Текст книги "Друид. В толще воды (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 19
Я среагировал быстро. Мои сопровождающие даже дёрнуться не успели.
Лекаря в моей голове больше не было, подсказывать стало некому, но некоторые вещи вбиты в память так глубоко, что работают сами. И в прошлой жизни я знал, что делать, когда человек давится.
Я шагнул вперёд, обогнул прилавок. Рванул торговца на себя, развернул его спиной и обхватил сзади обеими руками, сцепив их в замок под дыхом, и резко всем весом дёрнул внутрь и вверх.
Торговец вздрогнул, выкатил глаза, но кусок сидел плотно.
Дёрнул ещё раз. И в этот момент, находясь с ним в таком плотном контакте, я потянулся к нему своим лекарским чутьём, сканируя тело насквозь.
Сделал это на автомате и лишь потом сообразил, что чутьё должно было уйти вместе с Вельским – это не моя магия. Но оно не ушло…
Удушье было самым обычным. Жадность сгубила: мужик откусил слишком много и вдохнул не вовремя, кусок копчёного мяса намертво перекрыл дыхание. Искра, которую я видел, была здесь ни при чём. Но чутьё показало и её.
Третий толчок. Из горла торговца со свистом и хрипом вылетел злополучный кусок рыбы и шлёпнулся прямо в колотый лёд. Мужик обмяк в моих руках, судорожно втягивая воздух. Здоровый цвет лица начал возвращаться.
А вот красная искра никуда не вылетела. Пока торговец давился, она отделилась от проглоченных волокон рыбы и, словно паразит, юркнула сквозь стенку пищевода.
Я попытался зацепить её своей магией, вытянуть следом за куском, но она не поддалась. Она скользнула глубже, в сплетение сосудов, к самому сердцу, и замерла там, слившись с его жизненной силой. Тронь её сейчас – и я разорву ему сердце.
Торговец осел на землю, кашляя и растирая шею. Он был спасён от удушья, но то, что теперь поселилось внутри него, было вне моей власти. И я понятия не имел, когда эта искра проснётся и что сделает с его телом.
Мужик прокашлялся, отдышался и принялся благодарить, тряся мою руку обеими своими.
– Вот уж не ожидал, барин! Не в то горло попало, бывает же! Если б не вы, да я бы… – он махнул рукой, не договорив, и по этому жесту было ясно, что произошедшее он понял по-своему. Для него всё выглядело просто: подавился человек – с кем не бывает. – Николой меня звать, барин. Вы за спасение рыбку возьмите, любую, какую захотите! Я вам теперь жизнью обязан. Если ещё что понадобится, обращайтесь всегда, для вас всё будет!
Я поднял руку, останавливая этот поток благодарностей.
– Ничего мне от тебя не надо, Никола.
– Ну что же вы, барин! Как ничего?
– Хотя нет… Кое-что мне всё-таки надо. Рыбу твою заберу. Всю вот эту.
Никола моргнул, и в глазах его встал немой вопрос. Рыбы на прилавке лежало изрядно: пласты во льду, копчёные связки на жердях, и ещё два короба стояли под прилавком, полные доверху. Такой улов просто так не дарят.
– Опасна она, потому и забираю, – объяснил я. – А не из выгоды или благодарности твоей.
Донести до него следовало ясно, иначе не поймёт сегодня, завтра снова встанет за прилавок и будет торговать той же отравой.
– Рыба эта ядовитая, Никола. Убивает она не сразу, постепенно. Ты её ел?
– Ел, знамо дело, – он растерянно оглянулся на прилавок. – Какой же торговец свой товар не пробует. Вкусная же…
– Больше не ешь. Возможно, ещё пара кусков – и ты достиг бы того состояния, при котором она начинает убивать. Лучше её вообще никому не трогать. Ни есть, ни продавать, ни раздавать. Она забирает жизнь медленно, и никогда не знаешь, когда захочет взять своё.
– И что же делать, барин? – было видно, что Никола испугался не на шутку.
– Мы её сожжём.
Никола сглотнул и спорить со мной не стал. Он ещё не успел отдышаться после удушья, а мой авторитет держался теперь на этом кашле крепче, чем на баронском титуле.
Рынок к вечеру расходился, и ряды пустели один за другим. Костёр мы договорились развести у дома Николы. Жил он на окраине Волгина, в приземистом домике при огороде, деревенском по всем приметам, кроме городской нумерации на воротах. Там, во дворе, мы и развели огонь, и туда, в пламя, полетела вся рыба, пластами и связками, а следом и оба короба.
Горела она дурно, с чадом, и дым от неё тянулся в чёрное небо. Над Волгином уже высыпали звёзды, крупные и зимние, и по двору плясали отсветы.
– А скажи мне, Никола, – спросил я, глядя в огонь. – Ловил эту рыбу кто-то ещё, кроме тебя?
– Так все её ловят, барин! – он даже удивился вопросу. – Последние дни прямо много идёт, косяком прёт, только снасть закидывай. Вся наша братия на ней сидит.
– Тогда слушай и передай всем. Рыба эта отравлена, и яд действует незаметно. Сейчас ничего не видно. Заметно станет, может, через неделю, может, через месяц. Но яд своё заберёт у каждого, кто ел.
Никола выслушал, посерьёзнел и кивнул с решимостью человека, которому поручили важное дело.
– Так я прямо сейчас готов, барин!
Он ушёл в дом и вернулся с двумя подростками, заспанными и взъерошенными. Сыновья его выслушали отца, покосились на меня и на костёр и умчались в темноту в две разные стороны: рыбаков в Волгине Никола знал наперечёт, братия у них была одна, и весть по ней разносилась быстрее любой почты. Наказ сыновьям Никола дал простой: передать своим, чтобы несли рыбу сюда – барин велел жечь.
Первого рыбака мы дождались только через час, и пришёл он без рыбы. Зато возмущения в нём было на троих: он встал напротив меня через пламя, упёр кулаки в бока и заговорил, не поздоровавшись.
– Это что же вы такое надумали, барин⁈ Тридцать лет я рыбу ловлю, и не было ещё такого, чтоб кто-то травился, коль свежая она! Свежую рыбу отродясь никто не переводил! Вы что-то путаете, барин, не иначе!
– Не путаю.
Я поднялся с чурбака и посмотрел на него сверху вниз. Хотя ростом мы были одинаковы. Умение это я вынес ещё из прошлой жизни, со сложных переговоров, где оно ценилось дороже костюма.
– А вот скажи мне: проверять хочешь? Дети твои будут месяц эту рыбу есть. А через два месяца зачахнут. Этого хочешь? – прямо спросил я.
Рыбак сглотнул, и кулаки его сползли с боков.
– Вижу, что нет. Только я дальше тебя вижу: детям своим не дашь, а другим продашь. Так по всему городу эта рыба и разойдётся, и половина твоих друзей умрёт. Я не придумываю и не путаю. И я готов возместить всё купленное.
Вот тут его глаза и загорелись знакомым огоньком, и человек этот понял всё до конца: алчный и прижимистый, из тех, кто горе меряет убытком.
– Ежели возместить, барин, тогда вопросов нет, – совсем другим голосом сказал он. – Тогда чего же, несём!
– И ловить больше не станешь. Я своих людей у реки поставлю. Пока эта рыба ходит в здешнем русле, люди мои будут стоять и сторожить.
Он кивнул, уже прикидывая в уме сумму возмещения, и ушёл за своим уловом.
А я понимал, что завтра же обо всей моей самодеятельности будет знать граф Бойков. Скупка чужого улова, костры до утра, посты у реки: такое в уездном городе не утаишь, и вопросов от графа будет тьма. Лучше, если он узнает от меня первым.
Бумага и перо у Николы в доме нашлись, походная печать лежала при мне. Я написал графу короткое письмо, изложив суть без подробностей, заверил оттиском и вручил вернувшемуся из темноты старшему сыну Николы.
– Снесёшь в дом графа Бойкова. Скажешь, что от барона Дубровского, срочное.
– А до утра не подождёт, барин? – парнишка переминался, и по лицу его было видно, что набегался он за вечер достаточно.
– Не подождёт.
Чтобы не обижать гонца, я вручил ему десятирублёвую бумажку. Для здешнего простого люда деньги это были большие, и усталость с парнишки сдуло разом: он просиял, спрятал деньги за пазуху и умчался в ночь так, что только пятки сверкнули.
Через четверть часа прибежал второй сын, младший.
– Батя! Барин! Там ещё двое едут, торговцы рыбные! С обозами!
Эти поняли угрозу с первого раза. А я чутьём своим ещё на всякий случай проверил, и правда – в каждой рыбине сидела ядовитая искра. И все они были изменены – разные по форме и размеру. У одной рыбины и вовсе три глаза разглядел. Неизменной оставалась лишь красная чешуя.
Так мы её и жгли до самого утра.
Обозы подходили один за другим, и с каждым новым торговцем повторялась одна и та же история, только всё короче. Первый ругался у костра добрую четверть часа. Второй выслушал про детей, посопел и сдался на пятой минуте. Третьему хватило слова «возмещу» и взгляда на два пылающих короба: против барина, который жжёт рыбу за свои деньги, аргументов у торгового человека не находилось. Схему я отработал на первом и дальше вёл разговор в три фразы, не тратя лишних слов.
Между обозами братия грелась у огня и вела разговоры, а я сидел рядом и слушал.
– Двадцать лет по этой реке хожу, – рассуждал пожилой рыбак, подбрасывая в костёр связку. – Язь всегда был, куда ему деться. А чтоб вот такой, красный да жирный, да косяком под самым льдом – это совсем недавно как началось. Аккурат после того грохота, что за лесом стоял. Мы ещё гадали: гроза, не гроза…
Я отметил про себя и этот грохот, значит, звуки моих разрушений аж досюда дошли. И рыбаки, сами того не зная, чертили мне карту беды: когда пошла, откуда и куда возили. Возили, по их словам, пока только в Волгин, до уездных ярмарок дело дойти не успело, и хоть здесь нам повезло.
Никола грел чай на краю костра и подливал всем, а рыба летела в огонь коробами, и костёр пришлось раскладывать дважды.
Одного человека из рыбаков я выделил особо. Сам Никола единственный ни разу не заикнулся про возмещение. Его улов сгорел первым, а когда я сам сказал ему про деньги, он только рукой махнул, мол: вы мне, барин, жизнь спасли, какие там деньги?
Такие люди в чужом краю дороже любых постов, и этого человека взял на заметку. Я следил за сожжением сам, до последней связки, и заодно вёл разговоры: расспрашивал каждого рыбака, кому продавал и сколько.
Торговали они по-разному: сам Никола со своей маленькой лодочкой ловил понемногу и продавал в одиночку, у других на рядах стояли кто сын, кто наёмный работник. Все до единого пообещали прислать списки покупателей.
Ярина сидела у огня всю ночь с ношей под накидкой, и со слов Николы записывала первый список сама: кто покупал и сколько брал, свежей или копчёной. Строчки ложились ровно, и к рассвету бумага была исписана с обеих сторон.
С этими списками мы и тронулись домой. Первым делом по возвращении бумаги уйдут Сухомлину: пусть сверит имена покупателей с книгами санатория, не окажется ли среди любителей копчёного моих пациентов и людей.
От квартиранта я, можно сказать, наконец избавился. Только радости это особой не принесло, потому что проблем меньше не стало.
* * *
К поместью мы вернулись только к полудню следующего дня.
Первой встречать меня вышла Лиза: она стояла на крыльце, кутаясь в платок, и сошла по ступеням раньше, чем бричка остановилась.
– Ты же должна лежать, – улыбнулся я ей.
– Как я могу лежать, когда ты приехал? – она вернула мне улыбку, и щёки её загорелись. – Я ждала.
Позади меня фыркнула Ярина, и следом захрустели её удаляющиеся шаги. Через пять шагов она обернулась и показала мне куклу, приподняв её из-под накидки.
– Я подумаю, что с этим делать, Дубровский.
Я лишь кивнул ей на это без единого слова. В этом не сомневался: если кто и сможет создать Вельскому новое тело, то только она. Столько фамильяров, сколько она уже сделала на этих землях, во всей губернии не наберётся.
Скрип, завидев хозяйку, сорвался с конька крыши и опустился ей на плечо. А на соседнее плечо взобралась артефактная мышь, выбежавшая из-под крыльца, и устроилась там по-хозяйски, обвив хвостом ворот накидки.
С создателем этой мыши, к слову, тоже предстоял разговор. Другом он в итоге оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Только вот по своей ли воле – вот в чём вопрос.
– Ты бледный весь, – сказала Лиза, вглядываясь в моё лицо. – Отдохнул бы.
Говорила она это, будучи сама не краше меня. Румянец, проступивший на её щеках при встрече, уже сошёл, и под глазами лежали круги. Здоровье после отравления возвращалось к ней медленно, хоть она и целительница, и пусть питал её артефакт сердца, в разы умножающий её силу. Яд уже забрал своё и теперь неохотно отступал.
– Некогда отдыхать. В реках нынче ядовитая рыба появилась.
Я достал из брички плетёную корзинку с крышкой. В ней лежали три рыбины из вчерашнего улова, которые я оставил для своих целей. Понять, что с ними не так, следовало раньше, чем списки покупателей превратятся в списки больных.
– Позволь помочь, – Лиза потянулась к корзинке.
– Нет. Иди отдыхай.
– Сева, я лекарь, – она не убрала руки. – В реках отрава, а ты меня отправляешь отдыхать. Кто тебе скажет про дозы и сроки, про то, как оно пойдёт по телу? Хотя бы записи мне принеси.
– Принесу. А сегодня вечером зайду сам. С сюрпризом.
Вот это сработало на ней лучше любых приказов. Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, проверяя, не увожу ли я разговор в сторону, потом слегка улыбнулась и отправилась к санаторию. Смотрел я ей вслед дольше, чем собирался, и ладонь сама легла во внутренний карман, где второй месяц лежало серебро с листьями по ободу.
* * *
Трёх рыбин я отнёс в подвальное помещение поместья, где располагалась наша травяная лаборатория.
В последнее время я сидел тут всё чаще один. Лиза с Павлом Демьяновичем перебрались в новую лабораторию при главном здании санатория: после ремонта оно расширилось, появились дополнительные помещения, и им так стало проще, без вечной беготни со склянками туда и обратно.
Я выложил одну тушку на стол, придвинул лампу и тяжело вздохнул.
Отдохнуть хотелось и мне самому. Первая моя жизнь прошла в гонке за деньгами и успехом, и в иные моменты я сам не понимал, зачем мне это превосходство. Просто хотелось чего-то достичь и быть первым, и в этом желании прошли десятилетия. И к чему меня всё это привело: во второй жизни я сижу в подвале и выковыриваю пинцетом красные чешуйки из мёртвой рыбы.
Чешуйки, к слову, рассказывали о многом и без вскрытия. Красный цвет не принадлежал этой породе изначально: впустив в себя красную искру, рыба мутировала, и чешуя перекрасилась вместе с ней. А ведь в прошлой жизни я говорил себе, что на том свете отосплюсь. Вышло ровно наоборот: вместо отдыха я стоял над разделочным столом с ножом в руке.
– Задумчиво выглядишь, внучок, – раздался за спиной голос Валерьяна.
– Да вот думаю, – ответил я, не оборачиваясь. – Вторая жизнь, конечно, штука хорошая. А ещё лучше было бы, не будь в ней столько проблем. Я бы, может, хотел не с этим вот разбираться, а раз в неделю ходить на рыбалку. Один, в тишине, с удочкой. Пусть даже с магической, если обычных в этом мире не водится.
Валерьян усмехнулся у меня за левым плечом.
– Жизнь лёгкой не бывает, внучок. Потому я и выбрал тебя – того, кто с этой ношей справится.
– Не сомневаюсь.
– А про рыбалку ты это зря, – добавил дед после паузы, и голос его сделался тише. – Я вот за всю жизнь так на неё и не выбрался. Всё с делами рода разбирался, куда там с удочкой сидеть! Думал, на старости лет наверстаю. А теперь времени у меня навалом, хоть сутками на берегу сиди. Только удочку этими руками уже не удержать. Ты уж выберись как-нибудь, внучок. Хоть разок. За нас обоих.
Я промолчал – на подобное и возразить было нечего.
Я вскрыл рыбине брюхо и достал внутренности. Руки делали работу сами, памятью прошлой жизни: точно так же я потрошил собственный улов после рыбалок, на дачной веранде, под чужие разговоры. Совпадало между ними всё до последней мелочи, и внутренности лежали ровно те же, что и тогда, на даче.
И вот тут я понял, что за экземпляр передо мной. Обычный волжский язь, каких в здешних реках испокон веков ходили тысячи. Искра не создала новую тварь, она взяла местную породу и перекроила под себя.
Дальше я повёл по тушке лекарским чутьём, медленно, вершок за вершком. Искры сидели в ней закономерно: гроздьями вдоль хребта, у больших сосудов, и плотнее всего в печени. К мясу с боков они почти не спускались, и оттого Никола, евший свой товар который день, ходил до сих пор живым: ему везло брать куски с хребта пореже.
Потом я попробовал одну из искр тронуть напрямую. Подцепил пинцетом надрезанную ткань, подвёл к искре каплю силы, самую малую, на пробу. Огонёк от этой капли не погас и не поддался. Он ушёл глубже, в толщу мышцы, тем же скользящим движением, каким нырял сквозь пищевод торговца. Рыба лежала мёртвая, выпотрошенная, а эта дрянь в ней двигалась так, будто была живой и от лекарской силы пряталась в глубину тканей.
Именно это за всю ночь понравилось мне меньше всего. Отраву, которая прячется от целителя, обычными средствами не выведешь.
– Слыхал я про отравление, – сказал Валерьян, видя, чем я занимаюсь. – Давай подробнее, внучок.
Я поведал деду всю суть. Валерьян слушал молча и под конец замотал головой.
– И это не считая того, что разбуженную тварь мы так и не добили, – закончил я. – Сил мы её лишили, возможно, потому она и не показывается. А что, если она тоже?..
Я поднёс пинцет с красной чешуйкой к самой лампе. На свету она отливала тёмным, венозным цветом.
– В таком случае мы понятия не имеем, что этот яд сделает с ней, – сказал я.
– Думаю, скоро узнаем, – ответил Валерьян. – Реки в наших краях не замерзают полностью.
Наверху за дверью раздался осторожный стук.
– Войдите! – отозвался я.
По лестнице спустился Степан с подносом в руках. Поставил передо мной тарелку с едой, придвинул чай под самый нос и выложил рядом конверт с графским вензелем.
– Из Волгина доставили, барин. От графа Бойкова, нарочным привезли, – сообщил слуга.
Я вскрыл конверт тут же, не откладывая ножа. Граф отвечал коротко и по делу, в своей манере: меры необходимые примет, предупреждения в газетах выпустит нынче же. Но для запрета на лов и торговлю «красной рыбой» ему нужны серьёзные доказательства: одних слов барона, пусть даже уважаемого, для губернских бумаг недостаточно.
Значит, ему подавай доказательства. Я отложил письмо и задумался над остывающей едой. Улов с искрами у меня имелся, только магию в нём увидит не каждый: моё чутьё для губернской комиссии не аргумент. Трёхглазая тушка тоже: её объявят природным уродством – такое и без всякой отравы бывает, хоть и крайне редко.
Нужен был либо больной с ясной картиной, либо способ показать отраву обычному человеку. Где взять первое или второе, я пока не представлял.
Степан между тем так и стоял рядом, переминаясь.
– Барин, вы бы это… Как освободитесь, Архипа бы посмотрели. Лихорадит его. Второй день в своей комнате сидит, не выходит.
– А почему он к целителям не пошёл? – спросил я с прищуром. – У нас их целый санаторий.
– Сказал, у них и так работы полно, не хочет отвлекать. Слово с меня взял, что не пойду к ним. Думается мне, дело там не в простуде, раз он так говорит. Но вы же вроде как и не целитель, барин. Может, поможете?
– Сейчас разберёмся, – ответил я и поднялся из-за разделочного стола.
Глава 20
Каморка Архипа находилась во флигеле. Внутри стоял спёртый, тяжёлый дух болезни. Архип лежал на кровати, скомкав простыню, и дышал мелко, со свистом. Лицо его блестело от испарины. При виде меня он попытался было встать, но со стоном рухнул обратно.
Я окинул его быстрым взглядом и, даже не прибегая к магии, понял – сильная лихорадка. Тогда я обратился к своему чутью. Никаких красных искр, никаких магических проклятий. Просто человек сгорел от простуды. Здесь всё было настолько просто, что и специальное образование не требовалось для постановки диагноза.
– Степан, зови Варвару, – велел я. – Живо.
Варвара примчалась через пару минут с сумкой через плечо. Окинула Архипа строгим лекарским взглядом, поцокала языком и без лишних слов принялась за дело.
Она приложила ладони к его пылающему лбу, прикрыла глаза, и я почувствовал, как по комнате потянуло лёгкой прохладой. Магия Варвары вытягивала жар ровно и уверенно.
Лицо Архипа на глазах начало бледнеть, дыхание выровнялось.
– Жить будешь, – сообщила она, убирая руки, и достала из сумки пару холщовых мешочков. – Заваришь вот это, пить трижды в день. Обычная лихорадка, ты простудился где-то на ветру. Дня три полежишь в покое, попьёшь отвары – и встанешь как новенький. А то довёл себя, дурень, до беспамятства! Чего ж молчал-то? К нам не шёл?
Архип отвернулся к стене и виновато засопел.
Варвара раздала последние указания Степану и упорхнула обратно в лечебницу. Слуга тоже вышел, отправившись на кухню ставить воду для отвара.
Мы остались вдвоём.
Я придвинул табурет, сел у кровати и скрестил руки на груди.
– А теперь рассказывай, – спокойно произнёс я.
Архип продолжал изучать узоры на стене, натянув одеяло до самого подбородка.
– Да что рассказывать, барин… Варвара же сказала – простудился.
– Архип. Ты в прошлой жизни был знатным мошенником и болтуном. Язык у тебя подвешен так, что ты мертвого заговоришь. А тут сидишь второй день в каморке, горишь от жара и молчишь как партизан. Отчего вдруг такая скромность? Ты же не робкого десятка. Думал, помираешь и решил никого не тревожить? Не поверю.
Архип тяжело вздохнул. Повернулся ко мне, и я увидел, как на его бледное лицо наползает густой, пятнистый румянец – и на этот раз совсем не от лихорадки.
– Барин… – он замялся, комкая край одеяла влажными пальцами. – Стыд-то какой. Я ж думал, это не простуда. Я думал… ну… болезнь это. Постыдная. Которую от баб подхватывают.
Я поднял брови. Вот так поворот!
– И где же ты её подхватил?
Архип вздохнул ещё горестнее.
– Да в Васильевке… Нашёл там себе, значит, зазнобу. Вдова она, справная баба. Ну я и это… Ездил к ней, когда время выпадало. А на обратном пути из Саратова, пока камни вёз, крюк сделал, заскочил на часок. А к ночи как скрутило! Жар, трясёт всего, кости ломит… Я и решил, что наградила она меня дурной хворью. Как теперь к целителям нашим пойду? К Елизавете Павловне или к Варваре девчонке? Да я сквозь землю готов был провалиться! Срамота же! Вот и решил отлежаться, думал, может, само пройдёт…
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня медленно распускается искреннее, неподдельное облегчение.
В мире, где по рекам плавает рыба, начинённая магической отравой, где из-под земли лезут чудовища, а тайные школы строят козни, мой курьер просто завёл интрижку в соседней деревне, подхватил банальную простуду и накрутил себя, решив, что заболел постыдной болезнью.
Я не выдержал и коротко рассмеялся. Архип вжал голову в плечи.
– Смейтесь, барин. Я ж понимаю… Дурак я.
– Дурак, – согласился я, отсмеявшись. – В следующий раз, Архип, с любой хворью сразу к лекарям. Без раздумий. Иначе я тебя сам отругаю так, что позор перед Варварой тебе покажется детским лепетом. А зазнобе своей из Васильевки передай, чтобы в дом тебя мокрого и простуженного не пускала, пока чаем не отпоит.
– Передам, барин, – шмыгнул носом Архип, и в глазах его появилось заметное облегчение. – Всенепременно передам.
Я поднялся с табурета. Одной проблемой стало меньше, причём решилась она самым нелепым и комичным образом из всех возможных. Хоть какая-то отдушина за эти безумные дни.
Теперь можно было со спокойной душой возвращаться в подвал к отравленной рыбе.
* * *
За окном вечерело, а Всеволод всё не приходил…
Лиза сидела в кровати, обложенная подушками, и смотрела, как догорает над корпусами короткий ноябрьский закат. Книга лежала на одеяле раскрытой на той же странице, что и час назад. Читать не получалось уже давно: все её мысли, к её немалому удивление, были только о нём.
В последнее время жизнь её вообще сложилась странным образом. Половину жизни она думала о пациентах, а вторую – о нём, и границы между половинами таяли на глазах. Ловила себя на том, что, считая чужой пульс, прислушивается к шагам в коридоре, а растирая порошки, прикидывает, вернулся ли он из города.
Скрывать это было крайне сложно, и давалось ей такое с немалым трудом.
А потому сегодня, едва узнав, что барон подъезжает, она выскочила на крыльцо, не раздумывая ни мгновения. И плевать ей было, что при подъёме с кровати у неё закружилась голова и пол качнулся под ногами. И плевать было, что на лестнице она споткнулась и едва не переломала себе ноги: ступени она потом считала уже шёпотом, держась за перила обеими руками, почти как её же лежачие больные.
На крыльце она даже успела выбрать себе место. Не у самых дверей, чтобы не выдать, что караулила, и не в стороне, чтобы он увидел её первой. Заготовила и первую фразу, спокойную и лекарскую, про то, что рада видеть его в добром здравии.
Когда бричка встала и он спрыгнул на землю, Лиза стояла и изо всех сил изображала сдержанность, приличную старшему лекарю. Получалось ровно до той минуты, пока не увидела его улыбку. А там уже не сдержалась, и щёки вспыхнули сами, без предупреждения, и заготовленная фраза пропала без следа: вместо неё вырвалось короткое и глупое «я ждала».
Вспоминать об этом было и сладко, и совестно разом.
Как же тяжело оказалось носить в себе столько всего…
– О чём думаешь, больная?
Голос раздался у окна, и Лиза вздрогнула всем телом.
Окно стояло распахнутым настежь. Когда оно успело открыться, девушка не заметила, как и не заметила холодного ветра, прошедшего по палате, и того, что на подоконнике, подобрав под себя ноги, уже сидела Ярина. Настолько глубоко Лиза ушла в собственные мысли.
– Да так. Ни о чём, – она смяла одеяло руками.
– Неправда, – Ярина склонила голову набок. – Вижу же: о нём думаешь. Я давно заметила, больная. Когда ты думаешь о нём, браслет твой поёт. Громче. И чаще.
Лиза накрыла запястье ладонью, сама не заметив этого движения.
– Ты тоже его слышишь? Неживое?
Она постаралась вернуть себе серьёзное выражение лица, и это ей удалось: навык был отработан годами у постелей тяжёлых больных, где лицо лекаря не имеет права жить своей жизнью.
– Отчасти, – Ярина задумалась, глядя куда-то в потолок. – Для меня этот звон – песня. Хотя нет, даже не так… Я чувствую, как всё сущее отражается от дерева, от леса, от растений. Каждый предмет даёт свою волну, и волны эти я читаю.
– Ты говорила, лес тоже источает звуки? – полюбопытствовала Лиза, подбирая под себя одеяло.
– Источает. И звуки его меняются в зависимости от окружения. Это сложно… описать словами. Я просто слушаю с детства и понимаю. Так же, как ты ощущаешь больных.
– И правда, – Лиза приподнялась на подушках. – Мне иногда одного взгляда хватает, чтобы поставить диагноз. Даже опрашивать не надо.
– Я давно заметила, что тебе нет равных среди наших, – Ярина покачала ногой, и голос её сделался вкрадчивым. – А теперь скажи мне, лекарка. В скольких случаях ты лгала, что не можешь справиться сама?
Лиза отвела взгляд, потому что вот этого она не выдержала.
– Не притворяйся, – Ярина смотрела на неё с подоконника не мигая. – Я знаю: иногда ты обращалась к нему нарочно. Звала туда, где справилась бы одна. Да я бы и сама так делала на твоём месте, чего уж. Помнишь же, нам с тобой велено подружиться. Вот я и пытаюсь, – последние слова она процедила. – Пойди и ты мне навстречу.
Лиза долго молчала, разглаживая одеяло на коленях. Скрывать очевидное перед ней выходило глупо.
– Знаешь, я ведь тебя боялась, – сказала вдруг лекарка, и слова эти удивили её саму. – С первого твоего появления на этих землях. И вовсе не из-за него, это потом уже началось. Ты смотришь на человека и видишь его насквозь – всё, что он прячет. Рядом с тобой невозможно притворяться, а я притворяюсь половину своей жизни. Профессия обязывает.
Ярина моргнула, и по её лицу прошло что-то незнакомое, короткое, чему Лиза не успела подобрать имени. Похоже, честности она ожидала меньше всего.
– Уже не боишься?
– Уже устала бояться. И… Ты права. Да, – признала она наконец. – Не всегда я была беспомощна. Но я не хочу, чтобы он об этом знал. Всё, что я делала, было для того, чтобы заполучить его внимание. Делаю, как умею. Не надо ему об этом говорить.
– Думаю, он и без меня догадывается. Знаешь ли, его непросто провести, – Ярина хмыкнула.
– А я ведь тоже кое о чём молчу, – Лиза подняла глаза, и голос её выровнялся. – Не говорила ему, например, что ты за ним очень часто подсматриваешь. Уж не знаю, замечает он или нет. Хотя нет, знаю.
Ярина поднялась с подоконника и выпрямилась во весь рост.
– Пару раз я видела, как он ловит твой взгляд, – продолжила Лиза, не отводя глаз. – И отводит свой. Так что и в твоём случае он всё понимает, не переживай.
– Иногда мне кажется, что бы я от него ни пыталась скрыть, оно всё равно выльется наружу, – Ярина помолчала и усмехнулась без всякого веселья. – Имей это в виду и ты, когда в следующий раз будешь придумывать… – она запнулась, подбирая слово, – … что-нибудь. Например, повод, чтобы он наконец надел этот браслет.
– Второй браслет потерян, – серьёзно ответила Лиза, хотя ни единому своему слову не верила.
– Не потерян. Он носит его при себе, я слышу серебро сквозь его карман. А теперь подумай, лекарка: чего же он медлит?
Лиза молчала, и Ярина ответила за неё.
– Когда тебя лечили, всплыл один нюанс. Про то, что бывает после застёжки. Любое магическое воздействие на одного из пары, доброе ли, злое ли, делится на двоих. Поровну. Нет, он не боялся, что ты его заразишь, ты не думай. Наоборот. Он готов был взять твоё на себя.
– Понимал, что я в любом случае выздоровею, – медленно проговорила Лиза, и картина последних недель складывалась у неё глазах. – А сам он… Он же постоянно рискует собой. Каждый месяц. Под землёй, у озера, с этой рыбой теперь.
Она знала, что значит делить чужую боль, лучше многих: лекарь делает это каждый день. Но всегда оставался выбор, сколько взять и когда остановиться. Застёжка же этого выбора не оставляла.
И выходило, что он медлил вовсе не из страха. Он выбирал между её безопасностью и её правом решать самой, и решал пока в пользу первого, ни о чём её не спросив. За это хотелось разом и обнять его, и отчитать по всей строгости лечебного распорядка.
– Вот именно, – сказала Ярина.
Она подошла к кровати вплотную и посмотрела на Лизу сверху вниз, и в жёлтых сумерках глаза её стояли совершенно серьёзные.
– И ещё я знаю вот что. Ты хочешь, чтобы он это сделал. Со всем этим нюансом, с делёжкой пополам, со всеми его рисками. Ты готова принять смерть вместе с ним. И только поэтому я стану бороться чуть меньше.
– Почему ты вообще не отступишь? – Лиза прищурилась. – Он уже сделал выбор.
– А ты бы отступила, выбери он меня? – серьёзно спросила Ярина.
Лиза помотала головой раньше, чем успела подумать.
– Вот именно, – кивнула друидка и шагнула обратно к окну. – Так что запомни, больная. Пока он не защёлкнул браслет на своём запястье, ничего ещё не решено.
Она поднялась на подоконник одним текучим движением, и окно закрылось за ней само.
* * *
До самого вечера я провозился с рыбиной и почти ничего нового не узнал. Вторая тушка повторила первую до последней искры, третья отличалась только числом гроздей вдоль хребта.




























