444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Друид. В толще воды (СИ) » Текст книги (страница 11)
Друид. В толще воды (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:01

Текст книги "Друид. В толще воды (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Бегом, – сказал я.

Мы шли так, что мои спутники начали отставать на первой же версте. Границу земель, до которых достаёт Мох, я почувствовал ходом и позвал его на бегу, не останавливаясь.

Дух отозвался на мой зов сразу же. Серая туша выбежала из подлеска нам наперерез, и дальше понёс нас он: Мох шёл сквозь лес напрямую, тропы схлопывались под его ногами, расстояние таяло на глазах, и мы держались за его ход.

Там до иной границы его земель, а потом до поместья было недалеко.

То, что открылось с опушки, я запомнил надолго.

Осенью вечерело рано. Костры горели по всей ограде, цепью, и в их свете шевелилась земля. Белые тела покрывали подступы к поместью сплошным живым слоем, накатывали волнами на огонь и лезли по горящим, и кольцо это смыкалось на глазах.

У ближнего костра стояла Ярина, и по её знаку земля перед огнём вспухала очень колючим кустарником, принимая первый накат на себя.

Дальше, у ворот, действовал Ярослав: он шёл вдоль самой ленты и шипел, и часть линии сворачивала за ним, отваливаясь от общего потока. Он направлял их к своим землям, как делал это близ Истока. Но этого было мало.

– Совсем не свои стали, – бросил он мне, поравнявшись. – Почти никого не увести.

Для такого кольца их двоих явно не хватало.

– Леонид, – сказал я. – Дорогу к воротам пробить сможешь?

– Для людей ловушку из тени не поставлю, силы не те, – теневик уже разминал пальцы. – А вот для змей вполне. Мелочь в тень проваливается хорошо.

Он повёл руками, и поперёк змеиного ковра легла полоса тьмы, широкая, от опушки до ворот. Змеи, вползавшие на неё, уходили вниз без следа, и полоса глотала их сотнями, не наполняясь. Тишь пошла по краю этой дороги первой: золотые глаза её били по флангам, и змеи одна за другой застывали на подходах.

Виктор шёл следом и отбивался тем, что осталось: боевые артефакты из его сумки гремели по краям дороги, отшвыривая белые тела. Земляной магии в нём не было ни капли, и держался он на одном упрямстве.

Мне тоже досталась работа ровно по силам. Свою магию я выскреб до дна ещё под землёй, и потому в руке у меня лежал огненный жезл, близнец Грачёвского. Бил он тем, что здесь называют электрическим огнём: короткая белая жила срывалась с навершия и находила цель точечно, не поджигая ничего вокруг.

Я выцеливал тех, кто прорывался сквозь тень и мимо Тиши и сбивал их с пути.

Так, сажень за саженью, мы прошли кольцо и вошли в ворота.

Двор поместья встретил нас пустотой и шорохом. Ни одного человека, ни одного огня в окнах, и повсюду, куда доставал свет костров, лежали и ползли змеи – по крыльцу и ступеням двигался белый шевелящийся ковёр, и на каждую убитую тут приходилась сотня живых. Перебить их всех не смогла бы и армия.

– В санаторий, – сделал вывод я. – Люди там.

Лиза выбежала нам навстречу из дверей приёмного покоя, и я узнал её не сразу.

Бледная до серости, с прилипшими ко лбу волосами, она неслась через двор, не глядя под ноги, и говорила ещё до того, как добежала.

– Сева! Живой! А мы тут… а они полезли со всех сторон, мы даже не сразу… – она остановилась в шаге, задохнулась и спросила уже тише: – Получилось? Там, внизу?

– Получилось. Об этом потом, – я взял её за плечи. – Что с пациентами? И с тобой?

– Все заперты в одном помещении, в большом зале, с охраной. Окна забили, щели законопатили, – она говорила быстро, взахлёб, совсем не своим ровным лекарским голосом. – Слава сам вызвался проследить, чтобы змеи не попали к больным, он там, при дверях. Данила там же, без сознания, слишком истощён…

Она тараторила, и я слушал, и что-то в этой скороговорке было не так. Лиза не тараторит никогда и ни при ком. Лиза докладывает, ровно и по пунктам, даже над умирающим, и голос у неё не дрожит даже тогда, когда дрожат руки.

Я перевёл взгляд с её лица на руки.

Правая ладонь висела вдоль тела ровно, а левую она держала полусогнутой, отведённой чуть за спину, и пальцы на ней не разгибались до конца.

Я взял её за обе руки и развернул ладонями вверх.

На левой ладони, у самого основания большого пальца, темнели две парные точки с багровым ободом, и от них вверх по запястью уже поднималась тонкая тёмная нить.

След змеиных зубов на руке моего лекаря. И, судя по всему, сама себя она спасти не смогла.

Глава 15

До приёмного покоя я довёл девушку сам, под локоть здоровой руки, и на полпути через двор Лиза дважды сказала, что дойдёт своими ногами. Голос её при этом подрагивал, а с каждым шагом всё больше её веса приходилось на мою руку.

Позади нас догорали костры, и егеря добивали остатки змеиного кольца. Тишь осталась во дворе, при воротах, и уходить оттуда не собиралась до последней белой твари.

Внутри горели разом все лампы, какие нашлись в покое. Варвара встретила нас у дверей и дальше летела рядом, перечисляя на ходу, что готово, и по этой скороговорке я слышал: всё было готово давно.

– Стол чистый, вода греется, склянки я прокипятила ещё засветло, – частила она. – Как змеи полезли, я сразу подумала, что кого-нибудь да принесут. Только думала, что егеря кого-то из своих…

– Варвара, – оборвал я. – Лампу ближе. Журнал возьми, писать будешь ты.

Лизу я усадил к столу и развернул её левую руку ладонью вверх, под самый свет. Две точки у основания большого пальца набухли и потемнели, обод вокруг них налился дурной багровой краснотой, и тонкая тёмная нить тянулась от них вверх по запястью.

Дальше я работал руками и глазами по порядку, намертво вбитому в меня прежней медициной. Кисть отекла, и кожа на ней натянулась до сального блеска. Пульс под пальцами был частым и то и дело проваливался, мягкий, без упора. Я оттянул ей нижнюю губу, и по десне тут же расплылась алая полоса.

– Дёсны кровят, – ровно сказала Лиза и сама же продолжила, повернув голову к Варваре. – Пиши. Отёк кисти плотный, граница у запястья. Пульс частый, наполнение слабое. Кровоточивость дёсен. На предплечье два кровоподтёка, ударов не было, вышли сами. Жажда. Озноба нет.

Голос у неё выровнялся, едва началась привычная работа. Диктовала она по пунктам, тем же тоном, каким глворила над любым чужим телом, и только пальцы правой руки всё мяли край передника.

Дверь хлопнула, и в покой вошёл Павел Демьянович. Сюртук старый лекарь набросил поверх ночной рубахи, седые волосы стояли надо лбом, и взгляд его нашёл руку дочери раньше, чем меня.

– Жгут, – сказал он с порога. – Выше локтя, немедля. И кровь пустить из-под жгута, пока отрава не разошлась. Так по всем наставлениям, Всеволод Сергеевич. Я на гадючьих укусах тридцать человек выходил.

– Ни жгута, ни кровопускания, – ответил я.

Старый лекарь задохнулся на вдохе и шагнул ко мне. Я поднял ладонь и заговорил раньше, чем он набрал воздуха для спора.

– Смотрите сами, Павел Демьянович. Кровь у неё уже плохо держится в сосудах. Дёсны текут, кровоподтёки цветут сами по себе. Жгут запрёт отраву в кисти вместе с кровью, и к утру кисть придётся снимать. А пускать кровь той, из которой она и так уходит, я не позволю никому.

И снова те знания, которыми я сам на деле не обладаю. Но они мне пригодятся. Особенно сейчас. Воспользоваться знаниями сидящего во мне лекаря я обязан.

Вновь.

– Тогда рану вскрыть, – подал голос Вениамин от шкафа с инструментом. Лоток он уже держал наготове и глазами просил разрешения. – Вычистить, прижечь ляписом, оттянуть банкой…

– И это нет. Резать там нечего, из раны всё ушло в первый же час. Прибавим ещё одно кровотечение к тем, что уже идут, вот и вся польза от ножа.

Спор я закрыл самым надёжным способом из всех, что знал. Взял из прокипячёных склянок самую малую, уколол ланцетом подушечку её безымянного пальца и нацедил на дно крови примерно на два пальца высотой.

– А это для чего же? – Варвара вытянула шею над журналом.

– Это будет нашими часами, – сказал я и поставил склянку под лампу. – У здорового человека кровь в стекле садится плотным сгустком за десять минут. Наклоняем каждые пять минут и смотрим. Села в срок – значит, дело идёт на лад. Стоит жидкой – значит, беда набирает ход. Запиши время, Варвара. Пробу повторяем каждый час, свежей кровью, в чистом стекле.

В прошлой жизни, слышал, это называлось индикатором. Любую беду легче бить, когда у неё появляется шкала.

Лиза смотрела на склянку, и по её лицу я видел, что новый инструмент она уже взяла на вооружение и обратно не отдаст.

– Умно, – нехотя признал Павел Демьянович. – В академии такому не учили.

– В моих книгах было, – соврал я, не моргнув.

Лиза вдруг поднесла левую руку ближе к свету и нахмурилась. Смотрела она на собственное запястье долго, и морщинка у неё на лбу делалась глубже с каждым вдохом.

– Сева, – проговорила она тихо, забыв при отце про «Всеволода Сергеевича». – Отёк идёт неправильно. При укусе он расползается от раны вверх, к плечу, я такое видела десятки раз. А теперь погляди. Плечо час назад было отёкшим, сейчас спадает. Кисть наливается. И нить эта… Она не поднимается по руке. Она стягивается обратно, к точкам.

Я взял её руку и повёл пальцами от локтя вниз. Ткань под кожей и вправду плотнела к кисти, к самым точкам укуса, и тёмная нить на запястье за час не выросла ни на волос. Пожалуй, за этот час она даже осела ниже прежнего.

Всё в этой руке текло сегодня не в ту сторону.

Под нитью, на самом запястье, лежал серебряный браслет с листьями. Я подцепил застёжку ногтем и потянул, но замок не подался, и листья даже не шелохнулись.

– Не снимется, – сказала Лиза, глядя мимо меня. – Я пробовала первым делом, ещё во дворе. Застёжка стоит намертво.

– Ей и положено, – ответил я. – Её закрывала не рука.

Через час в приёмном покое стало тесно от людей и от знаний, и ни одно из этих знаний не работало.

Павел Демьянович сидел у стола и держал дочь за здоровое запястье, отсчитывая пульс по своим часам с крышкой. Варвара выстроила перед собой шеренгу склянок и брала их по одной. Вениамин занял пост у лампы со склянкой очередной пробы. Ярослава привёл Грач, и бывший полоз занял дальний угол, подальше от света. Ярина явилась без зова, через окно, и с подоконника не сошла.

– Проба, – доложил Вениамин и наклонил склянку к свету. Кровь качнулась внутри ровной жидкой волной. – Полчаса стоит. Даже не загустела по краю.

– Быть того не может, – Павел Демьянович тяжело поднялся и наклонил склянку сам, дважды. – Я сотни раз видел гадючьи укусы, Всеволод Сергеевич. От нашей гадюки взрослый человек хворает двое суток и на третьи встаёт. Тяжело хворает, спорить не стану. Но чтобы кровь переставала сворачиваться на третьем часу, такого не бывает и у стариков. Она молодая здоровая женщина. Ей положено лежать в жару и бранить меня за горькие отвары. А она уходит по часам, и я не понимаю, куда.

– Намешано что-то поверх яда, – Варвара говорила, не поднимая головы от склянок. – Я дала всё, что берёт гадючью кровь. Корень бедренца, отвар вероники, свою вытяжку по дедовскому травнику. Хоть бы одно зацепилось. И ещё, Всеволод Сергеевич. Я рану пробовала оттяжной лепёшкой, по всем правилам. У яда всегда есть вкус, горечь такая, железистая, её ни с чем не спутаешь. А тут вкуса нет. Пустая рана.

Ярослав шевельнулся в своём углу и подался вперёд из тени. Говорил он медленно, с усилием проталкивая каждое слово через горло, которому человеческая речь до сих пор порой давалась с трудом.

– Яда мало, – сказал он. – Совсем мало. Столько… детёныш даёт. Два дня хворать. Не смерть.

– Ты уверен? – спросил я.

– Я чую, – он повернул голову к Лизе, и жёлтые глаза его сузились. – И ещё скажу. Змея так не делает. Змея бьёт и уходит. Эта… держала. Долго держала. Пока всё не отдала.

– Что не отдала? – не выдержал Павел Демьянович. – Яд? Ты же говоришь, яда там на детёныша.

– Не яд, – Ярослав долго подбирал слово и не подобрал. – Другое.

Ярина спрыгнула с подоконника и подошла к столу. Над раной она подержала раскрытую ладонь, не касаясь, и зелёные глаза её остановились.

– В ране пусто, Дубровский, – сказала она. – Я живое слышу через землю и через воздух, ты знаешь. Червя в яблоке слышу, семя под снегом слышу. А тут рана есть, боль есть, а того, что в ней сидит, для меня нет. Для леса нет. Понимай, что хочешь.

Я стоял и складывал их слова в один столбец, по привычке прошлой жизни. Яда почти нет, но больная уходит быстрее любого отравленного. Отрава без вкуса, которой не берёт ни одно противоядие. Отёк течёт к ране вместо того, чтобы уходить от неё. Кровь перестала сворачиваться за какие-то три часа. И в самой ране для всякого живого чутья стоит пустота.

По отдельности каждый из этих пунктов оставался чистой бессмыслицей. Вместе они складывались во что-то, у чего пока не было имени, и это что-то работало быстрее нас.

Лиза начала диктовать очередную строку для журнала и не закончила. Голова её мягко пошла набок, Павел Демьянович подхватил дочь за плечи, и голос его впервые за ночь сорвался. Мы перенесли её на койку у стены, и Варвара насчитала сто двенадцать ударов в минуту.

Глаза она открыла быстро и первым делом спросила, записали ли пульс на провале.

Отца Лизы я отправил сам, и разговор этот вышел коротким.

– Павел Демьянович, в корпусах восемь тяжёлых и одиннадцать сыпных, и старший лекарь там сейчас вы один. Здесь при ней я, близнецы и Ярина. Даю слово: любая перемена, и за вами бегут сразу.

Он посмотрел на меня, потом на дочь, и ночная рубаха под сюртуком поднялась от долгого вдоха. Спорить он не стал, и за это я был ему благодарен. У самой двери старый лекарь остановился и обернулся ко мне.

– Вы что-то видите, Всеволод Сергеевич, – сказал он. – По глазам вижу: вы что-то поняли. Мне не говорите, докладывать будете утром. Просто вытащите её.

Дверь за ним закрылась, и я сел на табурет у койки.

То, что я собирался сделать, я запретил себе ещё в саратовском подвале и с тех пор нарушал запрет один раз, письмом отчитавшись об этом Гладышеву. Второй раз наступил этой ночью, и выбора он мне не оставлял. Я взял ладонь Лизы в свои, закрыл глаза и открыл ту дверь, которую держал запертой на самом дне собственной головы.

Квартирант хлынул в сознание – охотно и жадно, тяжесть залила затылок, и во рту встал привкус стали. Мир перестроился у меня под веками за один удар сердца. Руку я больше не видел, я видел работу, которая в ней шла.

В ране, между двумя точками, сидела капля чужой воли. Она не была ни ядом, ни заразой. Примитивная воля, которую вложили в змею вместо её собственной. Та самая, которой мёртвый хозяин начинял тысячи белых тел. Работа у этой воли была одна, и она её исполняла: забирать живое и нести хозяину. Только хозяин лежал теперь пустой оболочкой на дне подземной реки, нести стало некому, и приказ, не найдя дороги наружу, тянул всё внутрь, в саму рану, час за часом и каплю за каплей.

Лиза всю эту ночь медленно поглощала саму себя.

Я открыл глаза и вернул себе обычное зрение. Дверь в голове я прикрыл, но не запер: работа только начиналась. Близнецы стояли по обе стороны койки, Ярина у окна, и молчание в покое стояло плотное.

– Слушайте, – сказал я. – Объясню один раз и просто, потому что работать будем все. В ране не яд. В ране чужой приказ. Хозяин змей вкладывал в них свою волю, и она эта умеет одно: взять живое и отнести ему. Хозяина больше нет, я сам это видел. Приказ остался, а нести некому. И он тянет всё, что взял, в саму рану, по кругу. Оттого отёк идёт к точкам. Оттого в ране пусто для всякого чутья: воля не живая, ей нечем пахнуть и нечем звучать. И оттого мало яда. Змея её не травила. Она держала Лизу и отдавала ей эту дрянь.

– А кровь? – тихо спросил Вениамин. – Почему кровь не сворачивается?

– Потому что свёртывание стоит дорого, – ответил я. – Кровь сворачивают те же силы тела, что растят и латают. А их всю ночь выпивает рана. Тело платит по чужому счёту и на свой уже не наскребает.

Варвара тем временем не сводила глаз с серебряного браслета.

– А он тогда при чём? Нить ведь к нему тянулась сначала, я записала.

– При том, что он живой, – сказал я. – В нём сидит благословение, и оно… Как бы лучше выразиться… Оно поёт. Приказ пришёл на этот звук первым и присосался к нему раньше, чем к ней. Браслет держит часть тяги на себе всю ночь. Он и есть причина, по которой она ещё разговаривает с нами. И он садится. Ярина, ты его слышишь?

– Слышу, – Ярина наклонила голову набок. – Тонко поёт, на одной ноте. Только нота эта за ночь просела. Утром звенела, теперь гудит.

– Значит, у нас всего два ориентира, – подытожил я. – Проба и нота. Вениамин, твоя склянка. Ярина, твоё ухо. Докладывать каждый час, без вопросов и без догадок, только цифру и звук.

– А лечить? – Вениамин сглотнул. – Чем такое лечат, Всеволод Сергеевич? В шкафу на магические приказы ничего нет.

– Из шкафа ничего и не понадобится, – сказал я. – Вывести приказ нельзя – выводить нечего: он не вещество. Убить нельзя, он не живой. Остаётся третье. Перенаправить его.

Замысел я объяснил одной фразой, пока Варвара с Вениамином носили корзины: рядом с раной положить живую ткань, которая окажется для приказа привлекательнее, и кормить его, пока приказ не переползёт.

Мох взяли тот же, что поднимал Егора Клюева. Сфагнум с северного склона – десять корзин, и к нему зимнюю траву из-под снега у тёплого ключа. Через полчаса левая рука Лизы от пальцев до плеча лежала в зелёном коконе, и в приёмном покое запахло весной, которой в ноябре взяться неоткуда.

Своей силы во мне после подземелья не было ни капли, и я даже не стал искать её на дне. Вместо этого я опустил свободную ладонь на корень, которым живой дом прошивал пол у стены, и попросил. Дом отозвался сразу, тепло пошло через меня в мох ровным током, и я стал тем, чем был всю прошлую неделю у чужих постелей, то есть проводником.

Мох наливался зеленью на глазах, и по кокону пошло ровное тепло. Живое, когда его переполняет, делится с тем, что рядом, а приказ в ране качнулся на этот избыток всем своим слепым нутром.

– Нота пошла вверх, – доложила Ярина через четверть часа. – Звенит почти как утром.

– Пульс девяносто шесть, – Варвара держала пальцы на здоровом запястье. – Было сто двенадцать.

Проба, взятая на исходе часа, села сгустком за двадцать минут. Вениамин показывал склянку всем по очереди, и рука его при этом заметно подрагивала. Лиза спала, и дыхание её выровнялось до глубокого и редкого.

А потом вся эта зелень умерла у меня под руками.

Кокон почернел за считаные минуты от пальцев до плеча и рассыпался под моей ладонью в сухую труху. Приказ выел его до дна и вернулся в рану, и вернулся он злее прежнего: нить на запястье набухла, из-под кокона потянуло сукровицей, и свежая проба простояла жидкой весь отведённый срок.

– Сто двадцать четыре, – Варвара считала вслух, и голос её к концу счёта истончился. – Дёсны опять пошли.

– Нота падает, – Ярина уже стояла у койки. – Ниже, чем была до твоего мха, Дубровский. Он теперь злее ест.

Я смотрел на чёрную труху и пересчитывал сделку. Час покоя мы купили, а заплатили её кровью и новым голодом. В прошлой жизни такую сделку звали скидкой, после которой поставщик поднимает цену вдвое.

– Несите свежий мох, весь, что остался, – сказал я. – И печь растопите. Этот сжечь до последней крошки, сейчас же. Ярина, пойдёшь с ними, отбери самый живой.

Они вышли втроём, дверь закрылась, и в опустевшем покое остались я, спящая Лиза и знакомый холодок по левую руку от койки. Валерьян проявился весь разом, от сапог до бороды, и на этот раз дед не ворчал.

– Вижу, к чему идёт, – сказал он. – Собой кормить будешь.

– Буду, – ответил я вполголоса. – Мох горит слишком быстро. Нужна приманка, которую он не выест за час, и в этой комнате она одна.

– Тогда слушай меня, внучок, и не перебивай, – Валерьян подплыл ближе, и борода его легла на край койки. – Достань второй браслет. Он у тебя в сюртуке, я знаю. Надень. Защёлкнется, признает вас богиня, и тянуть эту дрянь вы станете вдвоём, на два жилых дома. Ладена своих держит, ей положено.

– Не надену, – сказал я.

– Сева…

– Браслеты не снимаются, дед. Лиза сама сегодня пробовала, застёжка стоит намертво. Надену свой, и мы с ней срастёмся насовсем. Сегодня я её вытяну, а дальше что? Меня каждый месяц кто-нибудь травит или кусает. И всё это пойдёт прямиком в неё, потому что мы будем связаны, а разорвать эту связь я уже не смогу. Руками я тянуть могу и руки в любую минуту отниму. Серебро с неё не снимет никто. Я ей такую жизнь не подарю.

Валерьян пожевал губами. Свечение его качнулось и потускнело, и по этому свечению я видел, что довод дошёл до самого дна.

– Про ноту не подумал, – признал он нехотя. – А ведь верно выходит.

– Тянуть я через себя всё равно буду, – сказал я. – Только без готовой дороги и на своих условиях. Дорогу я ей выберу сам и закончу её в печке. А серебро надену, когда она будет в сознании и сможет мне ответить. Подсовывать женщине венчание, пока она без памяти, я не стану ни ради неё, ни ради рода.

– Вот это по-хозяйски, – Валерьян распрямился. – Ладно. Тяни сам. А я постою тут, погляжу, чтоб ты, кран этакий, сам в трубу не утёк.

Дверь открылась, Ярина внесла охапку мха, за ней близнецы с корзинами, и запах палёного из печи пополз по покою. Я размотал остатки чёрной трухи, отряхнул её руку и сел вплотную к койке.

– Теперь так, – сказал я. – Мох кладём рядом, на лавку, наготове. А приманкой буду я. Ладонь к ладони. Во мне живого больше, чем в любой корзине, и выесть меня за час не выйдет. Когда приказ перейдёт на меня целиком, я сведу его в мох, и мох сожжём. Вениамин, твоё дело проба и счёт вслух. Варвара, пульс. Ярина, нота. Начали.

Я накрыл её раненую ладонь своей, кожа к коже, и открыл дверь настежь.

Тяга пришла ко мне не сразу и не вся. Сначала она пробовала меня тонкими ниточками, от точек укуса в мою ладонь, и каждая ниточка отзывалась под кожей холодным волосяным зудом. Затем приказ признал новую добычу подходящей и взялся за меня всерьёз. Из меня потянуло ровно, глубоко, от самого хребта, и в глазах по краям начало темнеть.

И вот на этой тяге проснулся мой квартирант.

Он поднялся со дна весь и разом, и я впервые за все месяцы почувствовал его целиком. Игнатий Карлович не рвался и не толкался. Он лёг в эту тягу, в этот канал из живого в живое – привычно, удобно, всем существом человека, который много лет искал именно такую работу. И по моим рукам растеклось глубокое сытое удовольствие. Принадлежало оно не мне, и было мне оттого неприятно.

– Держу вас обоих, – сказал я вслух, и Вениамин поднял голову от склянки, не поняв, кому это.

Дальше время пошло короткими отрезками, от доклада до доклада.

– Сто восемнадцать, – считала Варвара, не отпуская здорового запястья. – Сто четырнадцать… Сто десять.

– Проба жидкая, – отзывался от лампы Вениамин.

– Нота держится, – говорила Ярина, и голова её висела над самым браслетом.

Тяга шла через меня ровно, я вёл её мимо себя в корень дома, докармливал из него, и приказ понемногу перебирался ко мне, ниточка за ниточкой, точка за точкой.

На исходе часа я заметил движение собственной руки.

Рану я решил не трогать, сказал это вслух отцу и Вениамину и решения с тех пор не менял. А правая моя рука уже лежала на лотке и пальцы держали ланцет. Вениамин вкладывал мне в ладонь чистую ткань, и выходило, что потянулся я к ней раньше, чем попросил.

Рука сделала надрез по краю точек одним коротким движением. Из ранки выступила тёмная бусина, тяга под моей левой ладонью рванулась в этот выход, и переток пошёл вдвое быстрее.

Дальше моя рука положила ланцет на лоток, ровно на своё место, и вернулась к работе, а я остался сидеть с этим движением наедине.

Резать в этом месте было верно, и всякий лекарь на моём месте сделал бы то же самое. Тяга нашла себе выход, нота под ухом у Ярины поползла вверх, работа шла ровно и правильно.

Вот только есть одно «но». Обычный лекарь сначала принимает решение, потом действует. Со мной всё произошло наоборот. Вельский решил раньше меня – и моей рукой сделал разрез.

Приходилось решать. Довериться ему и долечить Лизу…

Или же остановить квартиранта, но потерять шансы на спасение девушки?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю