Текст книги "Друид. В толще воды (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16
И я решил рискнуть. Потерять Елизавету я не могу. Да, с каждым разом Вельский проникает в мой разум всё глубже.
Но с этим я разберусь позже. Сейчас нужно спасать Лизу.
Я закончил начатое, а затем мои мысли прервал голос Ярины.
– Звук повышается! Звенит! Дубровский, звенит чисто!
– Переходит, – выдохнул я. – Мох. На мою правую руку, вплотную.
Варвара навалила мох мне на плечо и руку, я свёл тягу через себя в зелень, и приказ стёк в неё весь, слепо и жадно, со всеми своими ниточками. Мох зашевелился, наливаясь, я сбросил его с руки на лавку одним движением, и Ярина прижала охапку сверху.
– В печь, – сказал я. – Весь. Сейчас же!
Горел он с шипением, сыро и неохотно, и все мы стояли у печной дверцы, пока последняя прядь не рассыпалась углём. Тяги под моей ладонью больше не было, канал стоял пустым. Квартирант поворочался на опустевшем канале, поскрёбся и нехотя осел на дно, и я запер за ним дверь на все засовы, которые у меня оставались.
Но осталось их немного. Меньше, чем когда-либо.
Цена заплачена. Как я и думал.
Утренняя проба села плотным сгустком за семь минут.
Отёк уходил правильно, от кисти вверх и вон, нить выцветала с каждым часом, и к рассвету от неё остался след толщиной с волос. Лиза спала глубоко и ровно, и браслет на её запястье, по слову Ярины, звенел так, что хоть подпевай.
Я сидел на табурете, смотрел на её лицо и держал в памяти косой надрез, сделанный моей рукой, но чужой волей.
Разбираться с этим предстояло уже сегодня, при свете дня.
* * *
Утро пришло серое и деловое, во дворе стоял шум от скрежета лопат по земле.
Егеря сгребали белые тела в кучи от крыльца до самых ворот. Кирсанов ходил вдоль каменной ограды, и по его команде горелых тварей подхватывали вилами, грузили на телегу и везли к дальнему оврагу. Счёт шёл на сотни, и конца этому ему пока не предвиделось.
– Костры выгорели до последнего полена, дрова я уже заказал у старосты, – доложил он, поравнявшись со мной. – Из людей никто не укушен, проверял каждого лично, по рукам и по сапогам. Слава от дверей зала не отходил до рассвета, час назад я его силой отправил спать.
– Данила?
– Очнулся. Слабый, вчерашнего дня почти не помнит, первым делом спросил, чем всё кончилось. Я велел лежать и не вставать без лекарского слова.
– Правильно велел. Пациентов из зала распустили?
– С первым светом, всех по палатам. Ворчали, что спектакль кончился рано, – Кирсанов позволил себе короткую усмешку и тут же согнал её. – Про Елизавету Павловну люди спрашивают, барин. Все спрашивают, до последнего конюха.
– Жива и будет здорова, – сказал я. – Так и передай. Подробности лекарские, им они ни к чему.
У колодца меня перехватил Леонид, ждавший там явно не первую минуту. Теневик выглядел помятым; под глазами залегли обычные, честно заработанные тени. Начал издалека – сначала о погоде, потом о том, что змей в тени оказалось больше, чем он рассчитывал.
– К делу, Леонид, – сказал я.
– К делу так к делу, – он вздохнул. – Барин, а купаленка ваша… Мне бы хоть разок окунуться. После вчерашнего в костях такая ломота, что ни один трактир не берёт.
– Купели стоят сухими, и когда встанет вода, я тебе не скажу, потому что сам не знаю, – ответил я честно. – А скажу другое. Вернётся вода, и ты в очереди первый, перед всеми платными постояльцами. Слово хозяина. Пока же ступай к Варваре, скажешь, что я велел выдать тебе отвар от костной ломоты. Он горький, и это его единственный недостаток.
– Первый в очереди, – повторил Леонид со вкусом. – Вот на этом слове, барин, я и продержусь до вашей воды.
В приёмной я собрал небольшой совет из трёх человек. Павел Демьянович сидел у стола серый после ночи, но спина его стояла прямо. Близнецы держались по обе стороны от него, и по их лицам было видно, что они считали ночь удачной.
– Расклад на ближайшие дни такой, – начал я. – Старший по лекарской части Павел Демьянович, во всём и без исключений. Варвара, за тобой травы, отвары и изолятор с искряницей, к Гордею Лукичу заходить дважды в день. Вениамин, на тебе перевязки, гальваническая по прописи и лист наблюдений по всем тяжёлым. Доклады собирает Сухомлин, ко мне идёт только то, что не терпит до вечера. И главное – Елизавету Павловну не будить, вопросами не тревожить и до моего собственного слова к работе не подпускать. Кто пустит её в корпуса раньше срока, будет объясняться со мной.
– Скорее уж она будет объясняться с нами, – проворчал Павел Демьянович. – Вы мою дочь знаете, Всеволод Сергеевич. Она к обеду попробует встать, а к ужину попробует работать.
– Потому я и оставляю при ней единственного человека в этом доме, который хоть как-то может на неё повлиять, – сказал я. – Вас.
Старый лекарь усмехнулся, и спорить с таким назначением не стал.
* * *
Первый серьёзный разговор догнал меня в коридоре, и принёс его Вениамин.
Он шёл за мной от самой приёмной, отставая на полшага, и молчал так старательно, что я остановился сам.
– Спрашивай. Чего ты меня преследуешь-то?
– Всеволод Сергеевич, я про ночь, – он смотрел мне в подбородок, не выше. – Про ланцет. Вы ведь ткань не просили. И лоток не просили. Я подал, потому что рука ваша уже шла к инструменту, я такое движение у умелых лекарей-хирургов знаю, его ни с чем не спутаешь. А вечером вы при мне запретили резать. Вот я и думаю с тех пор… Я правильно сделал, что подал?
– Правильно, – сказал я. – Надрез вышел к месту, ты сам видел.
– Видел, – он помялся и всё-таки поднял глаза. – Только вы тогда откуда знали, что он поможет? Вечером ведь не знали. Что за ночь поменялось?
Вопрос был лучший из всех, что он задавал мне, и именно поэтому отвечать на него было нечем.
– Поменялось то, что к ночи я увидел болезнь целиком, – сказал я. – Запиши этот случай в свою тетрадь, Вениамин. Только запиши честно, с вечерним запретом вместе. Лекарь, который записывает одни свои победы, учится вдвое медленнее.
Он кивнул и отстал, а я пошёл дальше, унося его вопрос с собой. Что за ночь поменялось, я знал лучше всех в этом доме. Вечером решал я один. К утру решали уже двое.
Второй разговор ждал меня во дворе, у аптечного крыльца. И он оказался куда важнее.
Варвара догнала меня с журналом под мышкой, оглянулась по сторонам и заговорила вполголоса, что с ней случалось нечасто.
– Всеволод Сергеевич, я по записям. Я ночью вела журнал, как вы велели. И вот тут, на четвёртом часу… – она раскрыла журнал, но страницу мне не показала, прикрыла ладонью. – Вы держали её ладонь и сказали тихо, я записала дословно, потому что не поняла. Вы сказали: «Дыши ровно, Аглая. Худшее позади». Я тогда решила, что ослышалась. А потом вы это имя повторили через четверть часа тем же голосом. Аглая. Я не знаю никакой Аглаи, Всеволод Сергеевич. И вычёркивать из журнала без вашего слова не стала.
Двор вокруг был обычный, утренний, с лопатами и телегой у ворот, и холод, который прошёл у меня по хребту, к этому двору отношения не имел.
Я не помнил ни имени, ни фразы, и это напрягало сильнее всего остального.
– Вычеркни, – сказал я ровно. – Ослышаться на четвёртом часу такой ночи немудрено, а чужое имя в лекарском журнале будет смущать всех, кто станет читать его после нас.
– Поняла, – Варвара захлопнула журнал с видимым облегчением. – Я так и подумала, что померещилось. Просто голос у вас тогда был… – она поискала слово и не нашла. – Ну, вычёркиваю.
Она убежала к своим склянкам, а я остался стоять у крыльца и прислушиваться к тому, что творилось у меня в голове. Квартирант лежал на дне тихо, глубоко и очень довольно, и до меня только теперь дошло, что за все месяцы нашего соседства я ни разу не спросил себя, кем Игнатий Карлович Вельский был до своей славы. Я впервые задумался, кого он звал по имени, когда ещё был жив по-настоящему – и по кому из своей прошлой жизни до сих пор носит траур на самом дне чужой головы.
Спрашивать об этом квартиранта я не стал. Вместо этого я поднялся в кабинет.
Профессору Гладышеву я обещал писать о каждом случае, когда даю квартиранту волю, и обещание это выполнял. Сегодняшнее письмо обещало выйти длиннее всех предыдущих. Я сел, придвинул чистый лист, обмакнул перо и вывел первую строку привычной правой рукой, своим почерком делового человека.
Опомнился я только на середине второй строки письма.
По бумаге шёл чужой почерк, ровный и уверенный. Старомодный, с нажимом, с твёрдыми знаками на концах слов и с ятями там, где я их отродясь не ставил. Тот самый почерк, которым моя левая рука писала ответы на профессорском опыте. Только сейчас писала правая, моя рабочая, и писала она этим почерком ровно, привычно и красиво.
Я положил перо на подставку и посидел, глядя на строку.
Гладышев уже всё мне давно пояснил. Думать можно о чём угодно – это не страшно. Страшно, когда начинаешь делать то, чего решил не делать, когда рука пойдёт раньше головы. Заметите такое, велел он, бросайте всё и шлите за мной.
За одну ночь моя рука опередила голову дважды. А такие совпадения я считал.
В прошлой жизни у меня было железное правило на такие случаи. Когда три независимых показателя падают в одну сторону, это уже не случайность, это закономерность, и решения по ней принимают в тот же день, пока она не стала необратимой.
Я достал из потайного отделения стола сложенный вчетверо клочок бумаги. Добыл его для меня Нефёдов ещё по осени, через свою сеть волгинских осведомителей, и передал с оговорками, которых я от коллекционера не ждал.
Имени этого человека Нефёдов не знает и знать не хочет. Ходят к нему редко и не по своей воле. Платы деньгами этот человек не принимает вовсе, и чем берёт, того Нефёдову не сказали даже за перстень.
На клочке умещались три строки дороги и ни слова сверх них. За городскую черту Волгина, по старому тракту до сгоревшей смолокурни, а дальше третий двор, где спрашивают про «хозяина сада» и никого другого.
– Не езди, – сказал Валерьян из угла.
Появился он без обычного своего кряхтения, разом, и висел теперь между шкафом и окном, скрестив руки на груди.
– Подслушивал, – констатировал я.
– Приглядывал, – поправил дед с достоинством. – Сева, послушай старика. Ну выгонишь ты его. А с ним что уйдёт? Лекарская наука твоя, вот эта самая, которой ты нынче ночью девку с того света вернул. Санаторий твой на чём держится? На воде да на знаниях. Вода и так заперта. Останешься без второго и чем лечить будешь, подорожником?
– Санаторий держится на мне, – ответил я. – А я держусь на том, что моя голова принадлежит мне же. Этой ночью в моём доме моя же рука резала, можно сказать, собственную невесту. И разрешения у меня она не спрашивала. Сегодня надрез вышел ко благу. Про завтра мне никто не поручится, и тебе, дед, я в этом деле верю меньше всех, потому что ты в моей голове такой же квартирант, только прописанный.
– Вот и спасибо, внучок, – Валерьян набрал полную грудь несуществующего воздуха. – Вот и вся благодарность роду…
– Род я как раз и берегу, – перебил я. – Род не продолжают чужой головой. Всё, разговор окончен. Присмотри тут за домом, за это буду благодарен без всяких споров.
Дед побурчал ещё, помянул упрямцев рода до седьмого колена и истаял, напоследок хлопнув для выразительности дверцей шкафа изнутри.
Письмо Гладышеву я переписал начисто своей рукой, следя за каждой буквой, и добавил в конец те два слова, которых он ждал от меня с самой осени: «Еду к изгоняющему». Конверт ушёл вниз, к Архипу, с наказом сегодня же отправить его из Волгина.
* * *
Лиза проснулась после полудня, и к её пробуждению я успел собраться в дорогу.
Она полусидела на подушках, левая рука лежала поверх одеяла в свежей повязке, и цвет к её лицу уже возвращался, пока что осторожно, пятнами. Первым делом она посмотрела на моё дорожное пальто.
– Куда? – спросила она вместо приветствия.
– В Волгин, по делам аптеки, – сказал я. – Заодно посмотрю стекло для новых рам и загляну к поставщику. К завтрашнему вечеру вернусь.
Лиза смотрела на меня молча, и взгляд её делался всё более лекарским.
– Сева, – сказала она наконец. – Ты врёшь хуже, чем лечишь. За стеклом посылают Архипа. Аптечные заказы подписываю я, и ни одного я не видела. Что случилось?
Скрывать от неё дальше было бы оскорблением для нас обоих, а рассказать всё означало поднять с постели человека, которому сегодня положено лежать. Я выбрал середину – сказал правду ровно настолько, насколько мог себе позволить.
– Ночью, пока я тебя вытаскивал, я потратил кое-что своё, – сказал я. – Больше, чем собирался. Это поправимо, но поправлять надо у одного человека под Волгином, и тянуть с этим нельзя. Вернусь и расскажу всё, от первого слова до последнего.
Она держала мой взгляд долго, и я видел, что половину недосказанного она достроила сама, по своим, мне неизвестным приметам.
– Кого берёшь с собой?
– Грача и Ярину. Тишь остаётся при доме, и это не обсуждается. Дом сейчас дороже дороги.
– Тогда последнее, – Лиза здоровой рукой разгладила одеяло. – Ты вторые сутки на ногах, и я это знаю лучше всех. Так что будь осторожен и не забывай отдыхать. Даже в дороге. Это распоряжение старшего лекаря. То есть моё. И оно выше любых титулов – у нас так в правилах записано.
– Записано, – согласился я и наклонился к ней.
Поцелуй вышел коротким, в висок, при её отце, который очень кстати и очень громко изучал в этот момент склянки на дальнем столе.
Повозка ждала у крыльца, и лошади уже перебирали ногами. Грач сидел на козлах, Ярина уже устроилась внутри, закинув ноги на противоположную лавку, и по её лицу было ясно, что отговаривать её от поездки поздно.
– Через межу к неведомому человеку один ты не поедешь, – сообщила она вместо объяснений. – Спорь, если время лишнее.
Спорить я не стал, время и вправду было не лишнее. Ворота открылись, Тишь проводила бричку от крыльца до самой ограды и легла поперёк двора, головой к дороге, на страже, которую ей никто не назначал.
Тогда-то я и заметил, как здорово она выросла за последние дни. Василиск мой увеличивался всё быстрее и быстрее. Из неё выйдет отличный страж!
А точнее… Уже вышел!
* * *
К Волгину мы подъехали в ранних сумерках, и дальше дорога пошла по третьим рукам.
Сгоревшую смолокурню за городской чертой Грач отыскал по памяти. В третьем дворе на наш вопрос про хозяина сада долго молчали, потом молча же указали кнутовищем дальше по тракту, на прогал между старыми ветлами. За ними открылся сад, чёрный и голый по ноябрю, а в глубине стоял дом, приземистый, с единственным освещённым окном.
Ярина всю последнюю версту сидела прямо и молчала, и она то и дело втягивала воздух носом.
– Странное тут место, Дубровский, – сказала она наконец. – Сад мёртвый по сезону, а звенит. Тихо звенит, ниже всякого слуха. Я такого не слышала нигде.
Калитка оказалась не заперта и отворилась от одного касания. Мы прошли между чёрных яблонь по расчищенной дорожке, и я поднял руку, чтобы постучать.
У самого крыльца, на перевёрнутом ящике, были сложены игрушки, деревянная лошадка и пара тряпичных кукол, чистые и прибранные, и в этом мёртвом саду они смотрелись страннее всего.
Дверь отворилась раньше, чем костяшки мои коснулись доски.
На пороге стоял человек, сухой и прямой, с лицом, по которому в сумерках невозможно было угадать возраст. Одет он был по-домашнему, в стёганую душегрейку, и от него пахло воском и сухой травой. На меня хозяин даже не посмотрел. Его взгляд прошёл левее моего лица – туда, где за моим плечом никто не стоял. Глаза его потеплели.
– Ну здравствуй, Игнатий. Долго же ты ко мне добирался.
Глава 17
Признаться, сразу же мне захотелось развернуться и уйти.
Шёл я сюда, можно сказать, за исцелением, но уже с порога мне дали понять, что пришёл в ловушку. Человек в душегрейке знал имя моего квартиранта, и непонятно было, откуда и какие у них были договорённости.
– Вижу твоё смущение, – хозяин отступил от двери и повёл рукой внутрь. – Проходи. Я всё расскажу.
Заходить я не спешил, и на то были причины. Могло статься, что приглашали меня в самое логово, из которого больше не выходят, и вежливость хозяина в таких делах не значит ровным счётом ничего.
Я оглянулся на сад за своей спиной. Чёрные яблони стояли рядами до самой ограды, и ближние из них откликнулись на моё внимание охотно, всей кроной до последней голой ветки. В случае чего я дотянусь до них из любого угла этого дома, и они вынесут мне и дверные рамы, и окна вместе с простенками. Да и про собственную восстановленную силу забывать не стоило: за сутки дороги земля наполнила меня почти до краёв. Что мне мог сделать какой-то сухой старик?
Звучало это самонадеянно, поскольку я совершенно не знал, куда иду. Однако и отступить не мог: люди этого ремесла наперечёт. Второго я буду искать не один месяц, если не дольше, и к тому времени может статься поздно. Квартирант к тому сроку получит то, что хотел.
Грача с Яриной я оставил у калитки, коротким словом и без объяснений.
– Внутрь, значит, один пойдёшь, – Ярина покосилась на чёрные ряды яблонь и спорить не стала. – Место звенит, Дубровский. Помни, что мы рядом, за этим забором.
Я кивнул. Их присутствие и в самом деле придавало мне уверенности: в эту ловушку идти было не так страшно. С ними вероятность, что я оттуда выйду, повышается, даже несмотря на мою собственную магию.
Хозяин ждал меня в дверях и на «ты» перешёл первым, будто на правах старого знакомого. Что же, тогда и я не стану разводить церемоний.
– Сперва ответь на один вопрос, – сказал я. – Откуда тебе это известно?
– Всё просто, – усмехнулся он и снова глянул левее моего плеча, тепло сощурившись. – Иди за мной.
– Сперва назовись, – имени мне Нефёдов не передавал, как ни странно.
– Аникеем меня зови, барин. Прозвания у меня давно нет, а имя пока моё. А раз ты и этого не помнишь, значит, я всё-таки оказался прав.
Я и шагнул через порог.
Внутри дом оказался ещё беднее, чем снаружи. Одна горница с печью, стол под единственной лампой да лавки вдоль стен, и всё это выскоблено дочиста, до нищего звона. Аникей прошёл к столу и остановился подле него, глядя на меня.
На столе веером были разложены пять писем.
Я подошёл и узнал печать раньше, чем строчки. Тёмный сургуч с дубовым листом в оттиске, печать рода Дубровских, моя собственная, из ящика моего же стола. Узнал и похолодел, потому что ничего из этого я не помнил совершенно.
– Читай, – сказал Аникей. – Твоя рука писала.
Я сел на лавку и потянулся к крайнему письму.
Буквы в нём были продавлены с такой силой, будто кисть приходилось заставлять писать, и видно было, что руку эту вели, а она упиралась. Игнатий писал, что заперт в теле барина, что дворянин этот занял чужое, и что он, Игнатий Карлович Вельский, желает от захватчика избавиться, то есть от меня.
По спине у меня пробежал знакомый холодок.
– Это первое, – Аникей стоял неподвижно. – Я на него ответил, что справки навёл. Что вы, сударь, умерли давно, тому уже тридцать лет. А стало быть, не дворянин сидит в вас. Это вы сидите в дворянине.
Я взял следующий лист, потом ещё один. Все они были писаны ровным старомодным почерком, с ятями и твёрдыми знаками, тем самым, который я уже видел на листе в собственном кабинете.
В каждом послании Вельский убеждал терпеливо, слой за слоем: прогнать из этого тела нужно именно меня и никого другого. С каждым листом он всё искуснее подбирал доводы.
Во втором письме он давил на закон и совесть: тело занято силой, хозяин его мёртв не по своей воле, и всякий честный человек ремесла обязан вернуть отнятое. Аникей написал в ответ одну строку, которую пересказал мне без бумаги.
– Я ему отписал, что честные люди моего ремесла первым делом спрашивают, кому от возврата станет лучше. Он на это письмо отвечал дольше всего. Дней десять думал.
В третьем письме он ударил уже по другому. Вельский перечислял, кого лечил при жизни: имена с уездами и хвори, от которых отступались губернские доктора. Список шёл на полторы страницы, и составлен он был с умом: половина имён приходилась на волгинские края, на тех, кого здесь помнили.
– На третье я ему ответил, что тороплив он стал не по-лекарски, – Аникей тронул пальцем средний лист. – Человек так не торопится. Живому всегда есть что терять, оттого он и осторожен. А этот подгонял меня в каждой строке.
Четвёртое письмо я дочитывать не стал, хватило первых строк. В нём квартирант писал обо мне: чем я занят, что строю, сколько людей держу и до чего расчётливо веду дела. Выходило у него, что душа во мне холодная и торговая, и тепла от неё этой земле не будет. Написано было до того убедительно, что я бы, пожалуй, и сам поверил, не знай себя изнутри.
Я отложил лист и схватился за голову. Ни приёма ответов, ни отправки собственных писем память моя не сохранила. Ни одной ночи, ни единого конверта, ни поездки Архипа с моим письмом в кармане. Фрагменты переписки были вырезаны из головы чисто, без следа.
– Вижу, Игнатий, не удалась твоя партия, – сказал Аникей, и говорил он не со мной. – Как я и писал тебе в последнем письме. Можешь ты взять власть над рукою. Можешь стереть пару секунд воспоминаний. А больше ты ни на что не способен.
Квартирант откликнулся со дна такой лютой злостью, что у меня свело челюсть и сами собой сжались кулаки. Волна прокатилась по телу и ушла, оставив звон в ушах.
– Он хочет на свободу, – тихо сказал я, разжимая пальцы. – Хочет поменять нас местами.
– Хочет, – согласился Аникей.
– Но свободы он не получит. Тело у нас одно. И оно будет моим по праву.
– По какому праву? – изгоняющий положил передо мной последнее письмо, единственное, до которого я ещё не дотянулся. – Вы ведь обе души пришлые, барин.
Я замер над последним листом на половине вдоха. Потом медленно поднял на изгоняющего взгляд, и далось мне это спокойствие дороже всего разговора.
– Что ты имеешь в виду?
– То и имею, что писано, – он кивнул на лист.
Вельский писал в нём о душе дворянина. О том, что душа эта пришла из чужого мира и заняла чужое место. Сам же он, Вельский, здешний, и он ещё может спасти многих, потому что знания его бесценны и второго такого лекаря земля не родила.
Внутри мне возразить было нечем: по обоим пунктам квартирант писал чистую правду, и с бесценностью знаний я не стал бы спорить даже мысленно.
Вслух я ответил на это совсем иначе.
– Это ложь, – сказал я, и голос мой остался строг и твёрд.
– На что только не пойдёт мертвец ради второй жизни, – Аникей покачал головой. – Даже душу дворянина оскорбил. Я, барин, тоже сперва не поверил. Потому и решил посмотреть на вас лично. И признаюсь: есть у меня способ установить правду.
Соглашаться на проверку в этом доме я не собирался, и о том, кто здесь кого проверяет, стоило вовсе договориться на берегу.
– А если ты тоже солжёшь? – спросил я. – Проверишь, а после станешь сам решать, кто из двоих достоин жить. Так не пойдёт.
Аникей молчал, и в молчании его я дочитал этот дом до конца.
Нищета при ремесле, за которое дерут любые деньги. И выскобленная до звона чистота этой нищеты. Значит, денег он не берёт вовсе, и Нефёдов не ошибся.
Сад в сотню яблонь, выхоженный на мёртвой ноябрьской земле до того, что Ярина слышала его звон с дороги. Значит, всю свою силу этот человек годами льёт в одно место, не себе. И игрушки у крыльца, чистые и прибранные, сложенные заботливой рукой.
Никакая плата этого человека не интересовала вовсе. Ему нужна была магия жизни, чтобы спасти кого-то своего. Либо же знания самого Вельского. Вот он и позволил себе выбирать.
Вот зачем он вступил в переписку с чужой душой и взвешивал двух жильцов в одном теле, примеряясь, который полезнее: лекарь с бесценными знаниями или друид с живой силой. Всю эту переписку он выбирал лекарство.
– Вижу, ко многим лекарям ты обращался, – сказал я. – И бестолку всё. Думаешь, этот мертвец поможет? Нет. И не смотри на все его обещания. Он был достаточно хитёр при жизни, а за тридцать лет после неё хитрости у него только прибыло.
Аникей не ответил, и лицо его стало непроницаемым.
Я поднялся и одёрнул сюртук. Игра эта нравилась мне всё меньше: каким бы ни вышел исход разговора, доверять ритуал человеку, которому мой квартирант промывал разум перепиской, было нельзя. И я пошёл к дверям, не прощаясь.
У самого порога я остановился, резко и сам того не желая, словно пригвоздило.
– До другого изгоняющего, барин, ты не дойдёшь, – сказал Аникей мне в спину. – И сам это знаешь. Считанные недели у тебя. Сам видишь, как ловко тобой управляли, – бумага шелестнула у него в руке. – Письма без твоей памяти. Рука без твоего слова. Дальше всё будет короче.
Знал, потому и зашёл в этот дом вообще, и понимали мы это оба.
Я медленно обернулся к нему всем корпусом.
– В таком случае клятву мне дашь.
Аникей рассмеялся на это, сухо и коротко.
– Клятву, – повторил он, отсмеявшись. – Мне. В моём доме. За работу, которой ты у меня просишь. Лихо ты торгуешься, барин.
– Либо клятва, – продолжил я ровно, – либо не получишь того, ради чего сидишь в этом саду. И в следующий раз я приду не один, а со стражей. Ремесло твоё, сколько я понимаю, тоже незаконно.
– Со стражей, – Аникей склонил голову набок, разглядывая меня. – А с квартирантом своим ты к тому времени куда денешься? Недели у тебя, я сказал. Стража твоя приедет к дому, где живёт один сторож при пустом саде, а ты к той поре будешь смотреть на мир из-за чужого плеча. Плохая у тебя угроза, барин, короткая.
– Плохая, – согласился я. – Потому есть и длинная. Можешь, конечно, сбежать в другую губернию. Начать всё сначала, на пустом месте. А хочешь ли? Сад ты растишь здесь. И игрушки её бережешь пуще цветов и яблонь.
Я подошёл ближе и посмотрел ему в глаза сверху вниз. Намёк он уловил сразу: если он выберет Вельского, сокровище его вовсе до лечения не доживёт.
Тем самым я отрезал ему вообще возможность выбирать.
У Аникея дёрнулся левый глаз, один только раз, и весь гонор ушёл из него разом, стёк, оставив сухого усталого человека в душегрейке.
– Воля твоя, барин, – сказал он. – Дам клятву. Проведу ритуал честно. Но её не трожь.
Трогать кого бы то ни было я и в мыслях не держал с самого начала. Только знать ему об этом было незачем: на переговорах лучше всего работает то, чего ни одна из сторон не ведает достоверно, а именно предел, до которого готов дойти оппонент. Слухи обо мне по губернии ходили разные. Недавно вон дошло, что я одним щелчком пальцев убил монстра, а деревья его обхватили и унесли. Сила, положим, не в щелчке, но городским это строить легенды не мешает, и до этого дома они доходили тоже, судя по его взгляду.
Важному тону, признаться, я в своё время научился у Пушка. Вот кто умел выражать значительность, не имея за душой ничего, кроме хвоста. У меня это так хорошо даже в прошлой жизни не удавалось.
Клятву Аникей принёс тут же, при мне. Он встал посреди горницы, положил правую ладонь на грудь и заговорил старыми словами, от которых по полу потянуло холодом: клянусь ремеслом и садом вести дело честно, ни одну из двух душ наперёд не выбирать и решение отдать самому обряду. С последним словом лампа вспыхнула, принимая сказанное, и холод ушёл в половицы.
Условия остались прежними – теми, о которых договорились в письмах: честный ритуал против моей помощи его саду. Что именно в этом саду нуждается в магии жизни, я уточнять не стал, и он был мне за это молчание благодарен, по глазам видно.
Теперь если бы он самолично выбрал в ритуале Вельского, клятва покарала бы его самого, и знал об этом каждый из нас двоих. Оттого мне стало спокойно, а ему не очень.
Готовился к ритуалу Аникей неспешно и молча. Сдвинул стол к стене, выставил на него лампу, а на свободном полу расчертил угольком широкий круг в две сажени, с петлями по четырём сторонам. Стул он поставил в самую середину этого круга и проверил, не касается ли ножка черты.
– Что бы ты там ни увидел, – сказал он, не оборачиваясь, – с места не рвись. Круг держит обоих, пока цел. Порвёшь, и я за то, что выйдет, уже не отвечаю.
– Понял. Что ещё?
– Больше ничего. Говорить там будешь сам, слушать – тоже. Моё дело здесь, снаружи.
Я кивнул.
– Должен привязать я тебя, – сказал он затем, доставая из-под лавки моток пеньки. – Доверься.
Он усадил меня на стул посреди круга и примотал руки к подлокотникам, а ноги к ножкам, старательно и крепко.
– Ты же понимаешь, что в случае чего это не спасёт, – усмехнулся я. – Как минимум, стул деревянный.
– Это даст мне фору спрятаться, – ответил Аникей без улыбки.
Я усмехнулся ещё раз, уже про себя. В прошлом мире я видел фильмы про изгнание тёмных сущностей с криками и вращением голов. Неужели нечто подобное сейчас будет происходить со мной? Дожил, стало быть, барон, и до такого.
Аникей встал напротив меня, закрыл глаза и запел. Распев пошёл низкий и мерный, на языке, который я узнал со второго слова. Таким письмом были набраны старые заклинания в книгах Валерьяна, и такими же заклинаниями-костылями я сам пользовался в первые месяцы этой жизни, пока не научился обходиться без слов. Знакомый язык в чужих устах звучал иначе: глубже и темнее, с обертонами, от которых дрожало пламя в лампе.
На первой же строке заклинания вспыхнули руны. Они загорелись по всем стенам разом, ярко-синим огнём, ряд над рядом, и на потолке тоже, кругами к матице. Стены эти были расписаны давно и ждали только голоса. Горница налилась синим светом до самых углов, а затем весь этот свет вздохнул и обдал комнату синим ярким пламенем, которое ничуть не грело.
Голос Аникея пошёл по кругу, следом закружилась моя голова, и всё вокруг сделалось ватным и вязким, а пол ушёл у меня из-под ног вместе со стулом.
* * *
Стоял я в черноте, и ноги мои по щиколотку были в воде.
Вода не холодила и не грела, просто держала, ровная и невидимая в темноте. Ни ряби от моих движений, ни отражения звёзд на ней не было, и по этому отсутствию я понял, что стою в месте, где законы моего мира спрашивать бесполезно. Я задрал голову: высоко вверху, невозможно далеко, горели звёзды, все до единой синие, и свет их не доставал до воды.
– Вот мы и оказались вдвоём, – произнёс голос у меня за спиной. – Давно хотел с тобой встретиться.
Я обернулся к говорящему без всякой спешки.
Вельский стоял в пяти шагах, и выглядел он моложе, чем я его себе представлял. Лет сорока на вид, сухой и прямой в спине, с кистями рук, которые я узнал бы из тысячи: узкие ладони и длинные сильные пальцы хирурга. Сюртук на нём сидел ладно, только крой был старый, тридцатилетней давности, из тех времён, когда это тело ещё принадлежало ему.
– Встретились, – согласился я. – Говори, зачем звал.
– Предлагаю договориться, – он шагнул ближе, и вода под ним не шелохнулась. – Мы можем поделить это тело, Всеволод Сергеевич. По-хорошему, по-соседски. Дни тебе, ночи мне, или как условимся. Ты даже не представляешь, как далеко мы способны зайти вдвоём. Мои знания и твои возможности. Я много лет собирал то, чего не знает ни один живой лекарь, а ты владеешь силой, которой не было у меня.




























