Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17

Печь в июне стоит с закрытой вьюшкой. Тяги в ней нет никакой.

Я понял это на долю секунды раньше, чем Капитон, и оттого сразу же отступил, а он этого сделать не успел. Огонь, которому некуда было уйти в трубу, вырвался из топки в комнату, разом, с гулом, и вместе с ним в кабинет ударил дым. Капитон отшатнулся с воплем, закрыв лицо руками, и свеча выпала у него из пальцев.

– Сергей! – крикнул я.

Дверь распахнулась. Сергей влетел в кабинет, не спрашивая меня ни о чём, увидал горящую печь и человека у неё и сделал то, что обещал. Коротко и ловко, крови я не увидел. Капитон даже не понял, откуда взялся пол, на котором он вдруг оказался лицом вниз с заломленной за спину рукой.

– Гришка, воды! Всё, что найдёшь!

Гришка уже гремел в коридоре.

Я сорвал со стола зелёное сукно, скинув с него подсвечник и чернильницу, и ударил им по огню в топке, сбивая пламя. Бумага горит быстро и гаснет быстро, ежели ей не давать воздуху. Я бил сукном, покуда из топки не пошёл вместо пламени густой белый дым, и потом ещё, для верности.

Дым стоял в кабинете такой густой, что резало глаза. Я распахнул окно, и ночной воздух пошёл внутрь, а дым наружу, тяжело, неохотно.

Гришка вбежал с двумя вёдрами, и первое я велел ему лить в топку, а второе поставить и не трогать.

– Всё? – спросил он, тяжело дыша.

– Всё.

Я оглядел кабинет. Опалённое сукно на полу. Мокрая чёрная каша в топке, в которой уже нельзя было разобрать, где мои столбцы, где тетрадь с алебастром, а где бумаги общества, что я недавно отдавал барону. Опрокинутая чернильница. И Капитон под коленом Сергея, который держал его как преступника и не выказывал ни малейшего намерения отпускать.

А в дверях стоял барон.

В халате, со свечой, с саблей в другой руке, которую он, как я догадывался, снял со стены по дороге. За его спиной толпилась вся дворня, и над плечом у него белело лицо Дарьи Гавриловны.

Пётр Кузьмич осмотрел кабинет. Печь. Сукно. Сына на полу с человеком под коленом. Меня у окна.

– Михайло, – сказал он очень тихо, и я предпочёл бы, чтоб он кричал. – В моём доме. Ночью. Пожар, драка, мой сын на полу. Мне ни слова не сказали… Да что тут у вас творится⁈

Дворню он выгнал одним движением руки, и я вздохнул свободнее. Дарья Гавриловна осталась, и он не стал с ней спорить. Она глядела на Капитона так, как, по моему разумению, смотрят на вещь, которая двадцать лет стояла в углу и вдруг оказалась чужой.

Объясняться я стал сразу, потому что откладывать такие разговоры до утра значит проиграть их.

– Не сказали мы вам, Пётр Кузьмич. Это правда. – Я шагнул от окна и встал так, чтобы он видел меня, а не дым. – А теперь послушайте, почему. Этот человек, – я кивнул на Капитона, – подменил вам склянку с наперстянкой. Он вас травил. И приходил в кабинет снова, чтобы подложить в бумаги улику. Я знал это со вчерашнего вечера наверняка и хотел взять его с делом в руках, потому что без дела в руках он бы отперся, а вы бы держали в доме лазутчика ещё год.

– И потому не сказал мне.

– Потому не сказал. – Я выдержал его взгляд. – Вы после отравления встали на ноги три недели тому назад. Я слушаю ваше сердце всякий вечер и знаю ему цену. Ежели бы я сказал вам вчера, что ваш истопник вас травил, вы пошли бы к нему нынче же, сами, с этой вот саблей. И я не знаю, кого бы из вас двоих мне пришлось спасать. Я вас щадил, Пётр Кузьмич. Щадить и обманывать не одно и то же, и разница между ними вот. – Я показал на пол. – Он лежит. Вы стоите.

В кабинете стало тихо. Только Капитон сипел под коленом у Сергея, и с улицы тянуло на меня сыростью.

Барон долго смотрел на меня. Потом на сына. Потом на связанного человека, у которого половина лица была красной и уже пошла пузырями.

– Так это он мне склянку… – проговорил барон, и договаривать не стал. Голос у него сел, и я шагнул к нему прежде, чем понял, что делаю, потому что цвет его лица мне не понравился. Он отмахнулся. – Не лезь. Стою. Всё хорошо! – затем перевёл взгляд на сына. – Сергей. Ты знал?

– Знал с вечера, отец. Михайло позвал меня к двери. – Сергей не поднял головы. – Я бы и без него пошёл, ежели бы знал раньше.

– Ты бы и без него пошёл, – повторил барон. И вдруг опустил саблю остриём в пол и опёрся на неё, как на палку. – Дарья Гавриловна. Велите принести мне вина. И ему, – он мотнул головой в мою сторону, – тоже. А этого… – Он поглядел на Капитона так, что тот перестал сипеть. – Этого в чулан под замок, при свече, чтоб не удавился до утра. Утром разберём.

– Ему лицо надо перевязать, – сказал я. – Сейчас, покуда не поздно.

– Лицо?.. – Барон уставился на меня с изумлением. – Ты его лечить собрался?

– Я лекарь, Пётр Кузьмич. Я перевязываю того, кто обжёгся. А кто он, разберём после, вы верно сказали.

Барон покачал головой, и я не понял, было это осуждение или что-то другое.

– Иди перевязывай, – проговорил он. – Стратег.

Лицо Капитону я перевязал ночью, в чулане, при свече и при Сергее, и это была самая странная перевязка за всю мою здешнюю практику.

Ожог был неглубокий, зато широкий, на полщеки и лоб. Я промыл его холодной водой, долго, покуда Капитон не перестал дёргаться, и наложил чистый холст. Матрёна, присланная с водой, предлагала гусиное сало, как здесь принято, и я отказался так резко, что она обиделась. Сала на ожог не класть, это я знал твёрдо, и объяснять почему было некому и некогда.

Капитон за всю перевязку не сказал ни слова. Только глядел на меня одним глазом из-под холста – так, как смотрят на человека, которого не понимают.

Утром кабинет проветрили, и допрос начался.

Барон сидел в своём кресле, в сюртуке, при полном сознании своих прав хозяина. Сергей стоял у двери. Капитона усадили на табурет посреди комнаты, с перевязанной головой и связанными руками, и я сел напротив, так, как сажусь перед больным, которому предстоит говорить о неприятном.

Вести допрос барон уступил мне. Не сразу и не молча, но уступил.

– Капитон, – начал я. – Долото твоё у нас. Серебро твоё тоже. Склянка, которую ты нёс в мои бумаги, у нас, и лист при ней. Отпираться тебе нечем и незачем. Я не спрашиваю тебя, что ты делал. Это я знаю. Я спрашиваю, кто велел. Отвечай, и давай по порядку, с самого начала.

Капитон молчал.

Не хочет признаваться. Что ж, ладно, на этом я не закончу.

– Ты пойми одно, – продолжал я спокойно. – Тебе платили серебром за то, чтобы ты остался в тени и молчал. Ты в тени уже не стоишь. Молчать тебе платить никто больше не станет. А вот те, кто платил, теперь очень захотят, чтобы ты молчал даром и навсегда. Подумай, кому ты нынче нужнее живой. Им или нам.

Это он понял. Я видел, как что-то изменилось в его перевязанном лице.

– Человек подошёл, – сказал он глухо. – Зимой ещё. У кабака, что на углу. Сказал, что знает, сколько мне платят, и знает, что у меня баба в деревне хворает и деньги нужны.

– Какой человек?

– В сером кафтане. Сухой такой. Лет пятьдесят. Говорит чисто, как приказчик из хорошей лавки. Имени не сказывал, и я не спрашивал.

– Что велел?

– Сперва ничего. Глядеть велел. Кто к барону ходит, о чём говорят за столом, куда вы, барин, ездите и когда. Платил по полтине за раз. – Капитон сглотнул. – Потом велел про шкаф. Где склянка стоит, как заперто. Я сказал. Он через неделю принёс другую склянку и велел подменить.

– Ты знал, что в ней?

– Он сказал, что барин полечится и встанет. – Капитон поглядел на барона и опустил глаз. – Полечится, говорит, и встанет. Я и подумал, что оно так. Я в снадобьях не разумею.

Барон в кресле пошевелился, и Сергей у двери сделал шаг, и я поднял руку, останавливая обоих.

– Дальше.

– Дальше велел шкаф ломать, чтобы на замок подумали. Я сломал. А после, как барин встал, серый сказал, что дело не вышло, и дал мне склянку с бумагой. Велел положить к бумагам лекаря, к тем, что барон у себя держит, и лежать ей там до его слова.

– До какого слова?

– Не знаю. Сказал, придёт срок, он скажет. Сказал ещё… – Капитон помолчал. – Что лекарь скоро в большие люди пойдёт, и надо, чтоб у больших людей нашлось на него что-нибудь.

Я поглядел на барона, и он ответил мне тем же взглядом. Оба мы подумали об одном и том же, и слово «Павловск» никому из нас произносить не понадобилось.

– Когда встречаетесь? – спросил я.

– В воскресенье, после обедни. В трактире у Сенной, где извозчики. Он всегда там сидит, у окна, и я подхожу первый.

Дальше спрашивать мне было нечего. Всё, что знал этот человек, он выложил, и знал он немного, потому что таких людей и берут за то, что они знают немного.

Капитона увели, и мы остались втроём.

– В полицию, – сказал барон. – Нынче же.

– Пётр Кузьмич, дайте мне подумать вслух, а после решайте, дом ваш. – Я встал. – Полиция возьмёт истопника и запишет истопника. Серого она не возьмёт, потому что он не придёт туда, где полиция. А серый это единственная нитка к тем, кто платит. Оборвём её нынче, второй такой не будет.

– И что ты предлагаешь?

– Воскресенье. Трактир у Сенной. Серый сидит у окна и ждёт своего человека. Пусть человек придёт. Только не Капитон, а тот, кто сумеет разглядеть серого, запомнить и проводить до дома. Антон Николаевич Ртищев отставной офицер, и лицом его в трактире не знает никто.

– Ртищев хром, – сказал Сергей от двери.

– Хромой офицер в трактире у извозчиков как раз никого не удивит. А проводить серого можешь ты. Издали.

Сергей и барон переглянулись, и по этому взгляду я понял, что отец и сын в первый раз за долгое время думают одинаково.

– До воскресенья, – сказал барон. – А после, ежели твой серый не явится, истопника в полицию, и не спорь.

– Не буду.

Одно я отметил себе отдельно, когда шёл к себе. Записи мои по эфиру, те, что Виллие велел держать в одном списке, в печь не попали. Они лежали у меня, а не на столе барона, и это единственное, чему я в ту ночь по-настоящему обрадовался.

* * *

Бумаги общества, сгоревшие в печи, оказались единственной потерей, о которой я не пожалел.

Порфирий Саввич, наш стряпчий, держал их в двух списках. Он завёл эту привычку с бумаг о передаче двора, когда возил копии по ведомству, и с тех пор всякий лист у него существовал дважды. Я смеялся над этим поначалу. Теперь не смеялся.

Он привёз мне второй список через два дня и сам вызвался разложить перед бароном всё дело по статьям, потому что Пётр Кузьмич, как компаньон, имел на это право, а спрашивал последний раз ещё в первую зиму.

И вот мы сидели в кабинете, проветренном, с новым сукном на столе, и Порфирий Саввич раскладывал листы, а я говорил.

Стряпчий наш был человек сухой, точный и не любивший слов, где хватало цифры. Он раскладывал листы так, как я раскладываю инструмент перед работой, каждый на своё место, и по одному этому я понимал, что итог внизу ему нравится.

– Первое, Пётр Кузьмич. Соль.

– Хина, – уточнил барон, устраиваясь в кресле. – Говори по-людски.

– Хинная соль. Куб за Рогаткой варит пятую закладку. Выход против старого куба впятеро, я обещал, и он вышел. Соль идёт фунтами, а не унциями. Берут аптеки, кроме Функовой, берёт Мариинская для обозов, взяли два госпиталя. – Я положил перед ним лист. – Вот что она принесла за весну. Больше, чем трубки и градусники за всю прошлую зиму вместе.

Барон поглядел на цифру и поднял брови.

– Это с одного куба?

– С одного. А Виллие ждёт пробную партию для армии. Ежели она пройдёт, куб понадобится второй.

– С ума сойти…

– Второе, – продолжал я. – Трубки. Сила Гордеич режет их дюжинами и с каждой проданной под клеймом наша с вами доля. Третье, градусники Акима Фадеича, те же дюжины, идут по лекарям в Москву и в Ригу. Ваша четверть сверху, Пётр Кузьмич, за эти полгода выросла.

– Четверть… – Барон крякнул с удовольствием. – Загряжский своего рысака давно проел. А градусники всё несут. Дальше.

– Дальше инструмент Шамшева. Зажимы с защёлкой берут госпитали, и берут не по одному. Доход пополам, как уговаривались. Сверху ещё мои собственные инструменты. Пробы коры просели из-за даровых бумаг Функа, врать не стану. Но Виллие велел описать мою пробу для военной фармакопеи, и когда она там встанет, за пробой пойдут к нам, а не к Функу, потому что армия верит книге, а не аптекарю.

– А больные?

– Больные платят. – Я помолчал, потому что это было для меня самым новым. – Круг её превосходительства Хвостовой оказался широк. Дамы везут ко мне кожу, старики сердце, отставные колени. Платят так, что жалованье всем нашим людям на дворе кроется само, без вашего кошелька и без моего.

Порфирий Саввич подвинул барону последний лист.

– Итог за весну и начало лета, Пётр Кузьмич. Внизу.

Барон поглядел на итог, потом на меня и потом опять на итог.

– Михайло, – сказал он медленно. – Ты понимаешь, что твой двор себя окупил?

– Понимаю. Я это посчитал на прошлой неделе и не поверил, оттого и позвал Порфирия Саввича считать заново.

Год назад я считал хину унциями и жил на жалованье лекаря. Полгода назад мы вчетвером сидели над картой города и не знали, с чего двор будет жить первые месяцы. Нынче он жил сам. Это была новая ступень, и я стоял на ней обеими ногами, и ощущение было непривычное, как после долгой болезни, когда впервые встаёшь и не понимаешь, отчего не кружится голова.

– Окупил! – Барон хлопнул по столу. – За несколько месяцев! Я, когда деньги давал, считал так. Пропадут, не жалко, зато Сергею глаз сберегли. Вернутся через пять лет, слава богу. А они через полгода вернулись и ещё несут!

Он поднялся, прошёлся мимо меня по кабинету, остановился у печи и постучал пальцем по холодной дверце.

– А ведь этот, – он кивнул на топку, – вот это самое Капитон и жёг. Понимал, шельма, куда суёт.

– Понимал тот, кто ему платил, – ответил я. – Вот вы сейчас увидали цифру, Пётр Кузьмич, и порадовались. А теперь увидьте её так, как её видят с Гороховой. Полгода назад мы были лекарем с жалованьем и аптекарем. Нынче двор кормит два десятка человек, варит соль, режет инструмент, принимает больных и печатает книгу. И на нас глядят с Гороховой и считают то же самое, только с другим чувством.

Барон перестал стучать по дверце.

– Ты к чему это?

– К тому, что теперь нам есть что терять. И они это знают лучше нас. Потому и лезли в кабинет с долотом, а не в трактир с кулаками. С теми, у кого ничего нет, так не воюют.

В кабинете помолчали. Порфирий Саввич аккуратно складывал листы.

– Что ж, – сказал барон наконец. – Пусть глядят. Я, Михайло, двадцать лет в полку служил и знаю одно. Крепость, в которую лезут с подкопом, а не с приступом, это крепость, которую взять боятся. – Он вернулся в кресло. – Настасья твою тетрадь с алебастром обещалась заново нарисовать, по твоему рассказу. А Штосс твой со столбцами и так всё помнит. Так что не о том горюй.

– Я не горюю, Пётр Кузьмич.

– Вижу, что не горюешь. Вот это меня и тревожит.

* * *

Недели до Павловска прошли у меня так, как проходят, когда ждёшь одного дня, а живёшь всеми остальными.

Дальше разбирались с гипсом.

Ермолаю сняли камень. Шамшев резал повязку своим горбатым ножом при половине слободы, собравшейся у ворот двора, и когда жёлоб раскрылся, плотник поднял руку, согнул, разогнул и сжал кулак. Рука была прямая. Слобода загудела, Мироныч утёр глаза рукавом и сказал, что это от дыма, а Ермолай на следующий же день вышел на леса, и мне пришлось стаскивать его оттуда лично.

За ним я снял повязку кожевникову подмастерью, и тоже прямо. Возчик ходил ещё в камне и жаловался мне на коня.

Человек в сером кафтане не появился.

Ртищев просидел в трактире у Сенной два воскресенья кряду, у окна, с чаем, и оба раза видел только извозчиков. «Серый кафтан» почуял. Люди этого сорта чуют, когда их человек замолкает, и мне оставалось признать, что нитка, на которую я рассчитывал, оборвана с того конца.

Капитона держали в чулане под замком, кормили и меняли повязку. Барон требовал полиции, я просил подождать до возвращения из Павловска, и он уступил, ворча, что я делаю из его дома острог. Что делать с истопником дальше, я и сам решил не сразу. Решил я одно и сказал это себе прямо. После. С этим человеком и с теми, кто за ним стоит, я разберусь после Павловска, потому что в Павловск надо ехать с ясной головой, а не с трактиром у Сенной в затылке.

Веко Сергея доходило. Он разминал рубец утром и вечером, как я велел, и делал это с таким усердием, что я велел убавить, покуда он не стёр себе бровь. Очки он носил уже только на солнце.

Описание пробы ушло Виллие, переписанное набело в трёх списках, потому что одному списку я больше не верил. Тетрадь с алебастром Настя нарисовала заново по моему рассказу, за три вечера, и вышло лучше сгоревшей.

Больные шли. Двор за Рогаткой принимал по десятку в день, и Никитин, оставленный там за старшего на дни моих отлучек, к концу месяца перестал бегать ко мне с каждым случаем и стал бегать через один. Я отметил это себе как лучшую новость лета.

Барон перед отъездом повторил мне свой наказ, тот самый, про Павловск и про троих, что слушают за каждым словом. Я сказал, что помню. Он сказал, что от этого ему не легче.

А потом пришёл день.

Экипажи прислало ведомство, две кареты с гербами на дверцах, и весь дом Бутурлиных высыпал на крыльцо глядеть, как мы в них садимся. Дарья Гавриловна в лиловом, барон в парадном, Сергей в мундире, очки оставлены дома. И Настя.

Настю я увидел на крыльце и на секунду забыл, зачем мы едем. Платье на ней было белое, простое, и в этой простоте было больше работы, чем в иных бальных нарядах с перьями, и я подумал, что Дарья Гавриловна знает своё дело лучше любого портного. Понимает, во что нужно одеть дочь.

Настя поймала мой взгляд. Покраснела – и сразу сделала строгое лицо.

– Садись, Михайло, – буркнул барон. – Насмотришься ещё.

Ехали долго. Две кареты шли одна за другой, наша впереди, а во второй ехали кучер с сундуками и Гришка, которого барон взял с собой на случай, ежели понадобится своя рука, и Гришка от этой чести сделался важным, как камергер.

Царскосельская дорога была суха, и пыль стояла за нами столбом, и с обеих сторон тянулись дачи, поля и опять дачи. Барон молчал. За весь этот год я не видел, чтобы он молчал дольше четверти часа, а тут он молчал верст десять, глядя в окно, и Дарья Гавриловна держала его за руку.

– Пётр Кузьмич, – спросил я наконец. – Вы здоровы?

– Здоров, – ответил он, не оборачиваясь. – Я, Михайло, двадцать лет ждал, что меня туда позовут. Дождался на шестом десятке, и то за твоей спиной. Дай уж помолчать.

Сергей глядел на отца и не улыбался. Настя глядела в окно. Я глядел на свои руки и думал о том, что везу в Павловск лекаря Салтыкова, а лекарь Салтыков – это две головы в одном теле, и какая из них понадобится нынче, я не знал.

К Павловску подъехали на закате.

Дворец открылся из-за поворота разом, весь, жёлтый в вечернем свете, с колоннадой и с куполом, и перед ним, насколько хватало глаз, стояли экипажи. Сотни экипажей. Лакеи в ливреях бегали между ними с фонарями, хоть было ещё светло, и от реки тянуло вечерней сыростью, а из открытых окон дворца шёл гул, ровный и густой, гул нескольких сотен голосов, к которому мне сейчас предстояло прибавить свой.

Настя у окна кареты не дышала. Я взглянул на неё и понял, что для неё этот вечер начался раньше, чем для всех нас, ещё в ту минуту, когда она читала приглашение третьей.

Барон вышел из кареты первым и подал руку жене.

– Ну, – сказал он. – С богом.

Мы пошли к подъезду. Настя шла под руку с Сергеем, я шёл за ними, и ступени были широкие и пологие, и по ним поднимались люди, каких я до сего дня видел только издали или не видел вовсе. Мундиры, ленты, звёзды. Дамы, при взгляде на которых Хвостова со всей своей гостиной делалась провинцией. У дверей, распахнутых настежь, стояли гренадеры.

И тут меня тронули за рукав.

Робек. Михаил Михайлович стоял у самого входа, в парадном, с лентой, спокойный, как всегда, и глядел на меня так, как глядел зимой в коридоре Мариинской, когда собирался сообщить что-то важное и неприятное разом. Его тоже позвали. Иначе и быть не могло, он главный лекарь заведения, которое государыня ставила сама.

– Салтыков, – проговорил он тихо, наклонившись к моему уху, так, что никто из Бутурлиных не услышал. – Два слова, прежде чем войдёте. Там вас ждут. И ждут многие. У каждого к вам свой вопрос, и вопросы у них разные.

Он отпустил мой рукав и отступил с самым безучастным видом, какой умеют делать только главные лекари казённых заведений.

Я обернулся к распахнутым дверям. К свету за ними. На гренадеров, которые не глядели ни на кого.

Меня там ждут. И вопросы у всех разные.

Что ж. К вопросам мне не привыкать. Вся моя жизнь в этом веке была одним долгим ответом на вопросы, которых мне не задавали.

Я поправил перчатку и сделал шаг через порог.

Сейчас будем разбираться.

Но… И повеселиться не помешает!