Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8

Я встал, слишком были напряжены нервы.

– Ася, готовься.

Она кивнула.

[Они бегут за Николаем. На знаке будут двое, потом с отставанием в полсекунды третий, четвертый запоздает секунды на две.]

«Значит ориентируемся на первых двоих, и Семе передай, чтобы он спешил к ним».

Через буквально секунду прозвучала команда:

[Ася, сейчас!]

Ася свела ладони.

С улицы не донеслось ни звука, ни вспышки, ничего такого, что услышал бы человек за стеной. Только лампа на прилавке качнула огнем, и сама Ася шумно выдохнула сквозь зубы.

[Двое замерли, будто статуи. Третий на ногах, сопротивляется. Последний остановился, не понимает в чем дело. Семе передала, он бежит к набережной.]

Я не видел, что там происходит, но Лавка вела мне картину без пауз.

[Он у нас, конечно, силач. Взял четвертого сзади за шиворот и за пояс. Поднял. Размахнулся и швырнул в реку! Третий вывернулся из круга, начинает выходить. Сема подскочил и дал ему в нос! Вытащил из круга, чтобы не мешался. Тот лежит.]

Мои нервы были на пределе. Начал ходить по залу, смотря в пол.

[Двое в круге зафиксированы окончательно. Колдовство сомкнулось. Ася, милая, молодец.]

После упоминания Аси я остановился и посмотрел на неё. Судя по всему, ей стало немного проще держать двоих.

[Николай остановился и смотрит. Идет обратно, милый.]

Через минут десять Николай с Семой уже затаскивали в лавку всех троих. Николай вел третьего, с разбитым носом, держа его руку за спиной полицейским захватом, а Сема тащил двух парализованных Асиным кругом на плечах.

Я запер дверь и опустил штору.

Их положили на пол между двумя стеллажами. Николай связал им руки за спиной шнуром. Я обыскал и выложил на прилавок все опасное. Вышло: два ножа, лом, обмотанный мешковиной, чтобы удар был помягче, кастет, пара удавок, мешок, который, вероятно, они собирались накинуть Николаю на голову. Плюс пятьсот рублей мелкими купюрами. Все это я сложил на поднос и отставил на прилавок, не касаясь руками больше нужного.

– Вот теперь можно позвать стражу, – сказал я. – Сема, сбегай. Скажи, что у нас трое задержанных за преследование и нападение, и что заявляет дворянин.

Сема ушел. Я присел на корточки перед самым молодым из троих. Ему было лет двадцать пять, лицо мокрое, и он смотрел на Асю, а не на меня, потому что Ася подошла и зажгла на ладони огонь и присела рядом.

– Пожалуйста, не надо, – сказал он, как только Ася сняла паралич.

– Тогда быстро говори, – сказал я. – Кто нанял?

– Не знаю. Я правда не знаю, нас Сивый собирал. Он и деньги давал. Сказал: господина взять и подержать до пятницы, а после отпустить, и никакой мокроты.

– Кто такой Сивый?

– Артель у него. По организации… всякого. – Он сглотнул. – Я правда не знаю многого. С заказчиком говорил он один. Я слышал раз, как он сказал нашим: «Деньги из Новограда».

Ася закрыла ладонь. Стало темнее.

– Все? – спросила она.

– Все.

Двое других либо были посмелее, либо, что вероятнее, были такими же исполнителями, так что нового ничего особо не сказали. Стража пришла через четверть часа.

– Кто заявляет? – спросил старший, доставая книжку.

– Ростовцев Николай Дмитриевич. – Николай встал так, чтобы свет падал ему на лицо. – Эти трое шли за мной от моей конторы на Мельничной через полгорода. Благо, мой товарищ Петр Воронов оказался в нужном месте в нужное время и со своими работниками организовал для преследователей ловушку.

Старший посмотрел на поднос, взял лом за конец мешковины и положил обратно.

– Почему не пошли в отделение стражи?

– Вылетело из головы, признаться, – очень натурально соврал Николай. – Про стражу вспомнил Петр, уже когда все было кончено.

Протокол писали на прилавке, долго, с переспросами. Задержанных увели уже в третьем часу ночи.

Ася к тому времени уже ушла спать, Сема проводил ее и вернулся с кастрюлей. Каша выстыла и стала как глина, но поели все, хотя и без особого удовольствия, просто чтобы подкрепить тела.

* * *

Обоз пришел на следующий день точно в назначенные девять утра. Принимать его мы приехали все вчетвером. Двор отделения «Черного Льва» был большой, мощеный, с длинным дощатым навесом вдоль стены.

Обоз втянулся в ворота. Двенадцать повозок. Возчики спешивались и стояли, разминая спины. Впереди шел старший, невысокий мужик лет пятидесяти, в брезенте до пят, с ремешком от шляпы под подбородком.

– Клим, доброе утро, – сказал Николай. – Все в порядке?

– Все идеально, Николай Дмитриевич, доброе утро. – Клим достал из-за пазухи опись в клеенке. – Все ящики целы. Ящик номер сорок один с угла зашибли во время нападения, доска треснула по краю, но внутри все совершенно не повреждено. Кирилла оставили в Заречье в больнице, плечо ему разворотили. Второй, Мишка, едет с нами, ему руку зашили.

– Кирилл будет на полном содержании, пока не встанет на ноги. Михаилу двойную выплату за этот рейс, – не раздумывая произнёс Николай.

– Я ему скажу, – кивнул Клим.

Фома Кузьмич, представитель Боброва, появился под навесом, когда обоз уже начали разгружать, в котелке и с портфелем под мышкой. Он подошел, поздоровался со мной за руку.

– Петр Алексеевич. Как здоровье, как торговля?

– Торговля идет, на здоровье не жалуюсь.

– Ну и отлично. Маркиз велел спросить обязательно и передать ответ дословно. – Он приподнял котелок и только после этого повернулся к повозкам.

– Начнем, – сказал он.

Он считал ящики, идя вдоль борта и трогая пальцем каждую сургучную нашлепку. Николай шел рядом. Ася отошла к грузовым весам и села на них, болтая ногами. Сема остался у ворот, потому что оттуда было видно улицу.

На сорок первом Фома Кузьмич задержался, повернул ящик, осмотрел трещину и записал в блокнот.

– Вскрою этот, – сказал он. – И к нему еще три по своему выбору.

Он выбрал одиннадцатый, пятьдесят восьмой и последний, восемьдесят второй. Гвоздодер ему подал Клим. В сорок первом лежали накопители, переложенные соломой в два слоя, каждый в отдельном гнезде; Фома Кузьмич вынул один, повернул к свету и подал мне.

– Петр Алексеевич, вас не затруднит?

Я взял накопитель, надел перстень: контур ровный, заряд на две трети, ни просадки, ни утечки по шву.

– Полный порядок. Заряд ушел на треть, но это дорога, исправляется часом подключения к генератору.

– Так и запишем.

Остальные три он вскрыл, проверил и потом велел заколотить обратно. Потом достал из портфеля два экземпляра договора.

– Условия те, что в предложении. Вы отлично справились с доставкой, даже несмотря на инцидент в пути, поэтому у маркиза нет причин вам отказывать, Николай Дмитриевич. Если вы сами не передумали, пройдемте в контору, все подпишем.

– Согласен, конечно, – кивнул Николай, стараясь не подавать виду, что до истечения срока пари с Кировым осталось меньше двух часов.

Вернулись они минут через пятнадцать.

– Поздравляю с заключением контракта, – отсалютовал Фома Кузьмич Николаю напоследок котелком, после чего повернулся ко мне. – Петр Алексеевич.

– Фома Кузьмич.

Он кивнул и пошел к своему экипажу.

Николай чуть скомканно поблагодарил меня, а потом побежал в контору связываться с Кировым.

* * *

Пришел он через два дня, к закрытию, дождался, пока выйдет последний покупатель, сел.

– По порядку. Тех преследователей раскололи насчет этого Сивого, артель его накрыли, Сивого поймали и допросили. Доказательства причастности Кирова к нападению у Ольховки теперь есть железные. Но тут же есть нюанс. Насчет Ольховки Киров, собственно, и не отпирался особо, когда я завел про это разговор. Подтвердил, что заказал то нападение на обоз, долго извинялся, божился, что это в последний раз. И в обмен на отказ от обвинений я выбил новые условия слияния фирм, такие, на которые мог бы только слюнки пускать.

– А в чем тогда нюанс?

– Хотя попытка похищения меня оплачена с того же счета, что нападение на обоз, Киров клянется, что так далеко ни за что бы не зашел. С одной стороны ему есть смысл врать, все-таки похищение дворянина – это куда более серьезное обвинение, чем заказ грабежа. Но с другой стороны, он настолько легко признался в первом преступлении, что мне показалось очень странным то, что от второго он настолько активно и даже яростно открещивается. Так что я попросил его рассказать подробнее о том, с чего вдруг его вообще потянуло на такие махинации.

– И?

– Он рассказал, что к нему за неделю до заключения пари пришел человек. Сам, без письма и без рекомендации. Он знал про слияние и именно он предложил идею с пари, а когда узнал, что я собираюсь заключить договор с Бобровым, пришел к Кирову снова с очередной идеей: сорвать поставку в обмен на помощь Кирова в его личных проектах. Киров клянется, что это все и что больше он ничего у того человека не спрашивал.

Я нахмурился.

– Я так понимаю, судя по твоему лицу, этот человек нам не незнаком?

– Ну, мне лично незнаком, – Николай развел руками. – Но вот вам – уже другое дело. Варя мне пересказывала вашу с ним историю, так что я запомнил фамилию. Савельев.

[Милый.]

«Ага».

Савельев держал артефактную лавку и пытался вставлять мне палки в колеса, вероятно, решив, что «Лавка Чудес» угрожает его бизнесу, и кое-что у него даже получилось. Но он торговал подделками и запрещенкой, и я его на этом поймал. Его посадили на несколько лет.

А теперь, выходит, он живет в Новограде и продает далеко не самые легальные услуги. Вот тебе и карьерный рост.

– Я еще не подписал контракт с Кировым, – произнес Николай. – Если хочешь, я могу все-таки выдвинуть против него обвинения, в том числе и за попытку похищения. Савельев этот явно пытался тебя достать через меня, поэтому я считаю, что будет правильнее оставить решение за тобой.

– Слияние ты этим похоронишь, – покачал я головой.

Он пожал плечами.

– Это не конец света. К тому же, как у пострадавшей стороны, у меня будет возможность выкупить по дешевке часть его бизнеса.

– Нет, не надо таким жертвовать ради меня и Савельева. Тем более что он вряд ли найдется в каких-то бумагах и останется только в показаниях Кирова. Если он представляется своим именем, то его должны были выпустить законно, а значит и предъявить ему будет нечего.

– Тогда что?

– Ничего. Подписывай контракт и радуйся. Но присматривай за Кировым повнимательнее. Раз он сыграл нечестно однажды, второй раз будет легче.

– Разумеется, – Николай встал, кивнул. – А Савельев?

– А что «Савельев»? Не поеду же я в Новоград его ловить. Того, что я теперь знаю, что он на свободе, достаточно. Все-таки не у него одного есть связи.

Я проводил Николая до двери, потом вернулся к прилавку.

[А если в следующий раз он решит атаковать более серьезно?]

– Очень может быть. Но к тому времени мы будем готовы.

* * *

Проснулся я от того, что дом наполнился маной.

Просто плотное, ровное движение силы, от которого воздух в спальне отяжелел, как перед грозой. Я сел на кровати.

[Не пугайся, милый. Это Ася.]

«Что с ней?»

[Пятый ранг. Она пошла на прорыв. Сама, по всем правилам. Я слежу.]

Часы показывали второй час ночи. Я накинул халат и вышел в коридор. Дверь Семиной комнаты приоткрылась раньше, чем я успел до нее дойти.

– Петр Алексеевич. – Сема стоял одетый, похоже, и не ложился. – Она предупредила, все в порядке. Я сижу ее сторожу.

– Правильно делаешь.

Мы сели на пол по обе стороны от ее двери. Из комнаты не доносилось ни звука, только мана шла волнами: подъем, потом долгое ровное плато. Каждая новая волна поднималась выше прежней. На особенно крутой, которую почувствовал, похоже, даже Сема, не обладавший ни граммом магии, повернул ко мне голову. Я качнул ладонью: ждем.

Через полчаса Сема не выдержал, наклонился ко мне и спросил одними губами:

– А если что не так пойдет?

– Лада следит, – так же тихо ответил я. – Если что, она успеет сообщить. Сиди.

Он кивнул и больше не спрашивал, только при каждой новой волне упирался ладонями в пол, будто готовился вставать.

Так прошел час, а может, и больше. Потом волны пошли на убыль и стихли. Еще минут десять за дверью стояла тишина. Наконец щелкнул замок.

Ася вышла в наброшенном на плечи платке, бледная, с прилипшими у висков волосами. Но аура ее стала другой: плотнее прежней и глубже.

[Пятый, милый. Чистый, ровный пятый ранг!]

– Ну? – Сема поднялся первым.

– Прорвалась. – Голос у нее был сорванный, но ровный. – Все хорошо. Хотя устала как собака.

– Поздравляю, – сказал я.

Она посмотрела на нас, сидевших под ее дверью, и уголок рта у нее дрогнул.

– Караульные. Идите спать.

– Чаю поставить? – спросил Сема.

– Поставь. И спать.

– Там пирог с капустой остался, – сказал Сема уже из кухни. – Со вчера.

– Неси весь. И потом спать.

А через три дня в дверь Лавки вошла «долгожданная» гостья.

Ася с Семой с утра уехали на склады, пополнять месячный запас: Ася со списком, Сема при подводе. Я стоял за прилавком один, когда звякнул колокольчик. Ману вошедшей я ощутил раньше, чем поднял глаза.

Высокая женщина в черном закрытом платье до пола. Совершенно белые волосы при молодом лице, лет тридцати пяти на вид, красивом и спокойном. Над левой бровью темная родинка. Фонило от нее настолько плотно, что я на секунду забыл как дышать.

Описание я слышал от Аси не раз. Но узнал бы и без описания, по одной этой ауре.

[Милый. Это она.]

«Вижу».

Бежать было некуда и незачем: раз она стояла на моем пороге, значит, знала и адрес, и, вероятно, то, что сегодня я один. Я вышел из-за прилавка.

– Здравствуйте, Аглая.

Глава 9

– Здравствуй, Петр Алексеевич. – Голос у нее оказался низкий и ровный. – Меня, стало быть, здесь ждали?

– Скорее, не удивлен вашим визитом, – спокойно ответил я.

– Разумно. – Она неспешно прошла вдоль полок, скользнула взглядом по товару. – Хорошая лавка. Теплая.

– Присаживайтесь. – Я указал на стул у прилавка. – Разговор, полагаю, не на пять минут.

– Не на пять. – Она села, расправила платье и сложила руки на коленях. – Начнем с простого. Три ночи назад девочка из моего ковена взяла пятый ранг. Такие вещи я чувствую из любого конца страны: ее учили по моим техникам. Я приехала поговорить о ней.

– Говорите.

Она смотрела на меня не мигая.

– Я о тебе наслышана, Петр Воронов. Ты человек умный и на язык ловкий, и хотя я в любом случае увижу тебя насквозь, я не хочу продираться через витиеватости твоих слов. Поэтому со мной ты будешь говорить прямо, и не надо этой притворной вежливости.

– Прямо так прямо. – Я остался стоять у прилавка. – Тогда начну я. Мы с вами не друзья и после всего случившегося не подружимся, так что миндальничать не стану. Зачем вы приехали и что намерены делать?

– Уже лучше. – Она чуть наклонила голову. – Забрать Асю силой я не могу. Пятый ранг вывел ее из ученичества, таковы правила, и я их чту. Но правила не отменяют долга. Я взяла ее младенцем. Кормила, одевала, лечила. С восьми лет она была при мне почти каждый день, и я вложила в нее больше, чем в кого-либо за свою жизнь. А потом она ушла ночью, через окно, не сказав ни слова. Как воровка. Она мне должна, Петр, и я хочу вернуть этот долг.

Воздух в зале с начала разговора сделался плотнее. Ее аура заполняла лавку, как вода заполняет трюм, и дышать приходилось чуть усиленнее обычного.

– Я не буду говорить витиевато, но хочу разобраться, – сказал я. – Вы подобрали сироту и вырастили. Это благодеяние, спорить не буду. Только растили вы ее не в рабыни, а в ученицы. А ученик, Аглая – это не слуга и не имущество. Он берет у мастера знание и расплачивается тем, что несет его дальше. Куда нести, решает сам. В шестнадцать у Аси появились свои желания, и с вашими они не совпали. Такова жизнь. Это не предательство. Это взросление. Все, на что мастер вправе рассчитывать, это благодарность. И вы, замечу, сделали немало, чтобы благодарить вас ей было трудно.

– Благодарность. – Она произнесла слово медленно, будто пробуя его на зуб. – Империя тоже ждет от нас благодарности. За то, что терпит.

– Кстати об этом. – Я оперся о прилавок. – Объясните мне одну вещь, пока мы не сцепились дальше. Колдуны. Лицензии, поручители, косые взгляды на каждом шагу. Чем ваше ремесло так не угодило короне?

– Тем, что нас нельзя просчитать. – В ее голосе впервые прорезалось что-то живое, и это была горечь. Она поднялась со стула и пошла вдоль полок, медленно, трогая пальцем то одну вещь, то другую, и товар под ее пальцем каждый раз чуть слышно звенел. – Это довольно просто, на самом деле. Маг заперт в своем ранге. Маг третьего ранга творит заклинания третьего ранга, и выше ему не прыгнуть. Колдовство берет силу не из человека напрямую, а из ритуала. Из времени, из материала, из места. Дай колдуну месяц подготовки, редкие компоненты и верно выбранную ночь, и он сотворит то, что превышает его ранг на уровень, а то и на два. Колдун седьмого ранга, подготовившийся как следует, может сотворить колдовство на уровне архимага. Колдун восьмого ранга… – она не стала договаривать, но было понятно и так. – Понимаешь, что это значит для людей, которые ведут силе учет?

– Что вы опасны.

– Именно. Но даже это полбеды. Беда в том, – она подняла палец. – Что колдовство работает силами природы. Оно старше магии и изобретательнее. Почти все, что умеет магия, колдовство повторит, но обратное неверно: проклятие магией не наложить и не снять по-настоящему, ты вроде как сам с этим сталкивался. Просто представь, что к сильному колдуну попала табакерка прадеда нынешнего императора. Один ритуал по вещи предка, и проклятие ляжет на всю династию, до последнего младенца в колыбели. Против такого нет щита из магии.

– И корона боится.

– Корона перестраховывается. С седьмого ранга каждый из нас дает смертные клятвы: не вредить Империи и защищать ее от чужих колдунов. Я дала тоже, разумеется, потому что сама не хотела умирать. – Она сказала это ровно, но пальцы на коленях сцепились плотнее. – Нас терпят, Петр. Без нас государству было бы спокойнее, и оно этого не скрывает. Но колдовство вросло в эту землю раньше, чем на ней поставили первый трон, его не выкорчевать. Его теснят. В мои молодые годы теснили мягче, теперь жмут все сильнее с каждым десятилетием. Возможно, когда-нибудь дожмут. Но я в этом сильно сомневаюсь. И последнее, чтобы ты понимал, с кем говоришь. Дела между колдунами корона не разбирает, у нее на это давний негласный порядок. Что бы ни случилось сегодня в этих стенах, спрашивать с меня не станут. Даже за твою смерть.

– Учту, – сказал я. Она вернулась к стулу и села так же неспешно, как вставала. – Тогда продолжим, но у меня будет вопрос немного не по теме. Вы ведь не родились в ковене или колдовство было вашим выбором?

Я спрашивал, зная ответ: после истории с Василисой Ася рассказала мне о ковене и Аглае куда больше прежнего.

– Моим. Я выбрала путь колдовства сама и цену знала вперед. Про клятвы, про поводок, про косые взгляды. Все взвесила и выбрала.

– А вот Ася не выбирала. Она в ковене с рождения. Ей не показали другой жизни, на фоне которой можно было бы выбрать вашу. Корона надела на вас поводок, ничего не дав взамен, и вы носите это как обиду. Я ее слышу в каждом вашем слове. И Ася смотрит на вас ровно теми же глазами. Вот только ее обида честнее вашей, потому что у нее не было выбора. А теперь вы требуете от девочки того, чего сами не согласились дать Империи. Этому есть простое слово, Аглая. Лицемерие.

Аглая молчала. Долго, секунд десять. А потом зал накрыло.

Без жеста, без слова: ее аура просто раскрылась, и воздух лег на плечи всем своим весом. Зазвенели склянки на дальнем стеллаже. С полки у окна сорвалась шкатулка, за ней вторая. Прилавок под моими ладонями мелко задрожал.

[Милый, она давит всерьез, хотя и без конкретных заклинаний, чистой маной.]

«Совладаешь с ней?»

[Нет. Ослабить могу, но ненадолго, чтобы позволить тебе сбежать. Скажи только слово.]

«Погоди. Не вмешивайся».

– Говоришь ты красиво, – сказала Аглая. Голос не изменился ни на полтона. – Но я приехала за своим, и словами это не отменяется.

Сердце стучало реже и тяжелее положенного. Я сделал вдох, другой, по связи с Лавкой потекло знакомое тепло, и гнет отпустил ровно настолько, чтобы говорить не через силу.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда объясните, зачем оно вам, это ваше «свое». Что вы собираетесь с ней делать?

Давление чуть ослабло. Она откинулась на стуле, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло подобие интереса: первый ранг магии выдержал ее нажим и не сполз по прилавку на пол.

– Первый ранг в одиннадцать лет, – сказала она. – Второй в тринадцать. Ты понимаешь, что это за числа? Это огромная редкость в колдовской среде. Я растила из Аси наследницу, преемницу, нового лидера ковена. А потом ее унесло в древние тексты. Красивые, мертвые, бесполезные. К шестнадцати она как стояла на втором ранге, так там и осталась. Я решила, что ошиблась в ней, и перестала тратить на нее время. Возможно, обрубила слишком резко, это была моя ошибка. Потом она сбежала, и я махнула рукой.

– А теперь?

– А теперь она взрослая, и у нее пятый ранг. Каким путем взят, значения не имеет. На всей планете сегодня живы три колдуна восьмого ранга. Из этих троих пятый ранг раньше, чем она, взял лишь один. Один человек из всех живущих, Петр, и она идет с ним ноздря в ноздрю. Такому таланту нельзя дать пропасть в захолустной лавке. Я заберу ее, доучу и поставлю во главе ковена. Она станет величайшей колдуньей этого века. Хочет она этого сегодня или нет, роли не играет: потом поймет и скажет спасибо.

[Не уведет, милый. Через мой порог она ее не уведет, чего бы мне это ни стоило.]

Я ничего не ответил Лавке, потому что смеялся. Смех вышел хриплым, воздух все еще весил больше положенного, но сдержаться я не мог. Аглая свела брови.

– Простите, – сказал я, выдохнув. – Я ждал чего угодно. Мести за штопор. Счета за Василису. Кары за побег, в конце концов. Это я хотя бы понял бы. Но такое… Давайте разложим по порядку, раз уж договорились говорить прямо. Пока Ася жила при вас и ваше слово имело над ней вес, она выбрала книги, а не ранги. Все, что вы делали для ее роста с восьми до шестнадцати не сработало. И вы ее бросили, сами только что сказали: перестали тратить время. Дальше восемь лет вы не делали для нее ничего. Ни письма, ни рубля, ни доброго слова через третьи руки. За эти восемь лет она сама, платя за каждый шаг здоровьем, а однажды едва не жизнью, дошла до пятого ранга. И теперь вы хотите прийти на готовое. Сломать жизнь, которую она построила без вас, и утащить ее туда, где она отказывалась колдовать даже ребенком. Взрослую женщину. Женщину, которая будет драться с вами за каждый прожитый день. И вы всерьез рассчитываете вот этими руками вылепить из нее величайшую колдунью века. – Я посмотрел ей в глаза. – Скажите честно, Аглая. Вам не приходило в голову, что за седьмой ранг вы заплатили умением понимать людей? Василису вы уже доучили по-своему. Я ее видел вблизи. Она спятила. Я думал, что это она такая сама по себе. Но теперь у меня появляется подозрение, что это вы ее до такого довели.

Только что аура была фоном, и вот весь ее вес рухнул на меня одного. Прицельно, в упор, изо всех сил седьмого ранга. Склянки на стеллажах на этот раз даже не звякнули: все, что у нее было, она собрала в один узкий поток и направила в человека у прилавка.

Я успел выдернуть из жилетного кармана перстень и надеть на палец.

Изумрудная Грань взяла на себя часть гнета, перехватила ману у самой кожи и повела мимо. Лавка влила силу, столько, что связь между нами загудела. И все равно седьмой ранг оказался едва выносим.

Я навалился на прилавок обеими руками. Дыхание пришлось брать по глотку, с боем за каждый. В плечах хрустнуло. По краям зрения поплыла темнота, пол качнулся, и я осел на колени, не отпуская прилавка.

[Милый, хватит! Позволь мне ударить! Один раз у меня выйдет, клянусь тебе!]

«Нет. Держи меня. Остальное потом».

[Ты падаешь!..]

«Значит, буду говорить с колен».

– Вот это, – выговорил я, беря воздух между словами, – и есть ответ! То, что вы сейчас делаете. Силой можно заставить человека сделать. Но заставить его кем-то стать силой нельзя. Никакой. Даже вашей.

Давление не ослабло ни на грамм. Я поднял голову. Смотреть на нее снизу вверх было тяжело, но я смотрел.

– Хотите, скажу, что будет дальше? – Пальцы на прилавке побелели, я велел им держать и продолжил. Убьете меня, заберете ее. Выучите. И первое, что она сделает, накопив сил, это придет за вами. За вами и за ковеном. Вы сами объяснили мне: колдун подготовкой перекрывает разницу в рангах. А она гений, это тоже ваши слова. – Вдох. Еще один. – Свяжете клятвами? Вы не вечны, Аглая. Колдовство умирает вместе с колдуном, и клятвы умирают с ним же. Это ваши законы, не мои. Что она сделает с вашим наследием в день, когда вас не станет? – Темнота с краев поползла к середине. – И последнее. Вам не кажется, что сильный лидер во главе ковена и та, что вынуждена слепо подчиняться из страха смерти или кары – это очень разное? Но сильная Ася возьмет ковен и повернет против вашей памяти. А сломанная не удержит его и года!

Она молчала и давила. Пол под коленями стал единственным, что я еще различал ясно. Где-то на границе сознания Лавка кричала мне, что больше не позволит, и я из последнего держал ей короткое «нет».

Давление исчезло.

Разом, целиком. Воздух хлынул в грудь, от него закружилась голова.

[Милый. Милый, ты серый весь. Я тебя грею, слышишь меня?]

«Слышу. Все, Лада. Все».

Я стоял на коленях посреди собственной лавки и дышал.

– У тебя есть предложение лучше моего?

Я поднялся. Не с первого раза: ноги держали неохотно, пришлось помочь себе прилавком. Перстень на пальце остывал.

– Есть, – сказал я. – Не трогать ее. Совсем. Оставьте ей жизнь, которую она построила, и учебу, которую она выбрала, и она продолжит бить ваши рекорды. Потому что это будет нужно для защиты ее новой жизни. – Я перевел дыхание. – И, в конце концов, прекратите играть в обиженку. Корона с вами несправедлива. Правда. Только мир несправедлив вообще со всеми. Императрицу, и ту держит собственный статус: шагу не ступить без протокола и чужих глаз. Чем больше силы, тем короче привязь, из этого правила я исключений не встречал. Людей двигает не справедливость и не обида на ее отсутствие. Людей двигают их желания и их близкие. Отнимите у Аси то и другое, и путь наверх станет вашим желанием, а не ее. В лучшем случае вы вырастите вторую себя. В худшем убьете ее, пальцем не тронув. А хотите вы не этого. Вы сами сказали, чего хотите: чтобы она вас превзошла. Тогда путь у вас один. Отойти в сторону и смотреть.

Аглая сидела неподвижно. Молчание тянулось так долго, что я успел услышать, как на улице проехала подвода.

– Гладко стелешь, – сказала она наконец. – А если весь ее разбег уже кончился? Осядет тут, при муже и огороде, замрет на пятом. Кто мне поручится, что я не получу посредственность?

– Я поручусь. – Слово вышло раньше, чем я успел его взвесить, но забирать его назад я бы не стал. – Предлагаю пари. В каком возрасте тот колдун, о котором вы говорили, взял шестой ранг?

– В двадцать девять.

– Ася возьмет шестой к двадцати восьми. Я вложу в это все, что у меня есть. Возьмет, и вы отступаетесь навсегда, без оговорок и возвратов, ведь моя правда окажется сильнее вашей. Не возьмет, приходите за мной и делайте что сочтете нужным. Прятаться и защищаться не стану.

– Ты понимаешь, что ставишь? – спросила она. – Я не конкурент с соседней улицы, Петр. Судиться будет не с кем.

– Понимаю. Потому и ставлю свою жизнь. Меньшего вы бы не приняли.

Она постояла, глядя на меня сверху вниз, благо роста ей на это хватало.

– Хорошо, я принимаю. Шестой ранг до того дня, когда ей исполнится двадцать восемь. Четыре года без малого.

Я протянул руку. Она посмотрела на мою ладонь с легким удивлением, потом подошла и пожала. Ладонь у нее оказалась сухая и горячая.

– По рукам, – сказал я.

– По рукам. – Она повела рукой, и по спине у меня прошел холод. Но она всего лишь запустила пальцы в рукав платья и потянула наружу книгу, невозможно большую для того пространства, что могло быть в рукаве.

Том в потертой коже, толщиной в две ладони. По тому, как напряглась ее кисть, весил он килограммов десять.

[Пространственный карман, милый. Колдовской, причем. Она и правда не зря считается одной из сильнейших на планете.]

– Чтобы у тебя не было соблазна думать, будто я стану мешать ей ради выигрыша. – Аглая положила том на прилавок. – Здесь все, что я наработала за сто тридцать лет. Ритуалы, выкладки, тупики с пометками, почему это тупик. Мой главный труд, второго экземпляра не существует. Отдашь Асе. Учить я ее собиралась ровно по этой книге, так что считай, что учеба началась. Откуда книга, придумаешь сам: ты явно тот еще выдумщик.

Она пошла к двери. У порога я ее окликнул:

– Не останетесь на чай?

– Вряд ли Ася обрадуется, застав меня за своим столом. – Она взялась за ручку, не оборачиваясь.

– Можете не верить, но это чувство мне знакомо: когда хочешь ребенку лучшего и не замечаешь, где переступил черту. Будь вы для нее тогда сперва матерью и лишь потом наставницей, она не ушла бы через окно. И нам с вами не о чем было бы сегодня говорить, – сказал я.

– Этого мы уже не узнаем.

Я улыбнулся.

– А вот тут вы опять плохо знаете мир. Стать своему ребенку родителем не поздно никогда. Нужно одно: захотеть по-настоящему.

Она обернулась. Смотрела долго, и за это время лицо ее не двинулось ни разу. Потом уголок губ пошел вверх.

– Кажется, я начинаю понимать, отчего пятый ранг она взяла у тебя, а не у меня.

Колокольчик звякнул, и дверь за ней закрылась.

Я убрал том под прилавок, накрыл его мешковиной и сверху поставил ящик с мелочью на разбор. До возвращения Аси с Семой оставалось около часа.

«Лада».

[Да, милый?]

«Об этом разговоре ты не расскажешь никому и никогда. Ни Асе, ни Семе. Что бы ни случилось».

[Но почему? Ты выстоял против седьмого ранга! Ты ее переспорил, милый, ты! Ася имеет право знать, кто за нее сегодня…]

«Нет».

[Почему?]

Я посмотрел на стул, где только что сидела самая опасная гостья в двух моих жизнях.

– Потому что дети не должны знать, что мама с папой ссорятся.

* * *

Через четыре дня после визита Аглаи, чтобы как-то вознаградить себя за произошедшее, я организовал нам очередной отпуск. Вернее, организацией занимался Николай, безмерно благодарный за дело с Кировым, а я, до того отнекивавшийся, решил-таки согласиться.

Он просиял и взялся за дело с размахом: выбрал курорт у залива и заказал места. Состав быстро разросся до куда большего, чем тот, в котором мы ездили в Снегирево. Варя позвала Лару, понятно для чего, и Николай, разумеется, не возражал.

Чтобы не оставлять Азалию грустить, я предложил ей отправиться с нами, уже не став взваливать это на Николая и намереваясь оплатить ей поездку самостоятельно, но, неожиданно, в дело вмешался ее новый молодой человек по имени Лев (с прошлым, несмотря на то, что он успешно прошел наши проверки, Азалия разошлась уже через месяц), и сказал, что, если я не против, то он хочет поехать с нами и билеты Азалии в таком случае возьмет на себя. Я, разумеется, был не против.