Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Хозяин Волшебной Лавки. Том 6

Глава 1

Мотылек рванулся вверх, пошел вдоль стены круто вверх, к ряду зарешеченных окон третьего этажа, забирая влево, к третьему окну от угла, и было ясно, что через секунду он найдет щель между прутьями и уйдет внутрь.

– Ко мне, – сказал я негромко и поднял руку.

Мотылек завис, дрожа крыльями, борясь между следом и хозяином, потом нехотя, по дуге, вернулся и сел на ладонь. Крылья он складывал долго, в несколько приемов.

За воротами, в глубине двора, размеренно чавкали по раскисшей земле шаги часового: туда, поворот, обратно. Мы стояли в тени последнего забора, через улицу от ворот, и я смотрел на черный корпус с его тремя рядами решеток.

Где-то далеко, в стороне центра, колокол уронил три удара, и они дошли сюда обмякшие, стертые сырым ночным воздухом.

– Тюрьма, – сказал Сема тихо и передернул плечами, не от холода. – Петр Алексеевич, это что же выходит. Сны ей шлют отсюда?

– Отсюда. – Я убрал мотылька за пазуху, к теплу. – И вот теперь, Сема, ее сны сходятся. Все до единого сна кончались тюрьмой: лес, эшафот, вода, а в конце всегда каменный пол и решетка. Я думал, это угроза. А отправитель каждую ночь ставил под своим письмом обратный адрес.

[Милый, я не вижу какого-то особенного магического фона, однако чтобы дотянуться отсюда через полгорода, нужна вещь редкой силы. В камере. За решеткой. Подумай, откуда у арестанта такая вещь, потому что мне уже сейчас не по себе от ответа.]

– Подумаю, – сказал я. – По дороге. Идем, Сема. Источник найден, а остальное мы сейчас не узнаем никак.

Мы повернули назад.

– А кто ж он ей? – спросил Сема, когда тюрьма скрылась за первым поворотом. – Ну, рыжий этот. Чтобы так, из-за решетки, пять недель подряд. Это явно что-то личное.

– Утром спросим у нее самой. – Я поднял воротник: предутренний холод на обратной дороге пробирал уже до костей. – Сдается мне, Сема, она знает ответ. Даже если сама об этом пока не догадывается.

[Милый, она проснулась. Минуту назад, с криком, села в кровати. Артем подал воду, стакан о зубы стучит, но пьет. Кошмар кончился, нить высохла на моих глазах: опять волосок волоском. Поторопитесь, она спрашивает про тебя.]

– Слышал? – сказал я Семе. – Прибавим шагу. Разговор не будет ждать утра.

Обратная дорога всегда короче, а с такой новостью она показалась и вовсе быстрой.

Хоня проводил нас взглядом с прилавка. Сема пошел ставить чайник, а я поднялся наверх, на свет из приоткрытой двери.

– Чай будет через пять минут, – сказал он. – Ей тоже нести?

– Неси. И хлеба с маслом.

В комнате баронесса сидела в кровати, закутанная в одеяло по самые плечи, и я не сразу узнал ее: волосы, распущенные на ночь, оказались всклокочены, лицо было серым, измятым, и от дневной осанки осталась одна привычка держать подбородок. Перед ней на одеяле лежал пустой стакан, Артем с кувшином наготове занимал свой угол.

– Нашли? – спросила она вместо приветствия. Голос сел, но не дрожал.

– Нашел. – Я взял стул, на котором дежурил полночи, поставил его напротив кровати и сел. – Нить ведет через весь город, на юго-восточную окраину. Она кончается за стеной городской тюрьмы.

– Тюрьмы. – Она повторила слово одними губами, и рука ее поверх одеяла сжалась. – Вот почему… каждый сон…

– Вот почему каждый сон кончается камерой. Да. Окно третье от угла, верхний этаж, крайний ряд решеток. Утром это сверят по спискам за час. Но это не все, баронесса. Давайте я скажу вам то, что сложилось у меня по дороге назад, а вы меня поправите, если я ошибусь. – Я выдержал паузу, давая ей приготовиться. – Вспомните вашего рыжего. Рубаха без ворота, серая, в пятнах. Штаны с чужой ноги. Зарос, грязен, ссадины на костяшках, ногти обломаны до мяса. Вы описали мне его вчера как оборванца. А я вам скажу, что это не оборванец. В тюрьмах, насколько я знаю, арестанту одежды не выдают, по крайней мере поначалу: в чем взяли, в том и сидит. Волосы и бороду могут не стричь неделями. Руки сбиваются на работах. Вы пятую неделю видите во сне не бродягу, баронесса. Вы видите заключенного. И шлет он вам сны из той самой тюрьмы, где сидит.

Она смотрела на меня, и я видел, как за ее глазами идет работа: она была измучена, но соображала быстро, этого у нее было не отнять.

– Он мне мстит, – сказала она медленно. – Кто-то сидит там и мстит мне. Но за что?

– Вы ведь деловая женщина. Три фабрики, сотни работников. Вспомните: не случалось ли за последние месяцы, чтобы по вашему делу, по вашей жалобе или вашим свидетельством человек отправился за решетку?

Она вспыхнула ровно так, как я и ждал.

– Как вы смеете. – Одеяло сползло с плеча, она рванула его обратно. – Вы намекаете, что я… что этот… что я сама виновата в том, что меня пятую неделю топят и водят на эшафот⁈

– Я не намекаю и не говорю, что вы в чем-то виноваты. Я просто спрашиваю.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но затем я увидел, как кровь отливает у нее от лица. Артем в углу подался вперед с кувшином, но она остановила его коротким движением руки.

– Было, – сказала она совсем другим голосом, тихим и ровным. – Осенью. У меня на второй фабрике вскрылась недостача: из бюджета на закупку сукна утекали деньги, не месяц и не два. Счетная проверка указала на одного человека из конторы, из административных. Улики были железные: бумаги с его подписью, накладные. Я не стала разбираться, передала дело адвокатам и велела наказать так, чтобы другим было неповадно. Был суд. Его осудили. Кажется… кажется, шесть лет.

– Как его звали?

– Фокин. – Она выговорила фамилию с усилием, как поднимают тяжелое. – Имени не помню. Я его и в лицо не видела. Может, максимум мельком на производстве, когда обходила контору.

– Тогда вот ваше первое дело, – сказал я. – Узнайте, как выглядит Фокин. Запросите его дело, там должны быть приметы, или спросите тех, кто работал с ним рядом. Если он окажется рыжим и на голову выше прочих, мы будем знать имя того, кто шлет вам сны.

– Я узнаю. – Она спустила ноги с кровати, и Артем уже стоял рядом с ее платьем через руку. – Сегодня же утром. Артем, собери вещи, мы едем домой, я хочу… – Она усмехнулась криво, без всякого веселья. – Я хотела сказать, что хочу выспаться. Смешно. Досыпать я поеду в собственную кровать, господин Воронов, не обижайтесь: свою казнь я предпочитаю встречать на своей подушке.

Через четверть часа сундук был собран, и я проводил их до крыльца. Уже из экипажа, опустив стекло, баронесса сказала:

– Вы нашли его за одну ночь. Все, кого я нанимала до вас, месяц разводили руками. – Она помолчала. – Я приеду с вознаграждением, как только узнаю про Фокина.

Экипаж тронулся. Я стоял на крыльце, пока он не свернул с набережной, потом вернулся в тепло.

[Знаешь, что самое скверное, милый? Не то, что она его посадила. Самое скверное, что она его не помнит. Человек шесть лет получил, а у нее вообще ни единой мысли не было о нем даже после того как она снова и снова видела во снах тюрьму.]

– Согласен, Лад. Полностью согласен. Иногда безразличие куда хуже жестокости.

* * *

Баронесса вернулась на следующий день, за час до полудня. Я перебирал на верстаке заказ Терентия Павловича, Сема натирал витринное стекло, а Ася, забежавшая с утра за книгой по плетениям, застряла у прилавка и спорила с Хоней о том, положено ли коту лежать на кассовой книге. Хоня держался мнения, что положено.

Экипаж встал у крыльца, Артем распахнул дверь, и по тому, как баронесса взошла на ступени, я понял еще через витрину: с новостями. Пудра и осанка были на месте, но под глазами лежали тени, которые пудра уже не брала.

– Фокин, – сказала она с порога, не садясь. – Леонид Фокин, двадцать шесть лет. Я запросила приметы из дела. Рост без малого два метра, волосы рыжие, худощав. – Она выговорила это, как оглашают приговор. – Это он, господин Воронов. Тот самый.

– Присядьте, баронесса.

Она села на стул для посетителей, не касаясь спинки. Ася с книгой под мышкой отступила к лестнице, но уходить не стала: встала у перил. Артем занял место за плечом хозяйки.

– Значит, все сходится, – продолжала она. – Он сидит в этой вашей тюрьме и каждую ночь топит меня, сжигает заживо и скидывает со скал. Осужденный вор мстит той, кто его осудила. Прелестно. – Она стянула перчатку, палец за пальцем. – Я уже приняла меры.

– Какие меры? – спросил я, уже догадываясь.

– Утром, до того как ехать к вам, я подала жалобу начальнику тюрьмы. Изложила все: что заключенный Фокин располагает неким магическим предметом и с его помощью пятую неделю истязает меня по ночам. Потребовала обыска и строгости. Начальник был чрезвычайно любезен. – Она положила перчатку на колено и разгладила ее ладонью. – Камеру перетряхнут сегодня же, а самого его, как мне обещали, переведут в карцер до выяснения.

– Вы сделали это до того, как приехали ко мне.

– Разумеется. Зачем тянуть? Имя есть, приметы сошлись. – Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на вызов. – Вы находите, что я поспешила?

Хоня на прилавке повернул голову и посмотрел на нее, потом на меня. Я помолчал.

– Я бы не был так уверен, баронесса.

– В чем именно?

– Во всем. В том, что обыск что-то найдет. В том, что карцер что-то прекратит. И в том, что жалоба была хорошей мыслью. – Я выдержал ее взгляд. – К тому же мы пока что не знаем до конца его мотивов.

– Помилуйте. – Она усмехнулась, коротко и холодно. – Вор мстит хозяйке. Вся загадка.

– Вчера утром вы не помнили его в лицо. Сегодня вы знаете всю его душу.

Брови ее поднялись.

– Шесть лет тюрьмы, которые я ему устроила – более чем достаточная причина для мести.

– Сколько он взял?

– Сто тридцать одну тысячу с копейками за полгода, по накладным.

– Деньги нашли?

– Часть. Четырнадцать тысяч у него на квартире. Остальное он не вернул и не признался, что для суда было даже удобнее. Теперь мои кошмары прекратятся и я смогу спать спокойно. Наконец-то.

– Пока не уверен. – Я убрал монокль в карман, поглядев на все еще привязанную к ней нить. – Расплатимся по уговору. Но попрошу вас об одном: если этой ночью что-то переменится в снах, в любую сторону, приезжайте сразу и расскажите как есть, не додумывая.

– Переменится к лучшему, вы хотите сказать.

– В любую сторону, баронесса.

Она уехала недовольная: деньги отдала не торгуясь, но прощание вышло сухим, на пол-оборота головы. Ася спустилась от перил, когда экипаж отъехал, и посмотрела ему вслед.

[Она заплатила за работу и тут же все испортила. Хорошо, что мы ее больше не увидим.]

«Посмотрим. Если я прав насчет карцера, она вернется».

* * *

Она вернулась через день, в сумерках, когда фонарь над крыльцом уже горел, а Сема собирался закрывать ставни. Экипаж подлетел к дому так, что кучер осадил лошадей с руганью, и на этот раз в баронессе не осталось ни пудры, ни выдержки.

Она вошла быстро, почти вбежала, Артем едва поспевал следом, и остановилась посреди торгового зала, вцепившись в собственную шаль.

– Стало хуже, – сказала она вместо приветствия. Голос был чужой, тонкий. – Господин Воронов, стало настолько хуже, что я боюсь темноты, как пятилетняя. Этой ночью медведь меня достал. Вы понимаете? Пять недель он гнал меня и не догонял, а этой ночью догнал и рвал, и я чувствовала… – Она задохнулась. – В комнате с водой теперь твари. Они грызут. А палач… палач раньше просто стоял у столба, а теперь он улыбается мне, пока затягивает петлю, и я узнаю в нем себя. Себя, понимаете⁈ И хуже всего то, что я не могла проснуться, даже когда уже пошел пятый по счету кошмар!

– Сядьте. Сема, воды.

Сема уже нес стакан. Она выпила половину, стуча зубами о стекло, и Артем встал у нее за плечом, ближе обычного. Впервые за все визиты он позволил себе жест: положил ладонь на спинку ее стула, но все-таки не на ее плечо.

– Обыск, – сказал я. – Что нашли?

– Ничего! – Она почти выкрикнула это. – Перетряхнули камеру до кирпича, простукали пол, распороли тюфяк. Ничего. Сейчас он в карцере, а мне продолжают сниться ужасы! Начальник тюрьмы разводит руками: предмета нет, заключенный смирный, жалоб на него не имеется. Смирный! – Она поставила стакан так, что он звякнул. – Я хочу, чтобы вы поехали туда. Найдите эту вещь, чем бы она ни была, вы же по этой части. Я заплачу сколько скажете. А его… – Лицо ее пошло пятнами. – Я подниму дело заново. Будут отягчающие. Магическое нападение на дворянку. Я добьюсь, чтобы его… чтобы по всей строгости, до конца.

– До петли, – сказал я.

– Если понадобится!

– Как в вашем сне. Где палач улыбается вашим лицом.

Она осеклась. В зале стало слышно, как Хоня переступил лапами по дереву.

– Теперь послушайте меня, – сказал я. – Сядьте ровно, дышите, и послушайте, потому что я эти два дня думал о вашем деле куда больше, чем вы. Вы говорите: месть. Хорошо. Но, предмет, который дотягивается до вас через полгорода и пять недель держит вас на крючке, это сильная вещь. Очень сильная. Собственно, вы сегодня в этом убедились. Такой вещью вас можно было не гонять вас от медведя, а творить вещи и похуже, чем сегодня. Каждую ночь, с первого дня, до крови и до крика. Вас можно было свести с ума за неделю, и ни один доктор не понял бы в чем дело. – Я говорил ровно, не повышая голоса, и она слушала, бледнея. – А вам пять недель показывали кошмар, которого, по сути, так и не происходит. Погоню, которая не догоняет. Эшафот, где петлю не затягивают. Воду, которая поднимается и не топит. Вам делали страшно, баронесса, и ни разу не сделали больно, по крайней мере, опять же, до сего дня. Тот, у кого в руках эта вещь, сохранял грань и ни разу ее не переходил. Это первое.

– Щадил… – пробормотала она.

– Второе. Каждый сон, какой бы он ни был, кончался одинаково: камерой. Пять недель, каждую ночь. Если бы он хотел вас мучить, зачем не только настолько не кошмарное, уж простите, завершение, так еще и намек на его собственное положение? Ведь, будь вы чуть внимательнее, вполне могли бы вспомнить про этого Фокина и без меня. С другой стороны, что если он хочет вам что-то сказать? В таком случае, на что может намекать человек, который каждую ночь показывает вам тюрьму изнутри? – Я подался вперед. – Он говорит: посмотри, где я. Посмотри, каково здесь. Посмотри, что ты со мной сделала. И третье, самое главное. Вы подали жалобу, его бросили в карцер, и сны в ту же ночь озверели. Не раньше. Ровно в ответ на вашу строгость. Так не отвечает вор, которого прижали. Вор, у которого нашлась бы такая вещь, затих бы и спрятал ее глубже, ему лишний шум не нужен, ему сидеть еще пять с лишним лет. Так кричит человек, с которым поступили несправедливо во второй раз.

– Вы хотите сказать… – Она смотрела на меня во все глаза. – Вы хотите сказать, что он не…

– Я хочу сказать, что все пять недель вам снилась не месть. Вам снилось прошение о пересмотре дела, поданное единственным способом, который у него остался. И пока вы отвечаете на него карцером, оно будет становиться громче.

– Но улики. – Она ухватилась за это, как хватаются за перила. – Накладные с его подписью, бумаги. Мне говорили, дело верное, там нечего было…

– Кто говорил?

– Адвокаты. И… – Она запнулась. – И его непосредственная начальница, заведующая конторой. Она и обнаружила недостачу, она подняла тревогу, она передала бумаги проверке, она же на суде свидетельствовала: рассказала, как давно замечала за ним неаккуратность в отчетах. Очень толковая женщина, десять лет в конторе, я ей потом премию за бдительность…

Она замолчала сама. Мысль доходила до нее медленно, я видел это по лицу.

– Фокин сидит пятый месяц. Если крал он, недостача остановилась в день его ареста. Если недостача продолжается, значит, вор до сих пор ходит по вашей фабрике, получает у вас жалованье и премии, а за него отдувается невиновный. И наймите сыскного, пусть посмотрит на вашу толковую заведующую со стороны: как живет, на что тратит, не пакует ли чемоданы, – сказал я.

Баронесса сидела очень прямо и очень неподвижно. За окнами совсем стемнело, фонарь на крыльце бросал в витрину желтое пятно, и в этом свете было видно, как у нее подрагивает уголок рта. Потом она сказала, тихо и зло, и злость эта была уже не на меня:

– Если вы правы, господин Воронов, то настоящий вор всё это время смеется надо мной.

– Неплохая мотивация, чтобы проверить все более тщательно, как думаете?

Она встала. Артем подал ей шаль, она взяла ее не глядя.

– Счетную проверку я закажу сегодня. Сыскного найму завтра же. И жалобу… – Она выговорила это с усилием. – Жалобу я отзову утром. Пусть его вернут из карцера в камеру. Если вы правы, я и так должна ему больше, чем смогу отдать. – У двери она обернулась. – А если вы ошибаетесь и это все-таки месть?

– Тогда сны не изменятся от вашей проверки, и вы ничего не потеряете, кроме платы сыскному. Если же я прав, вы перестанете видеть эшафот.

Дверь за ними закрылась. Сема забрал пустой стакан, посмотрел на меня и сказал:

– А ведь она на этот раз вас реально слушала.

[Страх, Семушка, лучший учитель хороших манер. Жаль только, уроки дорогие.]

* * *

Развязку истории баронесса привезла через четыре дня, ближе к вечеру. Она вошла спокойным шагом, и я еще от верстака увидел, что она, наконец-то, смогла выспаться: лицо разгладилось, тени под глазами сошли.

– Шумова, – сказала она, садясь на уже привычный стул. – Раиса Карповна Шумова, заведующая конторой второй фабрики. Вы были правы во всем, господин Воронов, до последнего слова, и мне до сих пор дурно от того, насколько правы.

– Рассказывайте.

– Счетная проверка заняла два дня. Недостача не остановилась с арестом Фокина. Она даже ускорилась: за четыре месяца утекло больше, чем за предыдущие полгода. Вор осмелел, «виновного» же поймали. – Она усмехнулась одними губами. – Проверяющий нашел вторые книги. Шумова вела двойной учет: одни накладные для конторы, другие для себя. Подписи Фокина на тех бумагах, что пошли в суд, она собирала загодя, подсовывала ему на подпись в общей пачке, он и не глядел, он ей верил, она десять лет в конторе. А сыскной за те же два дня выяснил, что госпожа Шумова продала свой дом на Мельничной, перевела деньги в банковские билеты и справлялась в конторе дилижансов о местах до границы. Она собиралась уехать из Грозова до полугодовой ревизии.

– Ее взяли? – спросил я.

– Позавчера, прямо в конторе. Она отпиралась час, а потом стала топить всех вокруг: и кассира, и проверяющего, и меня, вообразите. Дело перевернули за сутки. Фокину объявили о пересмотре вчера в полдень, при мне. Я поехала туда сама. – Она помолчала. – Хотела посмотреть ему в лицо, раз уж не удосужилась раньше.

– И как он принял?

– Стоял и молчал. Начальник читал бумагу, а он смотрел на меня, и я ждала чего угодно: злобы, торжества. А он поклонился. Понимаете, поклонился мне, как кланяются в конторе хозяйке, по всей форме. Мне захотелось провалиться сквозь пол. Сегодня утром его выпустили под залог, я сама внесла, и бумаги ускорили: начальник тюрьмы, как выяснилось, умеет быть любезным в обе стороны.

– А сны?

– Позавчера, в ночь после ареста Шумовой, снилась ерунда: контора, бумаги, что-то серое. Без медведя, без воды. А вчера, после объявления о пересмотре, не снилось ничего. Ни-че-го, господин Воронов. Я легла в одиннадцать и открыла глаза в девять. Я забыла, что так бывает.

Хоня на прилавке зевнул во всю пасть, показав механическое нутро, и уложил морду на лапы.

– На работу вы его вернете?

– Нет. – Она ответила сразу, твердо. – И не смотрите так. Не потому, что брезгую. Он после моей конторы отсидел четыре месяца за чужое, побывал по моей милости в карцере, и вы полагаете, ему будет хорошо ходить каждый день на мою фабрику? Я распорядилась иначе: жалованье за все месяцы заключения в тройном размере и рекомендательное письмо. С таким письмом его возьмут в любую контору Грозова, только не в мою. Так лучше нам обоим.

Она встала, открыла бювар и отсчитала на прилавок еще стопку ассигнаций.

– Это за совет, который вы дали мне сверх уговора. – Она защелкнула бювар. – Вы избавили меня не только от кошмарных снов, господин Воронов. Вы избавили меня от казни невиновного, которой я добивалась бы со всем усердием, и от вора в моей конторе. Спасибо.

– Пожалуйста, – кивнул я.

Она кивнула в ответ, Артем распахнул перед ней дверь, и уже с порога она обернулась в последний раз:

– Если мне когда-нибудь снова понадобится человек, который скажет мне в лицо, что я дура, буду знать адрес.

Дверь закрылась. Экипаж прошуршал по мостовой и стих.

[Такие деньги за совет «проверьте свою бухгалтерию». Милый, я начинаю понимать, почему все хотят тебя в консультанты.]

* * *

Он пришел через неделю, под вечер, когда я уже прикидывал закрываться. Колокольчик звякнул, и в дверь вошел человек, которому пришлось пригнуться под притолокой: очень высокий, выше Семы, худой, в приличном темном костюме под пальто, рыжие волосы подстрижены коротко и аккуратно.

Ссадины на костяшках еще не сошли до конца, но ногти были обрезаны ровно. Я узнал его раньше, чем он открыл рот, и, судя по глазам, он это понял.

– Господин Воронов? Фокин. Леонид Фокин. – Голос у него оказался тихий, ровный, конторский. – Вы меня, вероятно…

– Не видел, но знаю. Проходите, Леонид.

Он прошел к прилавку, покосился на Хоню, который развернул к нему голову всем корпусом, и остановился, держа шапку в руках.

– Я к вам за двумя делами. Первое короткое: спасибо. Баронесса рассказала мне, кто и как перевернул дело. Она приезжала третьего дня, привезла мои отпускные, скажем так, и рассказала все, не щадя себя, надо отдать ей должное. Если бы не вы, я бы… – Он повел плечом. – Пять с лишним лет – долгий срок. Спасибо.

– А второе дело?

– Второе вот. – Он полез во внутренний карман, достал сверток из чистого платка и положил на прилавок, развернув. – Я думаю, это должно быть у вас, а не у меня.

На платке лежала овальная вещь размером с крупный медальон, темного металла. По ободу шла вязь, мелкая и текучая, и я узнал этот стиль раньше, чем даже осознал. Артефакт Серебряного Века, уже третий на моей памяти.

Я взял и взвесил его на ладони.

– Расскажите, откуда она у вас, – попросил я.

– На второй день заключения нас выводили на общественные работы, снег убирать у присутственных мест. Конвой скучал, публика обходила нас по другой стороне. И тут подходит человек. Не таясь, среди улицы, подошел прямо ко мне, как к знакомому. Высокий, представительный, в летах…

– Полноватый, – сказал я. – Длинное темное пальто, трость. Седые волосы зачесаны назад, нос с горбинкой. И глаза, если вы успели рассмотреть: один чуть темнее другого.

Леонид замолчал и посмотрел на меня долгим взглядом.

– Успел рассмотреть, – сказал он наконец. – Правый темнее. Вы его знаете?

– Старый знакомый. Продолжайте.

– Он спросил, за что я сижу. Я ответил, что ни за что. А он посмотрел на меня, как… не знаю, как проверяют монету на зуб. И говорит: знаю, что ни за что. Потом вложил мне в рукавицу вот это, и сказал слово в слово, я запомнил: «Держите при себе и думайте о том, кто поступил с вами несправедливо. Остальное она сделает сама. Но это только для восстановления справедливости, молодой человек, других применений у нее нет». Меня окликнули, я обернулся на секунду, а когда снова повернулся к этому человеку, его уже не было: улица прямая, снег, до угла саженей сто, и никого. Конвойный потом божился, что никто ко мне не подходил.

[Это как будто было понятно и раньше, но теперь очевидно, что это не просто обычный торговец артефактами.]

«Ага…»

– В первую ночь я про нее забыл, – сказал Леонид. – Сунул за пазуху и забыл, потому что не поверил ни одному его слову. А наутро проснулся с ясной головой и с мыслью, что мне снилась баронесса. Решил, что это от голода.

– Сколько прошло, пока вы поняли, что не от голода?

– Дней десять.

– И вы стали держать ее при себе и думать.

– О баронессе. – Он сказал это без вызова, спокойно. – Каждый вечер, засыпая. Я не знал, что она делает, вещь эта. Я месяц спустя понял, по слухам с воли, что баронессе… нехорошо спится. – Он посмотрел мне в глаза. – Скажу честно, господин Воронов, я не остановился.

– А обыски? Камеру перетрясли до кирпича. Карцер тем более. Где вы ее держали?

Леонид неловко улыбнулся, потер затылок.

– Это позвольте оставить при себе.

– Как угодно, – развел я руками. – А почему вы ее не оставите себе? Вещь редкая. Продать ее можно за такие деньги, что вам не понадобится рекомендательное письмо.

– Потому и не оставлю. – Он аккуратно завернул было платок, потом передумал и подвинул сверток ко мне. – Я человек небольшой. Мне такая сила ни к чему в обычной жизни. Тот седой сказал: для восстановления справедливости. Мою восстановили. Пусть лежит у того, кто разберет, как она устроена.

– Тогда давайте я вам за нее заплачу…

Он поднял руки.

– Возьмите даром.

Он поклонился, тем же конторским поклоном по всей форме, пригнулся под притолокой и вышел.

Я положил овальную вещь на прилавок под лампу. Хоня подошел, обнюхал ее и сел рядом, мордой к прилавку.

[Третья вещь Серебряного Века проходит через наши руки, и все тот же человек.]

«Знаю. Вопрос, для чего ему это?»

[Вот об этом и подумай перед сном. Только, чур, без обид на кого-нибудь.]

* * *

Четверг выдался торговым. С утра холодный дождь согнал народ с улиц в лавки, а в обед, наоборот, распогодилось и к нам начали заглядывать гуляющие. К вечеру поток иссяк, за витриной посинело, и по стеклам снова поползли дождевые дорожки.

Я подводил кассу за прилавком, Сема затаскивал с улицы последний ящик дневной поставки, топая на пороге, чтобы не нести грязь в дом. Колокольчик сорвался в частый звон, дверь впустила запах дождя, и на пороге обнаружилась Варя.

– Всем привет! У меня новость и поручение, – объявила она с порога, стягивая перчатки. – Новость: у Лары в субботу день рождения. Поручение: велено привести вас всех. Тебя, Асю и Сему. Праздник будет большой, на весь дом.