Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Гельс спустился через три минуты, на ходу застегивая сюртук. Я взялся за кромку полотна и потянул. Дверь шла тяжело, всем своим весом, но шла, и из открывшейся щели потянуло холодом и затхлостью, стоялым воздухом, который не двигался очень давно.

За дверью не было ни комнаты, ни сокровищницы. За ней начинался коридор: темный, ровный, в ширину на троих, и уходил он вперед и вниз, под пологим углом, дальше, чем доставал свет наших фонарей.

С минуту мы стояли молча. Сема присвистнул. Ася сжала мою руку выше локтя и тут же отпустила. Гельс шагнул к порогу и заглянул в темноту, не переступая ее.

– Признаюсь, – сказал он наконец, – я готовился к кладовой с фамильным серебром. Господин Воронов, я намерен пройти по этому коридору сегодня же. Вы составите мне компанию? Разумеется, это уже отдельная работа и отдельный счет.

– Составим. Но с условием: первыми идем я и Ася. Я слушаю магию, она колдовство. Если там за сто лет никого не было, это не значит, что нас там не ждут.

– Принято.

Собрались быстро. Гельс взял с раскопа шестерых рабочих постарше и посерьезнее, всем раздали фонари, старшему из рабочих достался еще и лом, с которым тот, судя по хватке, умел обращаться. Всего нас набралось десять человек. У самого порога Гельс остановился, обернулся на дверь и распорядился подпереть ее еще одним ломом: запираться за нами она не собиралась, но проверять это на себе никому не хотелось.

Шли медленно. Я слушал перстнем не переставая и через каждые десять шагов касался стены. Ася шла по другой стороне и время от времени опускала ладонь к полу.

Стены здесь были уже не зеленые: белый мрамор с зелеными жилами, отполированный, гладкий, стыки плит подогнаны так, что ноготь не цеплялся. Такую отделку я видел в лучших домах Грозова, и там ею обшивали парадные, а не подземные ходы.

– Чисто, – говорила Ася через каждые двадцать шагов.

– Чисто, – отвечал я.

Коридор тянулся под уклон метров на сто, потом пол выровнялся, и свет фонарей уперся в развилку: два хода, вправо и влево, одинаковой ширины.

– Предлагаю разделиться, – сказал Гельс. – Две группы, осмотрим быстрее.

– Не пойдет так, – сказал я. – Пока мы не поняли, что это за место, ходим все вместе. Если с одной из групп что-то случится, вторая узнает об этом слишком поздно.

Гельс посмотрел на меня, потом в правый ход, и спорить не стал.

– Справедливо. Направо?

Пошли направо. Коридор начал петлять, и в стенах появились двери. Первую мы увидели шагов через тридцать: тот же зеленый мрамор, тот же крест скважины, только полотно поменьше, в обычный дверной рост. Я вставил в скважину свою отмычку, ни на что особо не надеясь, и правильно сделал: замок отозвался вежливым молчанием. Другая комбинация.

– Полтора дня, – сказал Сема, оценив. – Это на одну. А их тут…

Фонарь его поплыл вдоль стены: двери шли по обе стороны, через неровные промежутки.

– Не будем делать выводы раньше времени, – сказал я. – Сначала поищем тут ключи. Мало ли, вдруг тут где-то сохранились. Идем дальше, смотрим.

Правая сторона забрала где-то полчаса. Ходы ветвились еще дважды, мы прошли их все до тупиков, но везде было одно и то же: двери и ровный мрамор, ни одной таблички, ни одного открытого проема. На обратном пути Гельс молчал, явно задумчивый.

На самой первой развилке повернули в левый ход. Он начался так же, дверями, но не ветвился, а через несколько поворотов стены вдруг разошлись, и мы вышли в зал.

Фонари разом стали будто бы слишком тусклыми: свет их доставал до потолка на пределе. Зал был просторный, шагов сорок в длину, и он был неплохо обставлен.

Вдоль стен стояли диваны и кресла на мраморных основаниях, между ними столы, и на двух столешницах в камень была врезана разметка: клетки и дорожки с лунками под фишки. По углам поднимались артефактные торшеры на высоких ножках, у стен тумбы и книжные шкафы со стеклами в дверцах.

Очевидно, это было место отдыха: здесь играли и читали.

Камень пережил хозяев отлично: полировка на подлокотниках блестела под фонарем, как свежая. А вот все остальное время съело. Обивка диванов рассыпалась в серую труху, сохранив только контур подушек, и такая же труха лежала за стеклами шкафов. Угадывались лишь корешки.

Ася открыла дверцу ближнего шкафа и осторожно тронула ряд пальцем. Труха осела беззвучно.

– Остаткам этих книг хорошо за сто лет, – сказала она. – Самое меньшее.

– Месту, стало быть, тоже, – сказал Гельс. Он стоял посреди зала и медленно поворачивался. – Сто лет назад моего деда еще не было в этих краях. Кто же тут сидел, отдыхал и читал?

Ответ на это никто не предложил, зато от дальней стены позвал Сема:

– Петр Алексеевич! Гляньте-ка!

На стене висел шкафчик, неглубокий, со стеклянной дверцей. За стеклом, на латунных крючках, двумя ровными рядами висели ключи. Маленькие, в полпальца, и у каждого вместо бородки был крест.

– Вот и отлично! – искренне обрадовался я. – Похоже, отсюда уходили не в спешке: все повесили на место.

Гельс потянулся к дверце, но остановил руку.

– Проверите сами?

Я проверил шкафчик с перстнем, потом открыл. Ключи оказались чистыми, без пыли даже в резьбе крестов. Я снял один, взвесил на ладони.

– Двери подождут немного, – решил я. – Сначала дойдем до конца: из зала есть еще ход. Если и там пусто, вскроем все разом.

Дальний ход оказался короче и куда интереснее. За первым же поворотом открылся проем без двери: комната, уставленная пустыми мраморными стеллажами, библиотека или архив, вынесенный подчистую.

За вторым: длинный зал с разметкой на полу и двумя мечами, так и висевшими в настенных креплениях; клинки взялись темным налетом, но не рассыпались. Тренировались здесь всерьез: мрамор пола был выщерблен и затерт подошвами.

Третий проем вел в помещение, которое я про себя сразу назвал лабораторией: каменные столы с желобами по краю, слив в полу, ниши под приборы. Но ни одного прибора не было и в помине, даже захудалой мензурки не осталось. Четвертый: склад, пустые полки от пола до потолка.

А пятого проема не было. Вместо него последний коридор кончался дверью.

Перед ней мы остановились все разом, не сговариваясь. Она была вдвое выше человеческого роста и шире любой из пройденных, из того же белого мрамора с зелеными жилами, но по полотну, от пола и до самого верха, шли еще и золотые линии: не узор ради узора, а строгая сетка, вероятно, имеющая функциональное артефактное назначение, сходившаяся к скважине. Крест скважины здесь был больше остальных, с ладонь.

– А вот это уже интереснее фамильного серебра, – тихо сказал Гельс.

Я перебрал на пробу шесть ключей из шкафчика, начав с самого крупного, но даже он был слишком мал для этого замка. Вздохнув, я вернул ключи Семе. Ася вздохнула в унисон:

– Попробовать, конечно, стоило, но вообще сразу было понятно, что не сработает. Эта дверь главнее тех. К главной двери ключ в общий шкафчик не вешают.

Она была права.

– Господин Воронов, – сказал Гельс. – Смею ли я просить…

– Разумеется, – сказал я, снимая пиджак. – Я даже сам напрошусь. Идите вскрывайте остальные и принесите мне сверху мои инструменты и столешницу.

Голоса и шаги ушли в глубину коридоров и стихли. Я остался у золотой двери с двумя фонарями, взявшись пока что изучать структуру замка.

Замок здесь был другой породы. Контуров через скважину шло вдвое больше, чем в верхней двери, и в толщу полотна они ныряли раньше и глубже. Золотая сетка на полотне тоже была не украшением, она вплеталась в замок и запутывала картину еще сильнее.

Я надеялся, что опыт вскрытия верхнего замка и идея про семейства контуров позволят мне справиться быстрее, но, похоже, меня снова ожидали долгие и долгие часы работы. Рабочие принесли мне все необходимое, я разметил первую заготовку, потом вторую, потом сбился со счета.

Ася пришла, когда первый фонарь начал желтеть. Села рядом на перевернутый ящик и с минуту просто смотрела, как я стираю разметку.

– Все открыли, – сказала она. – Все до одной, ключи подошли.

– И?

– И ничего. Жилые комнаты, много. Кровати каменные, под матрасы, ниши под вещи, крючки под одежду. Ни одной вещи, Петр. Ни гребенки, ни пуговицы, ни клочка бумаги. Подсобки со всякой мелочью, ведра там, кадки. Кухня с очагами и трубами куда-то в скалу, столовая на полсотни мест. И все выметено. Они не бежали. Они собрались, все забрали, каждую мелочь, ключи повесили на крючки и заперли за собой дверь.

– Аккуратные люди.

– Скучные люди. – Она передернула плечами. – Там наверху все уже это… сдулись. Рабочие пошептались, что клада не будет. Гельс, кажется, еще не потерял надежду, но я слышала, как он сказал старшему, чтобы они начали заниматься стенами и мебелью.

– В целом правильно, – кивнул я. – Отделку, если аккуратно снимать пластинами, и мебель он продаст очень дорого. Только звал он нас не за этим, и, хотя от меня это не зависит, мне бы не хотелось его разочаровывать. А ты сама?

– Что я?

– Ты тоже считаешь, что тут скучно?

Ася помолчала. Подняла фонарь, повела им вдоль золотой сетки, от пола до скважины.

– Я считаю, что за этой дверью что-то есть.

– Согласен.

– Тогда я посижу тоже. – Она поставила фонарь и взяла журнал. – Диктуй.

Мы работали, пока второй фонарь не пожелтел вслед за первым. Из всего множества невидимых замыканий я подтвердил только одно, хотя с остальными продвинулся довольно неплохо. Но все равно такими темпами золотая дверь будет стоить мне полутора недель или около того, и об этом стоило честно сказать хозяину.

Наверху, у пролома, нас ждал Сема с моими нетронутыми судками под мышкой.

– Ну что дверь?

– Стоит.

– Правильно, – одобрил он. – Была бы простая, было бы обидно.

За ужином Гельс был совершенно спокоен и не выглядел разочарованным или нетерпеливым, что радовало. Он рассказал мне сам про жилые комнаты и посмеялся над каменными кроватями. Распорядился о завтраке пораньше. И только бокал его в этот вечер наполнялся чаще, чем в прошлые два. Под конец он все же спросил, буднично, между сыром и кофе:

– Сколько вам понадобится на нее, господин Воронов? Навскидку.

– Недели полторы, если она устроена как верхняя. Пока похоже, что устроена она хитрее. Завтра к вечеру скажу точнее.

– Значит, подождем до завтра. – Он поднял бокал. – За аккуратных людей, кем бы они ни были. Оставили нам всего одну дверь, зато какую.

Спать я шел мимо окон, за которыми над парком стояла глухая летняя ночь. Часы на руке молчали второй день, и я поймал себя на том, что складываю для Лавки рассказ про зал с истлевшими книгами.

Ей будет обидно, что она такое пропустила. Ничего. Перескажу так, будто сама там стояла.

* * *

Наутро я проснулся с четким пониманием того, что не хочу торчать тут еще десяток дней, а потому время до обеда посвятил не перебору вариантов, а поиску возможностей сократить их количество.

Получалось далеко не всегда успешно, какие-то теории оказывались откровенно провальными, но в итоге мне удалось не только сократить теоретическое количество комбинаций почти втрое, но и дойти до принципа, по которому можно будет экономить кучу времени, переходя от одного решенного контура к конкретному нерешенному, на котором при правильном подходе список комбинаций уменьшался еще почти в пять раз.

В итоге, хотя я и потратил почти семь часов, не создав ни единой болванки, после этого я разгадал вторую комбинацию всего через полтора часа, третью – через сорок минут, четвертую – через час десять, пятую – через двадцать четыре минуты…

К десяти вечера тяжелая крестообразная отмычка вошла в замочную скважину и внутри двери что-то очень слабо щелкнуло. Все было готово. Гельс к этому моменту уже стоял рядом. Я послал за ним Сему, когда понял, что близок, так что ждать долго вердикта заказчика не потребовалось.

– Хотите войти сейчас? – спросил я.

– Смотря как вы себя чувствуете, – вежливо кивнул мне он. – Если вы устали, то, думаю, будет лучше отложить на завтра.

– Я устал, – кивнул я. – Но мне, честно говоря, не терпится посмотреть, что там после стольких приложенных усилий и я не уверен, что смогу заснуть. Думаю, как и все присутствующие.

– Я точно не засну, – согласилась Ася.

– Я засну, – честно признался Сема. – Но мне тоже очень интересно.

– Мне, разумеется, также хочется знать, что внутри, – кивнул Гельс. – Единственное: рабочих я уже отпустил. Думаете, ничего страшного, что мы пойдем без них?

– Мы ведь только посмотрим, – пожал я плечами. – Если там будет, что выносить, это уже перенесем на завтра.

– Тоже верно. В таком случае давайте открывать!

Мы с Гельсом налегли на одну створку, Ася с Семой – на другую, и огромные тяжелые двери начали медленно подаваться вперед. С той стороны на этот раз дохнуло не затхлостью, а жаром, будто бы там на протяжение многих десятилетий стояла работающая печь.

– Будьте все очень осторожны! – предупредил я, – Не открывайте дверь до конца, чтобы нам было, за чем спрятаться!

Моему совету, разумеется, последовали, и двери остались приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель смог протиснуться самый крупный из нас – Сема. Выставив вперед фонарь, я аккуратно заглянул в проем.

Снова зал, судя по тому, что свет терялся во тьме. Судя по раскладке плитки на полу, зал был круглый. Слева и справа я заметил колонны, которые, если архитектура была логичной, должны были стоять по всей окружности пространства.

Жар, что я ощутил, шел прямо из центра зала, но источник не было видно. Ничего не светилось даже минимально. Никаких ловушек или иных угроз я не заметил, поэтому, подтвердив остальным, что за дверью безопасно, шагнул внутрь.

Вскоре вслед за мной вошли и остальные, и мы медленно, не торопясь, прошли зал кругом. Как я и думал, колонны стояли вдоль всех стен, тоже мраморные, очень изящные, Варе бы точно понравилось.

Диаметр зала вышел метров пятьдесят, и через пять метров от стен пол уходил вниз подобием амфитеатра. Ступени, крупные, явно предназначенные для того, чтобы на них стояли или сидели ряды людей, и более мелкие прямо напротив входа, чтобы люди могли спускаться.

В самом центре находилось углубление в форме чаши, из которого и шел этот странный жар. Посовещавшись, переговариваясь уважительным шепотом с разных сторон амфитеатра, мы решили спуститься туда и изучить чашу повнимательнее, поэтому снова объединились у входа и пошли вниз.

Я шел первым, за мной Ася, потом Гельс и Сема последним. Я все время держал внимание через перстень, до сих пор не уверенный, что это место не хранит никаких опасностей.

Ася, судя по движению маны вокруг нее, тоже относилась к вопросу серьезно, не прекращая сканировать пространство на предмет колдовства. И это, как оказалось, было не впустую.

– Чувствую колдовскую ауру, – сказала она, когда мы спустились где-то до середины лестницы.

Мы все резко остановились.

– Оттуда, снизу? – спросил я, обернувшись.

– Да, – она кивнула. – Слабая, но она там есть.

– Это проклятье? Или что?

– Скорее благословение. Или то, что от него осталось. Очевидно, тот, кто его наложил, не мог дожить до нашего времени, даже колдуны так долго не живут, но, похоже, это благословение было таким мощным, что частично впиталось в камень.

– Такое возможно? – удивился я. – Какого же ранга должен был быть создавший такое благословение колдун?

– Не ниже шестого, – прикинула Ася. – И даже так, он должен был работать над ним годами, постоянно укреплять и подпитывать, иначе подобного эффекта было бы не достичь.

– Место становится все невероятнее и невероятнее, – подал голос Гельс.

– Полностью с вами согласен, – кивнул я. – Идем дальше максимально медленно, Ася, если что, сразу нас тормози.

– Конечно.

Шаг… шаг… шаг…

До чаши в самом центре оставалось двадцать ступенек… девятнадцать… восемнадцать…

[А вот и я! Милый, я закончила со складом, когда… где это вы? Что это за место? Как будто что-то знакомое…]

«Привет, Лад. Да, это невероятная история. Я тебе потом расскажу».

Десять шагов… девять…

[Не-не, лучше расскажи сейчас, потому что мне кажется… милый! Я знаю, что это за место!]

«Да? Ну отлично, потом расскажешь».

Четыре… три…

[Нет! Бегите оттуда!]

Глава 17

Сема сгреб меня за плечо, и я обернулся.

За моей спиной все успело перемениться. Гельс лежал на ступенях несколькими рядами выше, боком, и только начинал приподниматься на локте; его фонарь катился вниз, дребезжа о камень.

Еще выше стояла Ася: она ловила равновесие, и ее фонарь ходил в руке. Пока я осмыслял крик Лавки, Сема успел все. Отшвырнул одного, забросил наверх вторую. Ниже всех, у самой чаши, остались мы двое, и для меня у него была пока что только эта рука на моем плече.

Жар из чаши вдруг рванул вверх. За один вдох он дошел до почти нестерпимого, и теперь в нем отчетливо чуялась мана, густая и плотная. Она давила на перстень со всех сторон разом, и столько я не ощущал ещё никогда и нигде, ни в одном артефакте и ни в одном хранилище.

Я развернулся к чаше и вскинул щит, лучшее, что умеет маг первого ранга. Щит встал, и в то же мгновение жар прошел его насквозь, будто щита не было вовсе, и обжег лицо сквозь воздух и одежду.

Чаша занялась светом. Алое и зеленое мешались в ней и набирали яркость с каждым мгновением, весь ее камень будто светился изнутри, слоями, вперемешку.

Потом мир перевернулся: Сема вздернул меня с места и перекинул через плечо, головой назад, и ступени пошли перед моими глазами вниз, рывками, в такт его бегу. Он брал по две за шаг, и каждый его выдох бил мне в бок, как молот по шпале.

Из чаши поднялось сияние и пошло вширь. Ало-зеленая стена света расползалась по амфитеатру во много раз быстрее, чем Сема набирал высоту. Я висел головой к ней, видел все от начала до конца и успел подумать одну простую вещь: не уйдем.

Сема понял то же самое. Не знаю чем, я не видел его лица. Он не замедлился и не обернулся. Он просто перехватил меня поудобнее, размахнулся и швырнул вперед, вверх по лестнице. Этот силач был способен и на такое.

Мимо мелькнула Ася, бегущая вверх, и Гельс на ступенях. Камень пошел навстречу, я толкнул маной под себя, всем запасом разом, и толчок съел большую часть удара. Остаток пришелся в спину, выбив дыхание, но уже ничего не повредив.

Тем временем волна догнала Сему на середине подъема. Ало-зеленое сияние обняло его целиком и скрыло, и я ждал, что теперь оно покатится дальше, выше, на Асю, на меня.

Оно не покатилось. Клубы маны по всей чаше дрогнули и завернули, потянулись к одной точке: к тому месту, где только что была семина фигура. Ася на бегу оглянулась.

Из клубов снова проступил Сема. Он стоял. Мана втягивалась в него, в рот и в ноздри, уходила под веки и в уши. Стремительно, без остатка. Он не кричал и не отбивался, стоял, чуть расставив ноги, как стоял всегда, и от этой обычности смотреть было только страшнее.

Ася развернулась и бросилась вниз. Я к этому моменту уже вскочил, не почувствовав спины, догнал ее в несколько прыжков и поймал за руку выше локтя.

– Отпусти! – Она рванулась всем телом, не глядя на меня. – Отпусти, ему же…

– Стой!

Она рванулась снова, с такой силой, что мы оба съехали на ступень ниже. Колдовской огонь так и не вспыхнул, в панике ей явно было не до того. Я перехватил ее второй рукой за плечо, развернул к себе и несильно, ладонью, ударил по щеке.

Она замерла.

– Посмотри на меня. Это не атака. Перстень видит: в этой мане нет заклинания, она просто идет в него. Но ее слишком много, и она нестабильна. Тронешь его сейчас, и если тебя ударит отдачей, помочь ему будет уже некому! – спешно объяснил я.

Ася смотрела на меня еще мгновение. Потом скрипнула зубами и кивнула. Я разжал пальцы, но остался стоять между нею и Семой.

Все вместе заняло, наверное, секунд десять. Последние клубы втянулись, сияние погасло, и в упавшей темноте, к которой глаза не успели привыкнуть, я скорее услышал, чем увидел, как Сема осел на ступени.

Мы подскочили к нему вдвоем. Ася поставила фонарь у его головы, я приложил пальцы к его шее, потом положил ладонь на грудь и ушел в перстень.

Живой. Сердце било тяжело и часто, толчками, между которыми не было ровного промежутка. А под кожей, по всему телу, ходила мана: металась из стороны в сторону, вспухая узлами.

Узлы эти собирались и расходились быстрее, чем я успевал их считать. Кожа под моей ладонью обжигала, и жар шел не снаружи, а из глубины, от самых костей.

– Жив, – сказал я. – Но его переполняет мана, и у него сильнейший жар.

– Я чувствую, – тихо сказала Ася. Ее ладонь лежала на груди Семы рядом с моей и мелко дрожала. – Что нам делать?

Ответа у меня пока не было, но он уже оформлялся в голове.

Сверху, со ступеней, тяжело сошел Гельс. Он держался за голову над ухом и шел не по прямой.

– Господин Гельс. Вы меня видите? Голова цела?

– Ушиб. – Он отнял руку и посмотрел на пальцы. Крови на них не было. – Пустое. Что с ним?

– Плохо. Бегите наверх за целителем. Мы пока сделаем, что сможем сами.

Он не стал ни переспрашивать, ни спорить. Развернулся и пошел вверх через ступень, все еще придерживая висок ладонью, и вскоре его шаги стихли за золотой дверью.

Только теперь, глядя на то, как грудь Семы поднимается частыми короткими толчками, я вспомнил про часы. Лавка все это время была на связи, и я даже краем сознания слышал, что она что-то говорила, но в те секунды мне было не до нее.

«Лада. Что это за место?»

[Милый, наконец-то! Как он? Что с Семушкой?]

«Жив. В нем сейчас бушует вся та мана, что была в чаше, и я не знаю, что с этим делать. Говори все, что знаешь. Быстро.»

[Точно я не знаю, слышишь, точно не знаю! Но у Сергея Михайловича в одной из работ описано почти такое же место. Он называл его святилищем жизни. Их строили на истоках жизни, это артефакты Серебряного века, их природу никто объяснить не смог. Исток вмурован в породу и тянет из земли энергию природы, всегда, без остановки. Апостофин участвовал в раскопках такого святилища, еще когда служил при дворе. Он писал, что все было точь-в-точь как у вас, только отделка не зеленая, а синяя.]

«А чаша?»

[Чаша и есть накопитель. В ней энергия природы собиралась, и люди спускались к ней за здоровьем: она укрепляет тело, лечит, продлевает годы. Апостофин писал, что это не опасно. Но, милый, тут ведь никого не было больше века! Она все это время копила и копила, ее никто не расходовал. Того, что полезно глотками, там скопилось целое море. Для живого тела это уже не лекарство, это яд.]

Я смотрел на Сему, и в голове у меня вспыхнула дурацкая мысль. Он словно только что за один раз съел и переварил кусок урана. Энергия, которой человеку отпущено поглощать крохами, влилась в него вся сразу, и теперь его тело держало в себе то, что не могло даже в теории.

– Ася. – Я поднял голову. – Мана в нем не заклинание и не проклятие, это чистая энергия природы, ее просто слишком много. Ты можешь вытянуть из него жизненную силу? Как тогда, с Василисой. Вытянуть и выпустить в пространство, пока она его не сожгла.

Ася кивнула.

– Могу попробовать. Мне нужен мой чемоданчик.

Чемоданчик остался наверху, у брошенного верстака, там, где она сидела с журналом. Она взлетела по ступеням, пропала в темноте за краем фонарного света и вернулась быстрее, чем я успел бы сосчитать до тридцати. На колени рядом с Семой она опустилась уже с двумя кинжалами в руках: серебряным и золотым, теми самыми.

– Слушай меня. – Она говорила быстро, раскладывая на ступени чистую тряпицу. – Это будет очень сырой вариант. Без круга, без свечей, без подготовки, вообще без всего. Эффективность будет низкая, стабильность еще ниже, и в любой момент все может сорваться. Но готовиться нам некогда, он не доживет. Поэтому я рассчитываю на тебя. Как в тот раз.

– Я помню, что делать, – кивнул я.

Серебряным кинжалом она надрезала Семе лоб, коротко, поперек, потом рванула ворот его рубахи и провела вторую черту над сердцем, ровно настолько, чтобы выступила кровь.

Кровь показалась темной, почти черной, и даже она в свете фонаря отливала зеленью. Золотым кинжалом Ася полоснула себя по обеим ладоням. Кинжалы легли на тряпицу, Ася прижала одну ладонь ко лбу Семы, другую к его груди и закрыла глаза.

Я встал позади нее на колено и положил руки ей на плечи.

[Милый, я с вами. К сожалению, только мысленно. Терпи, милый. Терпи и держи ее.]

«Знаю».

– Начинай, Ася.

Ритуал занялся не сразу. Несколько долгих мгновений не происходило ничего, только Ася дышала все глубже, а потом я ощутил, как между ее ладонями и телом Семы натянулись нити.

Сравнивать с прошлым разом было бессмысленно. Тогда, с Василисой, сила уходила медленно, каплями, целых десять минут. Здесь хлынул поток. Мана рванулась из Семы в Асю, из Аси в меня, сквозь меня в пространство, и на первом же ударе этого потока я вспомнил, что, не являясь колдуном, энергия природы для меня – это пытка.

Ася держалась лучше меня. Ей не было так больно, ее тело было привычно природной силе, но на ней лежал весь контроль: сколько взять и куда направить, где придержать поток, а где дать ему волю.

Я чувствовал, как под моими ладонями каменеют ее плечи и как дрожь из рук расползается выше, к лопаткам. Дышала она все реже, с усилием, будто на каждый вдох приходилось отдельно решаться.

Сколько это длилось, я не знал. В какой-то момент поймал себя на том, что не помню, как зовут Гельса. Потом на том, что не понимаю, где верх. Ало-зеленые сполохи ходили уже не под кожей Семы, а по краю моего собственного зрения, и я успел еще подумать, что нельзя, что если я отпущу, то Ася останется одна.

На этом мысли кончились. Тело решило за меня: пальцы разжались сами, ступени качнулись навстречу, и меня не стало.

* * *

В себя я приходил долго и по частям.

Сначала был потолок: белый, с лепным карнизом, освещенный дневным светом. Потом пришло тело, и лучше бы не приходило. Каждая мышца ныла так, будто накануне я весь день таскал мешки, в голове стояла вязкая муть, а руки, когда я попробовал ими шевельнуть, послушались с опозданием, нехотя, как чужие.

Я лежал в постели, в своей гостевой комнате особняка Гельса, раздетый и укрытый. За окном стоял день. Я попробовал позвать кого-нибудь и обнаружил, что не могу: из горла вышел только сухой шелест. Оставалось лежать и ждать, пока тело вспомнит, как им пользоваться.

На это ушло, по моим прикидкам, около получаса. Наконец мне удалось приподняться на локте и произнести вслух что-то членораздельное. Дверь открылась почти сразу: молоденькая служанка, дежурившая, видимо, прямо в коридоре, заглянула, ахнула, и каблучки ее тут же простучали прочь по коридору. А через пару минут в комнату вошел Гельс.

Выглядел он невыспавшимся. Над ухом, там, где вчера была его ладонь, темнел наливающийся кровоподтек. Он придвинул к кровати стул и налил мне воды из графина на тумбочке.

– Пейте. И не тратьте силы на вопросы, я расскажу все сам.

Я выпил полстакана, и это оказалось отдельной работой.

– Когда я вернулся с целителем, вы все трое лежали без сознания, рядом, друг подле друга. Мы перенесли вас наверх, в дом, и с тех пор при каждом из вас дежурят. Сейчас утро, вы проспали остаток ночи. Очнулись первым.

Он подлил мне воды.

– Госпожа Ася вне опасности. Целитель говорит, у нее глубокое истощение, и только. Она должна очнуться в ближайшее время. А вот Семен… – Гельс помолчал. – С ним тяжело. Жар не сбивается ничем, целитель пробовал все, что знает. И в теле у него, по его словам, продолжает буйствовать мана. Лечить его магией целитель не может вовсе: его собственная мана просто не проходит внутрь, её словно отбрасывает. А как лечить такое лекарствами, не знает ни он, ни кто-либо еще. Он честно сказал мне, что с подобным не сталкивался ни разу за тридцать лет практики.

Я слушал и держал стакан двумя руками, потому что в одной он у меня ходил ходуном.

– Единственное, что могу сказать в утешение: состояние его стабильно. Хуже за ночь не стало. Целитель остался в доме, я оплатил ему проживание на столько дней, на сколько потребуется, и распорядился посылать за любым врачом, которого он назовет.

– Спасибо вам, – выговорил я. Голос уже слушался, хоть и сипло.

Гельс отмахнулся, коротко, почти сердито.

– Оставьте. Ваш Семен вчера, судя по всему, спас мне жизнь. Я и понять ничего не успел, а уже лежал на ступенях выше вспышки. Без него я не успел бы сделать и шага. Уход за ним, это меньшее, что я могу. Отдыхайте, господин Воронов. Понадобится что-нибудь, у двери дежурят.

Он вернул стул на место и вышел, притворив дверь без стука.

Часы лежали на тумбочке, рядом с графином. Снял их с меня, видимо, кто-то из прислуги, когда раздевал. Я дотянулся, взял их в ладонь, и серебро тут же потеплело.

[Милый! Наконец-то. Как ты?]

«Живой. Разбитый, но живой. Ася скоро очнется, целитель говорит, ей ничего не грозит. А вот Семе плохо, Лад. Жар не сбить, мана в нем так и буйствует, и целитель бессилен».

[Милый, я думала всю ночь. Прости, но я тоже не знаю, как это лечить. Про святилище я знаю только описание со слова Сергея Михайловича, более подробное содержимое его книги уже выветрилось из моей головы.]

«Значит, будем искать. Дай мне пару часов, приду в себя и начнем думать».

Пару часов я честно пролежал, заставив себя съесть принесенный служанкой бульон с хлебом. Тело отходило медленно: к полудню я уже сидел, к часу встал и оделся. Спина, отбитая о ступени, ныла, но терпимо.

Первым делом я пошел к Асе.

Дверь в ее комнату была приоткрыта, и еще из коридора я услышал голоса.

– … лежать вам велено, барышня. Целитель сказал: покой.

– Я только посмотрю на него и вернусь, – отвечала она.

– Вот очнетесь как следует, тогда и посмотрите.

Я вошел. Ася полусидела в подушках, бледная до серости, с обмотанными бинтом ладонями, и препиралась с немолодой сиделкой, которая стояла между кроватью и дверью и явно не собиралась сходить с места. Увидев меня, Ася подалась вперед.

– Петр! Ты был у него?

– Иду к нему сейчас. Говорят, он стабилен. – Я кивнул сиделке: – Оставьте нас ненадолго. Обещаю, с кровати она не встанет.

Сиделка смерила нас обоих взглядом и вышла. Я сел на ее стул.

– Рассказывай. Что было после того, как я отключился?

– Почти ничего. – Ася опустила глаза на свои перебинтованные ладони. – Без тебя я продержалась совсем недолго. Ты забирал на себя больше половины потока, а когда упал, все это пошло через меня одну. Я успела только зажать выпуск, чтобы не убило нас обоих отдачей, и потом просто выдохлась. Дальше не помню.

– Сколько ты успела снять?

– Мало. – Она подняла на меня глаза. – Но достаточно, чтобы его не убило на месте. Но ты понимаешь, почему он вообще еще жив? – она усмехнулась через подступающие слезы. – Не из-за ритуала. Ритуал только снял самый верх. Он жив, потому что он Сема. В нем силы на троих, тело у него такое, что любая зараза от него отскакивает. Будь на его месте любой другой человек, обычный, его сожгло бы еще раньше, чем я взялась бы за кинжалы.