Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12

Асин карандаш остановился. Со склада выглянул Сема с ящиком в руках.

– Настоящий? – спросил он с надеждой.

– Сема, не отвлекайся, – не оборачиваясь, сказала Ася.

Сема вздохнул и унес ящик, но дверь склада оставил приоткрытой.

– Привидений не существует, – сказала она, не поднимая головы от ценников.

– Вот и я так всем говорю, – обрадовался Илья Николаевич. – Жене говорю, рабочим говорю. А оно есть.

– Рассказывайте по порядку, – попросил я.

– Зимой я купил участок под дачу, в деревне, час езды от заставы. На участке дом, летний, старой постройки, но крепкий и на удивление аккуратный. Сносить рука не поднялась, решил обойтись ремонтом, чтобы к лету перевезти туда жену с дочерью. Нанял бригаду. И началось.

– Что началось?

– Рабочие оклеили комнаты свежими обоями. Наутро обои лежали на полу. Не порваны, заметьте: сползли целыми полотнищами, будто их и не клеили. Сменили клей, переклеили. То же самое. Настелили новый пол, наутро доски сняты и сложены штабелем у стены. Привез тумбочку взамен старой, к утру она стояла разобранной. Не разломанной, Петр Алексеевич. Разобранной до винтика. Теперь вот взялись перебирать печь, и что ни утро, свежая кладка раскидана по горнице.

– Кирпичи целые?

– Целехонькие. Хоть заново клади.

[Милый, мне уже нравится это привидение. Аккуратное.]

– Когда это началось? С самого начала работ?

– В том и дело, что нет. Пока старое ломали, обдирали, выносили, все было тихо. Началось с обоев, с первой же ночи. И с тех пор каждую ночь, как по расписанию.

– Кто-нибудь ночует в доме?

– Никто. Сторожа не нанимал, деревня тихая, брать там нечего. Рабочие сперва грешили друг на друга, потом на деревенских мальчишек. Я приезжал сам, проверял, сменил бригаду. Новая бригада, те же чудеса. И вот что странно: за все время ничего не пропало и ничего не испорчено.

– В стражу обращались?

– Обращался. Там выслушали и развели руками: колдовство – в ОБЛИК, артефакт – в МОЛОТ, а привидений не бывает, не отнимайте время. В МОЛОТе заявление приняли, но положили в очередь: вреда нет, ущерба нет, ждите. Нанял мага по объявлению. Тот взял три тысячи, походил по комнатам, что-то побормотал и объявил, что место чистое и ничем помочь не может, однако денег вернул только половину. Петр Алексеевич, я человек не суеверный. Но лето на дворе, жена спрашивает, когда переезжаем, дочь уже выпросила у меня качели на старую яблоню, а я им второй месяц вру про нерасторопных мастеров. Съездите, посмотрите. Если это по колдовской части, скажите прямо, я хоть буду знать, в какую дверь стучать.

– Съезжу. Завтра с утра вас устроит?

– Более чем. Сам я, к сожалению, быть не смогу, служба, но бригада предупреждена, прораб все покажет и расскажет. – Он поднялся, надел шляпу. – Дом крайний к лесу, у колодца, мимо не проедете. Про цену даже не спрашиваю: за такое дело сколько скажете, столько и заплачу.

Когда дверь за ним закрылась, Ася отложила карандаш.

– Я не по привидениям, – сразу обозначила она.

– Ты по колдовству, – сказал я. – Вот и проверишь, что его там нет.

Ася фыркнула, но спорить не стала и ушла наверх собирать саквояж.

* * *

Экипаж мы наняли у заставы, сразу после завтрака. День обещал жару, но пока ехалось легко: дорога шла полями, потом перелеском, где возница придержал лошадь, пропуская стадо. Часа не прошло, как потянулась деревня.

Избы вдоль дороги стояли вперемежку: жилая с геранью на окнах, следом брошенная, с провалившимся коньком и крапивой в человеческий рост по двору. У колодца сидели две старухи, проводившие наш экипаж долгим взглядом. Пахло нагретой пылью и сеном.

Я смотрел в окно прямо-таки с ностальгией. Такие села я помнил по другой своей жизни: у бабушки под Новокузнецком в послевоенные годы было точно так же. С крапивой по заброшенным дворам, и так же скрипел журавль у колодца, когда мы, мелкота, бегали к нему пить.

– Тоска какая, – сказала Ася, глядя на завалившийся плетень. – Как тут жить?

– Тихо тут жить. В этом своя романтика, – ответил я.

– Романтика, – повторила Ася и отвернулась к своему окну. – Крапива и два калеки на всю улицу.

За поворотом открылся край деревни, лес за ним и крайний дом у колодца, обставленный лесами. Возница натянул вожжи.

Прораб ждал у ворот. Мужчина лет пятидесяти, плотный, со складным метром в нагрудном кармане. Поздоровался, покосился на Асин саквояж и повел нас через двор, где двое рабочих курили на бревне, а третий, старик с прокуренными усами, сидел поодаль на перевернутом ведре.

– Утром опять, – сказал прораб вместо предисловия. – Вчера до темноты клали печь, шесть рядов подняли. Идите гляньте.

В горнице пахло глиной и свежей стружкой. По всему полу лежали кирпичи вчерашней кладки и на каждом остался ровный сухой след раствора. У стены штабелем стояли снятые половицы, в углу были свернуты рулонами сползшие обои, в мелкий голубой цветочек. Все аккуратно, ничего не разбито.

Я взял кирпич из ближней россыпи и повернул к свету. След раствора лежал ровным слоем, нигде не сорван: кирпич не выламывали и не поддевали, его сняли одним спокойным усилием.

– Дом на ночь запираете?

– Запираем. Замок хозяйский, ключ у меня. Окна изнутри на шпингалетах, утром все целы. Следов никаких: ни на полу, ни под окнами. Я первую неделю сам в пыли дорожки высматривал.

– А инструмент ваш он трогает? Козлы, леса?

– В том и штука, что нет. – Прораб оживился: вопрос ему явно нравился. – Инструмент как лежал, так и лежит. Леса снаружи третью неделю стоят, хоть бы одна жердина сдвинулась. Мусор выносим, назад не возвращается. Старую мебель хозяин велел снести в сарай, стоит там нетронутая. А вот все, что мы делаем нового, к утру исчезает. Как отрезает: наше не тронь, дому не смей.

– Караулить пробовали?

– Пробовали, хотя не в самом доме. Страшно, мало ли что оно сделает. Двое моих вызвались, сидели в сарае, дом заперли, окна на виду. До третьих петухов глаз не смыкали, тихо. Под утро сморило обоих. Проснулись, в доме опять все снято. – Он развел руками. – При людях оно не работает, что ли. Или ждет, пока сморит.

Старик с ведра подал голос со двора, через открытое окно:

– Чего высматривать. Домовой это. Дом чужих не принял, вот и рядит по-своему.

– Помолчи, Митрич, – устало сказал прораб. – Хозяин велел эти разговоры прекратить.

– Хозяин много чего велел, – проворчал старик.

– Люди у меня на нервах, сударь, – вполголоса добавил прораб, отвернувшись от окна. – Двое уже расчет просили, я их уговорил до конца недели остаться.

Рабочие с бревна перебрались к окну и смотрели, как работает Ася, с почтительного расстояния. Когда на ее ладони зажегся огонек, оба вздрогнули.

Обходя горницу, она достала медное блюдце, растерла в нем щепоть полыни, подожгла от своего огонька. Полынь истлела ровно, без единой искры. Ася прошла с блюдцем вдоль стен, задержалась у печи, заглянула в сени.

Потом вынула из-под воротника серебристую нить, подержала на раскрытой ладони посреди горницы. Нить лежала ровно, не шелохнувшись.

– Чисто, – сказала она наконец. – Колдовства тут нет и не было. Это не по моей части.

– И привидений не существует, – напомнил я.

– Не существует, – подтвердила Ася.

Настала моя очередь. Я прошел по комнатам с перстнем, вслушиваясь в камень: стены молчали, пол молчал, печь, и старая кладка, и новая, не отзывались вовсе. Ни в обоях, ни в половицах, ни в дверных косяках не было и следа магической структуры. Для верности я достал камертон и тронул им печную кладку. Камертон остался нем.

[Пусто, милый. В доме ничего нет.]

Значит, что-то я смотрел не так или не там.

– Ну что, сударь, – прораб следил за моим лицом. – Тоже скажете, место чистое?

– Место чистое, – согласился я. – Выйду осмотрюсь снаружи.

Солнце уже забралось высоко, и от лесов на стену дома легла косая клетчатая тень. Я пошел вдоль стены, не торопясь, глядя вниз, туда, где дом встречается с землей. Дом как дом: венцы крепкие, углы рублены чисто, наличники старой работы, но ухоженные. Я обогнул угол, второй, остановился у третьего. Задумался.

Фундамент. Летний домик в четыре окна стоял на каменном фундаменте высотой сантиметров восемьдесят, добротном, из тесаного камня. Под легкую летнюю постройку такого не кладут: дорого и незачем. Такой делают, когда под полом должно быть помещение и высота набирается за счет цоколя.

– Подвал в доме есть? – спросил я прораба, который ходил за мной следом.

– Погреб. Под сенями люк. – Он пожал плечами. – Мы туда заглядывали в первый день, как принимали дом. Пустой, полки да камень. Соленья хранить.

– Покажите.

Люк открылся на тугой пружине, из проема дохнуло холодком и землей. Прораб принес фонарь, зажег, подал мне. Ася спустилась следом за мной, подобрав подол.

Погреб оказался низкий, метра полтора, я стоял в нем согнувшись. Ася за моей спиной подняла над ладонью огонек, и по стенам качнулись две тени, желтая от фонаря и холодная от пламени.

– Уютно тут, – сказала она в спину. – Как в склепе.

Вдоль стен тянулись пустые полки на кованых кронштейнах, пол был выложен плоским серым камнем, плита к плите, с перевязкой швов. Для деревенского погреба работа неожиданно основательная.

На пустые полки я посмотрел с невольным сожалением: у бабушки на таких стояли ряды банок с засолкой и вареньями. Я пошел вдоль стен с перстнем, медленно, плита за плитой. У дальней стены, в углу за полками, перстень отозвался.

Камень фонил. Не рассеянно, как фонит жилье с артефактами, а плотно, будто под плитой горела ровная лампа. Оттого сверху, в доме, и было глухо: вся энергия была собрана в одну точку и заперта в ней.

[Ты нашел, милый! Молодец!]

Я присел на корточки, положил пальцы на плиту и стал читать структуру сквозь камень. Слой за слоем проступал старый плотный узор, свитый кольцами вокруг сердцевины. После того как я пересказал Лавке часть контуров, она, наконец, вынесла вердикт.

[Я такую работу знаю. Это смотритель, милый. Домашний смотритель. Он запоминает дом таким, каким его зафиксировали, и держит эту память. Что побилось, поправит, что сдвинулось, вернет на место. В меру своих сил, конечно.]

Картина сложилась.

– Ася, – позвал я вполголоса. – Иди сюда. Нашелся наш призрак.

Она присела рядом, посмотрела на плиту, на перстень.

– Здесь? Под камнем?

– Под камнем. Артефакт-смотритель, старая бытовая вещь. Его когда-то настроили на этот дом, и он до сих пор держит дом таким, каким запомнил.

– Подожди. – Ася нахмурилась. – Если он чинит дом, почему он не мешал ломать? Они же тут все ободрали до бревен.

– Восстанавливать из ничего он не умеет. А вот новое для него не часть дома, а нарушение. В его памяти обоев нет, значит, эти лишнее, и он их снимает. Пол лишний. Свежая кладка печи лишняя. Он не вредит и не пугает. Он прибирается.

Ася посмотрела на плиту еще раз, долгим взглядом.

– А сюда он как попал? Под деревенский домик?

– А вот этого мы, скорее всего, не узнаем. Вещь явно недешевая, под дачку такие не кладут. Значит, кому-то этот дом был дорог настолько, что он заказал ему вечного сторожа.

– И что ты с ним будешь делать?

– Для начала поговорю с ним на его языке. – Я поднялся, насколько позволял потолок. – А для этого его надо вскрыть.

Наверху я объявил прорабу то, что ему полагалось знать:

– Призраков в доме нет. Под полом погреба замурован старый артефакт. Сейчас вскроем и отключим.

Прораб выдохнул так, что качнулось пламя в фонаре. Двое рабочих, подошедшие к сеням послушать, переглянулись, и молодой украдкой прошептал какой-то наговор. Со двора, от окна, немедленно отозвался Митрич:

– А я что говорил! Домовой! Дом сторожит, чужого не пускает!

Спорить со стариком я не стал: из всех он с самого начала был ближе всех к истине, только слово выбрал не из той науки.

Я сходил к экипажу за своим саквояжем. Рабочие спустили в погреб лом и кирку, и старший, примерившись, поддел крайнюю плиту. Камень пошел неохотно, с сухим скрежетом. Плита оказалась в ладонь толщиной, поднимали ее вдвоем.

Под ней открылась кладка: небольшая ниша, выведенная тем же тесаным камнем, что и фундамент. В нише, на подушке из свинцовых пластин, лежала восьмиугольная бронзовая плита размером с поднос, темная от времени, с узором по кромке. Старший рабочий заглянул через мое плечо.

– Это что ж, он тут все время лежал?

Рабочих я отправил наверх. Остались мы с Асей и фонарь.

Дальше была работа, которую я любил: тонкая и тихая, один на один с чужим мастерством. Я выложил щупы на расстеленный платок, обтер бронзу от каменной пыли и пошел по кромке, узел за узлом.

Ведущий нашелся не сразу: прежний мастер убрал его с угла, где ищут в первую очередь, на середину грани. Я тронул узел щупом, выждал отклик и снял фиксацию, освобождая память смотрителя. Узор по кромке дрогнул и начал гаснуть, кольцо за кольцом, от края к сердцевине.

Когда погасло последнее кольцо, я убрал щупы и посидел еще минуту на корточках, глядя на темную бронзу. Добротная старая вещь, полвека делавшая свое дело. Ломать такую было бы преступлением, да и незачем.

Наверху я распорядился:

– Артефакт исправен и еще может пригодиться хозяину, я ему объясню, что как. С этой ночи можете работать спокойно: клейте, стелите, кладите. Больше ничего сниматься не будет.

– А он не проснется? – Прораб покосился на люк.

– Не проснется, я его отключил.

Прораб пожал мне руку, крепко и с чувством, и пошел к своим отдавать распоряжения. Судя по тому, как забегали рабочие, до темноты они собирались наверстать все упущенное.

* * *

Илья Николаевич явился на следующий день к полудню, еще с порога сняв шляпу.

– Петр Алексеевич, мне прораб прислал записку. Пишет, ночь прошла тихо, обои на стенах остались. Что это было-то?

– Под полом вашего погреба был замурован старый артефакт-смотритель. Он выступал против перепланировки. Я его отключил, теперь ремонту никто не мешает.

Илья Николаевич сел на стул, не дожидаясь приглашения, и с минуту переваривал.

– Это ведь наверняка недешевая штука.

– Очень недешевая. Возможно, сравнимая по стоимости с самим домом. Когда закончите ремонт, я могу приехать и настроить его заново, уже на ваш дом, каким вы его сделаете. Он будет держать его в этом виде: подклеит, подправит, вернет на место сдвинутое.

– А если я потом захочу что-то перестроить?

– Тогда позовете меня снова: фиксацию надо будет снять, дать вам переделать и наложить заново.

– Отлично, – решительно сказал Илья Николаевич. – Сколько я вам должен за все?

Он отсчитал не торгуясь, попрощался, но уже у двери обернулся.

– И вот что, Петр Алексеевич. Как обживемся, приезжайте к нам в гости.

– Приедем, – сказал я с улыбкой.

* * *

Илья пришел утром, через четверть часа после открытия, с папкой под мышкой, и по тому, как он эту папку держал, прижав к груди обеими руками, я понял, что дело нешуточное.

– Петр Алексеевич, я ничего не натворил, – сказал он вместо приветствия.

– Хорошее начало разговора, – заметил я. – Обычно после таких слов выясняется обратное.

– Клянусь. – Он подошел к прилавку и положил передо мной казенный лист. – Но мне вчера в институте вручили. Вызов к директору. Мне, дяде Леониду и вам.

Я взял лист. Канцелярия Института имени Веденеева извещала, что директор просит студента Федотова прибыть послезавтра к семи вечера вместе с попечителем и поручителем для важного разговора.

Ни причины, ни намека. Подпись, печать, аккуратный писарский почерк. Поручителем был я, так как платил за его учебу.

Илья смотрел на меня с таким лицом, будто ждал приговора.

– Петр Алексеевич, я правда ничего… Вообще не понимаю, что произошло. Я хожу в институт на дополнительные курсы, но там все гладко. Я думал, может, из-за пластины, но ее давно оформили, все бумаги в порядке. Я всю ночь перебирал, за что могут вызвать нас всех втроем, и не придумал.

[Милый, скажи ребенку, что за провинность, какая потребовала бы и тебя, и Леонида, его бы скорее всего сразу выгнали.]

Лавка была права.

– Не переживай. Когда собирают всех взрослых разом, это значит, что от взрослых что-то нужно. Деньги, подпись или согласие.

– Согласие на что?

– Вот послезавтра и узнаем. – Я вернул ему лист. – Дядя знает?

– Да, конечно. Он тоже спрашивал, что я натворил.

– Семейное единодушие. Ты сегодня все равно должен быть в институте?

– Да.

– Тогда вперед. Спасибо, что сам пришел рассказать.

[Не знаю, что там, милый, но что-то мне подсказывает, что это что-то хорошее.]

– Посмотрим, – ответил я.

Глава 13

Институт имени Веденеева к семи вечера уже стих: коридоры стояли пустые. Дядя Ильи ждал нас у дверей приемной, в парадном пиджаке, который явно доставался из шкафа дважды в год, и с фуражкой в руках.

– Петр Алексеевич. – Леонид крепко пожал мне руку. – Ну что, идем? Я сам не свой, честно вам скажу.

Кабинет директора был просторный, со шкафами до потолка и большим столом. Сам директор, сухой старик с седым ежиком волос и очками на шнурке, поднялся нам навстречу и указал на три стула, расставленные заранее.

– Господа, добрый вечер. Викентий Павлович, директор института. Садитесь и, прошу вас, выдохните: по лицам вижу, что все трое готовились к худшему. Начну с главного.

Он раскрыл лежавшую перед ним папку и вынул лист с гербовой шапкой.

– По порядку. В январе институт проводил ежегодное соревнование: создать оригинальный артефакт с нуля, от идеи до расчета. Федотов, первокурсник, занял третье место по институту с проектом «Злой замо́к». Первые строки в этом списке испокон века занимают выпускные курсы, и третье место первокурсника случилось на моей памяти впервые. Институт, как положено, передал результаты в рекрутское агентство. А две недели назад пришло вот это. – Он повернул лист к нам. – Предложение на имя студента Федотова. От канцелярии князя Милославского, губернатора Новоградской губернии.

Леонид Сергеевич подался вперед и стал читать, шевеля губами. Илья на бумагу не смотрел. Илья смотрел на меня.

– Изложу коротко, – сказал директор. – При князе состоит артефактная служба: экспертиза, городские системы, надзор. Служба предлагает Федотову годичную стажировку. С сентября он переедет в Новоград, в распоряжение службы, на полный учебный год. Содержание казенное, жилье при службе, жалованье стажера. Институт засчитает стажировку за второй курс. По итогам года, если покажет себя, ему предложат место младшего ассистента службы по окончанию учебы уже в новоградском отделении нашего института. Для понимания масштаба: младшими ассистентами становятся наши выпускники годам к двадцати пяти.

– А ему шестнадцать, – тихо сказал Леонид Сергеевич.

– А ему шестнадцать, – согласился директор. – Господа, я обязан спросить мнение попечителя и поручителя, для того вас и звал. Но прежде скажу, – он снял очки и положил их на папку. – От таких предложений не отказываются. Князь Милославский из тех людей, чье внимание довольно рискованно. Я не говорю, что за отказом последует кара: никто не станет мстить первокурснику. Просто есть двери, которые открываются один раз.

– Мы вас услышали, Викентий Павлович, – сказал я. – Спасибо.

Леонид Сергеевич дочитал лист, аккуратно, двумя пальцами, вернул его на середину стола и разгладил ладонью.

– Жилье при службе. Казенное содержание. – Он повернулся к племяннику. – Илюша, ты понимаешь, что тебе предлагают?

Он не договорил и провел ладонью по колену.

– Понимаю, – сказал Илья тихо.

– Илья, – сказал я, – тебя тут трое взрослых готовы слушать. Что ты сам думаешь?

Илья помолчал. Потом повернулся к директору.

– Викентий Павлович, стажировка ровно год?

– Учебный год. С сентября по июнь, – кивнул директор.

– А после нее? Если я не захочу оставаться при службе, смогу я просто вернуться и доучиваться здесь?

Директор ответил не сразу, и по этой заминке я понял ответ раньше слов.

– Технически присяги стажер не дает, формальных обязательств нет. Но на вас потратят год, деньги и людей службы. После этого, если вам предложат место, отказ будет считаться… неблагодарностью. Прецеденты, когда стажера отпускали с миром, мне неизвестны. Скорее всего, вы останетесь при службе.

Илья кивнул. Повернулся ко мне и сказал ровно:

– Тогда я отказываюсь. Петр Алексеевич, я не хочу уходить от вас и от Лавки. То, чему я учусь у вас, мне не даст никакая служба. Я лучше доучусь как учился и буду вашим помощником, если возьмете.

В кабинете стало тихо. Леонид Сергеевич открыл рот и закрыл. Директор надел очки обратно, посмотрел на Илью сквозь них долгим взглядом старого педагога и ничего не сказал, только выровнял папку параллельно краю стола.

Я тоже ответил не сразу. Взял со стола гербовый лист, прочитал сверху донизу, хотя все уже знал со слов директора, и по строчкам не понял ничего: смысл не собирался. Пришлось положить лист и переждать, пока в горле разойдется.

– Илья. Ответь мне на один вопрос, только подумав. Ты не хочешь ехать? Или ты хочешь, но боишься, что после года тебя не отпустят? – спросил я.

Илья думал долго, на совесть, глядя на свои руки.

– Второе, – сказал он наконец. – Я понимаю, что это за возможность. У них библиотека службы, у них материалы, каких я в жизни не видел. Год я бы отработал с радостью и вернулся к вам. Но ведь не отпустят же. Викентий Павлович сам сказал.

– Вот с этим уже можно работать. – Я повернулся к директору. – Викентий Павлович, передайте согласие. С одной оговоркой: прежде чем оно станет окончательным, я съезжу в Новоград и поговорю с людьми князя о том, чтобы после стажировки слово Ильи имело вес. Захочет остаться – останется. Захочет уйти – уйдет, и без обид.

Директор посмотрел на меня поверх очков с новым интересом и с нескрываемым сомнением.

– Петр Алексеевич, я правильно понимаю, что вы намерены торговаться с канцелярией губернатора соседней губернии об условиях, которые там не обсуждают ни с кем?

– Правильно.

– Вы человек, безусловно, уважаемый. Но там, простите великодушно, разговаривают с министрами. Владельца лавки, пусть и наилучшей репутации, могут попросту не принять.

– Могут, – согласился я. – Но вы запросите. Напишите, что поручитель студента Федотова, Воронов Петр Алексеевич, просит о встрече по вопросу условий стажировки. Посмотрим, что ответят.

– Воля ваша. – Директор придвинул к себе чистый лист. – Запрошу завтра же.

* * *

Ответ пришел через четыре дня. Утром посыльный принес в Лавку конверт со штампом института, внутри лежала записка директора: канцелярия князя извещала, что господин Воронов будет принят главой артефактной службы в любой удобный ему день.

Директор приписал внизу: «Не смею спрашивать, но, надеюсь, когда-нибудь вы мне расскажете». Я усмехнулся. Рассказывать пришлось бы про новоградские сосны и про медаль, а эта история была не из тех, которыми можно просто так делиться.

Сборы вышли короткие, а проводы длинные. Ася составила мне список новоградских травных лавок и того, что там нужно закупить оптом, Сема передал родителям гостинец. Варя пришла к вечернему чаю, выслушала план поездки и взяла с меня слово писать каждый день, а с Ильи слово присматривать за мной, что Илью изрядно озадачило.

Накануне отъезда Лавка позвала меня вниз, и на прилавке я нашел маленький латунный кругляш на шнурке, теплый, как нагретая солнцем галька. Выглядел он не так же, но это точно был такой же, как у Аси, Семы и Вари, маячок.

[Для Ильи, милый. Подари ему на удачу. Дорога дальняя, город чужой, а так я хоть буду знать, что с мальчиком все хорошо.]

– Подглядывать будешь?

[Присматривать.]

Дилижанс на Новоград уходил от южной заставы. Летняя дорога оказалась не в пример добрее зимней. Тот же путь, что зимний обоз полз неделю, летом уложился в трое неполных суток. Илья первые полдня смотрел в окно, потом достал тетрадь и до самого Новограда считал что-то свое, изредка задавая мне вопросы, по которым я мог следить за ходом его мысли, как по вешкам.

Гостиницу мы взяли не богато обставленную, но чистую, в двух кварталах от резиденции, и перед ужином прошлись посмотреть на нее снаружи.

Резиденция князя Милославского стояла над рекой, за чугунной оградой с позолоченными пиками: три этажа белого камня, крылья полукругом. Окна в два человеческих роста. Илья остановился у ограды и молчал так долго, что я успел изучить караульного у ворот, потом достал тетрадь, что-то прикинул и убрал обратно.

– Окна считал? – спросил я.

– Расход маны считал. У них весь фасад на артефактной подсветке, вон линзы под карнизом. Такую иллюминацию тянуть каждую ночь… – Он покачал головой и посмотрел на дворец уже без всякого трепета. – Богато живут, Петр Алексеевич.

– Третий по величине город страны, что тут скажешь, – пожал я плечами. – Не передумал идти туда, кстати?

– Не передумал, – сказал Илья.

За ужином в трактире при гостинице он уснул над недоеденной кашей, прямо за столом: три дня дороги и две нервных бессонных из-за переживаний ночи взяли свое. Я разбудил его, отправил наверх и посидел еще, слушая, как за окном шумит чужой город, в котором мне завтра предстояло торговаться за чужое будущее.

Артефактная служба находилась в правом крыле резиденции, с отдельным входом от набережной. Внутри было тихо и тоже богато: наборный паркет и лампы ровного артефактного света, у дверей секретарь, сверивший наши имена с журналом. Нас провели на второй этаж, в кабинет с видом на реку.

Юрий Юрьевич оказался моложе, чем я ждал: лет сорока пяти, сухой, в партикулярном сюртуке без единого знака различия, если не считать княжеского вензеля на булавке. Из-за стола он поднялся, руку пожал коротко и сесть предложил жестом, в котором вежливости было ровно по протоколу.

– Господин Воронов. Илья. – Он сел и сложил руки на столе. – Скажу как есть: вы первый поручитель стажера, которого я принимаю за одиннадцать лет службы. Канцелярия передала вашу просьбу о встрече с пометкой «удовлетворить», что само по себе любопытно. Чем обязан?

– Постараюсь коротко. Служба предложила моему ученику стажировку, и предложение это мы ценим. Но мне бы хотелось, чтобы после года стажировки Илья был волен вернуться в Грозов и заниматься тем, чем сам решит. А не остаться при службе потому, что так заведено.

Юрий Юрьевич посмотрел на меня, потом на Илью, потом снова на меня, и коротко, суховато рассмеялся.

– Господин Воронов, вы приехали за триста километров, чтобы попросить меня выбросить казенные полмиллиона. Стажировка стоит службе примерно столько, с содержанием, наставниками и допусками. Эти деньги возвращаются трудом стажера после. Так это устроено везде, и так это устроено у нас. Другого устройства не бывает.

– Я знаю, как это устроено. Поэтому и приехал лично. Позвольте вопрос. Чем занимается ваша служба?

– Экспертиза артефактов, поступающих в казну и на таможню губернии. Городские артефактные системы: освещение, связь, оборона стен. Расследование артефактных происшествий, совместно с МОЛОТом. Наградные и церемониальные вещи для двора. Надзор за лицензированными артефакторами губернии… – Он перечислял, не заглядывая никуда: список этот он явно произносил сотни раз. – Это пять основных, но есть и более специфичные, конечно.

– А есть такое, в котором место изобретателю? Не мастеру, не эксперту, не надзирателю. Изобретателю, который делает вещи, каких не было.

Юрий Юрьевич помолчал ровно секунду.

– Отдельного отдела разработок у службы нет. Наша задача – благополучие и безопасность губернии, а не опыты. Если вы к тому, что вашему ученику будет у нас скучно, то смею заверить: скучать стажерам не дают.

– Я не к тому. Илья, покажи.

Илья встал, расстегнул ворот и оттянул рубашку, показывая неестественно ровный угол, выступающих из-под кожи на груди.

– Артефакт-пластина, – сказал я. – Задумана, рассчитана и собрана им самостоятельно, еще до института, из списанного лома. Пластина дает носителю с нулевым потенциалом эффект мага второго ранга.

Юрий Юрьевич поднялся из-за стола. Подошел, наклонился, не касаясь, и рассматривал ее долго, изучая явно и маной тоже, а когда выпрямился, вернулся к столу не сразу: постоял у окна, побарабанил пальцами по подоконнику и только потом сел.

– Разрешение на ношение, полагаю, оформлено, – сказал он наконец, и голос у него был уже другой, без протокольной скуки.

– Оформлено через МОЛОТ, с полным досье.

– Так. Понятно. – Юрий Юрьевич снова сложил руки на столе. – Но, господин Воронов, вы сделали только хуже. Вы показали мне нечто настолько феноменальное, и после этого хотите, чтобы я такого стажера отпустил? Да я теперь его из Новограда даже под конвоем не выпущу.

– Вы очень категоричны, – хмыкнул я. – К тому же, я ведь не утверждаю, что Илья от вас уйдет. Я прошу одного: чтобы через год выбор был за ним. Но посадите изобретателя проверять таможенные накладные, и через пять лет у вас будет исправный эксперт вместо великого артефактора. Экспертов вы вырастите сколько угодно и без него. А таких, как он, не растят. Такие рождаются раз на поколение, и единственное, что с ними можно сделать неправильно, это запереть.

– Красиво излагаете. – Юрий Юрьевич откинулся на спинку. – Но у меня, кроме красоты, есть отчетность. Полмиллиона казенных денег, потраченных на стажера, который помахал рукой и уехал. Как я это объясню?

– Никак не придется. Деньги я компенсирую. Все пятьсот тысяч.

Илья повернул голову и посмотрел на меня. Я на него не смотрел.

– Однако. – Юрий Юрьевич взял со стола карандаш и положил на место. – Щедро. Но дело, представьте, не только в деньгах. Есть репутация службы. Если станет известно, что к нам можно прийти, взять год лучшего обучения в губернии и уйти, у меня под дверью выстроится очередь из желающих. Не только у вас есть полмиллиона. А служба не проходной двор.

– Согласен. Проходной двор из нее делать нельзя. – Я выдержал паузу. – Но подумайте вот о чем. Не будет ли служба, которая распознала гения, выучила его и отпустила расти, выглядеть в глазах двора и общественности лучше, чем служба, которая посадила гения на накладные?

– Все упирается в то, с чего вы вообще решили, что он гений? Пластина работа выдающаяся, спору нет. Но выдающихся юношей я видел с десяток, а великим не стал ни один. И еще. Кто поручится, что его дар расцветет не благодаря нашей библиотеке и нашим наставникам, которых вы предлагаете потом поблагодарить ручкой?

Вот теперь разговор пришел туда, куда я его вел с самого начала.

– Никто не поручится, – сказал я. – Поэтому давайте не ручаться, а проверять. Испытание. Вы даете Илье задание, настоящее, на изобретательский дар, а не на прилежание. Справится – Илья проходит стажировку, после нее его никто не держит и, если он решает уйти, я выплачиваю вам полмиллиона. Не справится – я все равно плачу, а Илья остается при службе на общих основаниях, а я больше не вмешиваюсь. В обоих случаях служба при деньгах. А вы получаете то, чего у вас нет: либо доказанного гения с красивой историей, либо сильного стажера.