорим про «быстрее».
– Понял, – выговорил он. И, помявшись, всё-таки спросил. – А записать можно будет? Наблюдения по дням?
Вот за это я его и терпел.
– Нужно, – сказал я.
Ух… В который раз убеждаюсь: знания лекаря во мне часто пригождаются. В такие моменты даже не хочется изгонять Вельского из себя!
* * *
Сухомлина я нашёл в малом зале, где он репетировал на укулеле нечто бодрое, и следующий час мы с ним перестраивали санаторий.
Задача стояла простая, но скверная. Слух о том, что знаменитые купели барона Дубровского стоят сухими, уже пошёл: двое платных постояльцев съехали вчера, и ещё четверо уже задавали вопросы. Врать я запретил сразу. В этой ситуации санаторий мой никого обманывать не должен – здесь надо действовать быстро и без утайки. Иначе мы потеряем всех.
Это против моих принципов.
– Говорим так, – диктовал я, а Сухомлин записывал, поблёскивая пенсне. – Водолечение приостановлено по причинам, которые находятся в ведении хозяина. Взамен вводится сухая программа. Соляная пещера по сменам. Гальванизация по назначению. Гимнастика и растирания дважды в день, как прописывал профессор Гладышев. Кумысное питьё для лёгочных, договор со степняками у нас уже есть. Вечера ваши переводим с двух в неделю на четыре. И ещё, Сухомлин, прошу вас. Давайте хоть один вечер без Пушкина. Люди устали слушать одного и того же поэта.
– Пушкин, барон, лечит лучше кумыса, – с достоинством ответил Сухомлин, но записал. – А что говорить тем, кто пожелает съехать?
– Тем, кто пожелает съехать, деньги возвращаем без единого слова и без кислых лиц, провожаем с почётом. Тем, кто останется, продлеваем срок на треть за наш счёт. И отдельно, для корпусов, вот что, – я подвинул к нему лист. – Деление по лентам. Сыпные с зелёной лентой на двери, к ним ходят только Варвара и я. Тяжёлые – с красной. Прочим движение свободное. Не карантин, а порядок, и слово «карантин» в этом доме не произносит никто, включая вас. А то было уже за вами замечено. Иногда вечером после третьей рюмки начинаете разбалтывать всякое.
– Обижаете, барон. После третьей я произношу исключительно Пушкина! – хохотнул Сухомлин.
К вечеру санаторий работал по новому расписанию – к моему удивлению, живее прежнего.
Перед предстоящей схваткой я решил наладить при своём дворе особый порядок.
И это, как мне показалось, хорошо окупится.
* * *
Егора Клюева я оставил напоследок, потому что случай его был из всех самый тёмный.
Рыбак из Васильевки лежал в дальней палате. Раны на голени затянулись давно, тело работало исправно, а сам он не просыпался. Жизнь в нём стояла на самом дне и подниматься не желала, и вода, пока она была, отзывалась в нём вполсилы, будто лилась в треснувший кувшин.
Из него тогда пили, как сказала Лиза, но не допили, и с тех пор точнее его состояние не описал никто.
Теперь воды не было вовсе, и за неделю Егор осел ещё глубже. Пульс редкий, дыхание через раз. Ещё неделя в таком темпе – и здоровое тело просто забудет, зачем дышит.
Я стоял над ним и думал о том, до чего додумался утром у постели Гордея. Вода – не единственное живое на моей земле. Просто самое удобное. А я друид, и растущего у меня больше, чем воды.
– Лиза, мне нужен мох. Тот, сфагнум, с северного склона, свежий, десять корзин. Трава любая живая, какая осталась под снегом у тёплого ключа. И две простыни.
Она не спросила зачем. Вместо этого сразу приступила к работе.
Через час Егор Клюев лежал в коконе из живого мха и зимней травы от подбородка до пят, и в палате пахло весной, что невозможно в ноябре. Я сел рядом, положил ладони на мох и начал делать то, что делаю каждый день с лесом.
Кормить растущее.
Сила шла из меня во мох, он наливался, зеленел, тянулся, а дальше происходило то, ради чего всё и затевалось. Живое, когда его переполняет, делится с тем, что рядом. Таковы законы природы.
Мох и трава отдавали Егору силу, тепло сочилось в него со всех сторон сразу.
Купель из зелени вместо купели из воды. Лиза стояла по другую сторону и держала пальцы на его запястье, отсчитывая вслух каждые четверть часа, и по её счёту я регулировал силу.
Сорок два. Сорок шесть. Пятьдесят один.
Пульс поднимался со дна медленно, нехотя, и на каждом десятке лекарка называла цифру чуть громче.
Работа была вдвое тяжелее водяной, и через час я взмок, как после дуэли у Истока. Вода делала это сама, ей достаточно было открыть кран. Здесь краном был я, и закрывать его было нельзя.
На исходе второго часа Егор Клюев открыл глаза.
Смотрел он в потолок долго, минуты две, возвращаясь откуда-то издалека, потом повернул голову и увидел меня.
– Барин… – голос был хриплый, как у брата. – А братец мой живой?
– Живой, конечно. Здоров, при лодке, у твоей лавки все эти недели сидел. Ты в моём санатории, Егор. С возвращением.
Он прикрыл глаза и выдохнул. С облегчением.
А потом он рассказал, что с ним приключилось. Эту историю я знал, но ещё не слышал его рассказа.
– Оно меня не топило, барин, – говорил Егор медленно, собирая слова. – Я это точно помню, потому что приготовился тонуть. Оно меня тянуло. Ровно так, без рывков, и не вниз тянуло. А вдоль, против воды. Вверх по реке, барин. Я ещё подумал, куда ж это меня, там же мель через версту… А потом Никитка за ворот ухватил, и оно… Оно не сразу отпустило. Будто пыталось понять, насколько я его тёмному делу нужен.
Вот как… Их не топят.
Доставляют.
Тварям было велено не убивать добычу, а нести её живой вверх по течению, к озеру, к хозяину. Всё, что пропало на моей реке за месяц, следовало искать не на дне.
Перед ужином я собрал короткий вечерний доклад, по-хозяйски, на четверть часа. Пристройка стояла под крышей, и корни доплетали ей крыльцо. Гордея переселили первым, и он уже успел выпросить у Степана лампу поярче, потому что читать в потёмках был не намерен.
Трое сыпных отсидели вечернюю смену в соляной пещере, и у всех троих звёздочки побледнели. Варвара сияла так, будто вылечила целую губернию. Вениамин сдал мне лист наблюдений за первый сеанс, исписанный с обеих сторон. Грач доложил, что старший из наёмников на обет согласен и цену назвал хорошую.
Хозяйство стояло. Можно было отправляться в путь.
* * *
Вечером мы сидели с Лизой в аптечной комнате, и это был первый спокойный час за весь день.
Она разливала по склянкам отвары, приготовленные на завтра, я подписывал ярлыки под её диктовку, и работа эта, простая и парная, нравилась мне сейчас больше любой другой. Пушок спал на подоконнике, свернувшись вокруг выданной тройной горки орехов, которую так и не осилил. Валерьян пробубнил из угла про род и кровь и растворился по своим призрачным делам.
– Одиннадцать сыпных, восемь тяжёлых, один очнувшийся, – подытожила Лиза, затягивая тесёмку на мешочке точь-в-точь отцовским движением. – И пристройка к ночи. Неплохо для одного дня без воды, Всеволод.
– Для первого дня без воды, – поправил я. – Дальше будет легче. Мы теперь знаем, как лечить без воды.
– Мы теперь знаем, как без неё жить, – сказала Лиза тихо и посмотрела на меня, и в этом взгляде было всё, что не положено произносить при даже спящем Пушке.
Я отложил перо.
И в этот момент оконная рама скрипнула.
Ярина сидела на подоконнике, как и всегда, невесть как разместившись между рамой и спящей белкой, и с неё капало. Снаружи шёл первый ноябрьский дождь со снегом.
– Не помешала? – спросила она.
Лиза выпрямилась над склянками. Эти двое уже научились находиться в одной комнате, но помещение всякий раз делалось тесным.
– Поздно ходишь, – сказал я.
– По делу хожу, – Ярина спрыгнула с подоконника, и капли с её волос до пола не долетели, растворились где-то по дороге. – Завтра твои камни привезут, послезавтра ты под землю. Я пришла сказать, что пойду с вами до входа. Дальше сам, а до входа доведу и послежу сверху, с Тишью на пару. Это первое.
– Принято. А второе?
Ярина посмотрела на Лизу. Долго, оценивающе. Потом перевела взгляд на меня, и в зелёных глазах её стояло что-то, чего я не мог прочесть, хоть и привык читать всех.
– А второе – вот какое, Дубровский. Ты ей материнский браслет подарил. Серебряный, с листьями. Красивый, – она говорила ровно, бесстрастно, и от этого спокойствия в комнате сделалось тихо. – Только ты, когда дарил, сам-то в него хоть раз заглянул? Послушал, что там?
– Ярина, – попыталась перебить её Лиза, но ничего не вышло.
– А она заглянула, – продолжала друидка, не поворачивая головы. – У неё ведь слух, у твоей целительницы, редкий слух, металл ей живое рассказывает. Она послушала и с тех пор носит не снимая, и рукавом прикрывает, и молчит который месяц. Я-то думала, ты знаешь и оба молчите. А ты, выходит, не понял ничего.
– К чему ты клонишь? – нахмурился я.
– Спроси её, Дубровский, – проговорила Ярина, – что она в нём услышала. А потом уже иди под свою землю. Чувствую, ответ тебе не понравится.
И Ярина удовлетворённо оскалилась. Будто только и ждала, чтобы поставить эту тему между мной и Елизаветой.




























