355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Лихачев » Дневник путника » Текст книги (страница 1)
Дневник путника
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 21:54

Текст книги "Дневник путника"


Автор книги: Виктор Лихачев


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Виктор Лихачев
Дневник путника

Дневник путника.

Всяк живущий на земле есть путник. Святой Тихон Задонский

18 июня 1991 года. Благословение святого Амвросия.

– Здесь благодать Божия, – вернул меня к действительности голос за спиной. Я вначале кивнул, соглашаясь, и лишь после этого обернулся. Голос принадлежал невысокому, плотно сбитому парню, лицо которого, курносое, веснушчатое и большеротое можно было бы назвать простоватым, если бы не глаза – внимательные и серьезные. Словно лучше давая мне почувствовать всю благодать данного места, он вдохнул в себяс шумом воздух и также шумно, закрыв глаза, выдохнул. А стояли мы с ним в Оптинском скиту, около небольшого домика. Низенький, аккуратно побеленный, с уютным палисадником, домик будто сошел из ранних гоголевских рассказов. Но отсюда до Диканьки – "как до Киева пешим". Жил здесь в прошлом веке великий русский молитвинник, святой старец Амвросий. К этим стенам шли тысячи людей – за благословением, помощью, надеждой, утешением. Шла православная Русь, и каждый уходил с тем, что искал…

Мы разговорились. Оказалось, что мой собеседник приехал в Оптину пустынь неделю назад. Сам он с Алтая, но последний год жил в Питере. Побродяжил на своем веку изрядно, много чего видел, но лучше места, чем здесь, еще не встречал. Как долго пробудет здесь? А Бог его знает. Может быть, останется навсегда. Пока его определили сторожить монастырскую гостиницу. Вон она сзади, сейчас там паломники живут, но ее надо всю ремонтировать. Из окна он и увидел меня и вышел сказать, что если стесняюсь войти, то это напрасно. В келью к батюшке всех пускают. Поблагодарив его, я уже собирался открыть калитку, но, видимо, ему было скучно и он хотел поговорить еще.

– А вы надолго сюда?

– На один день.

– Что так скоро? Поживите. Тут замечательно.

– Хочу по России пройтись. Пешком, как люди в старину ходили. А откуда начинать идти, как не из Оптиной?

– Зачем вам это? – Он уже с интересом смотрел на меня. – От себя все равно не убежите, а если хотите понять Россию, то лучше Оптиной места для этого нет.

– Да нет, я не бегу от себя. – Теперь пришел черед мне смотреть на него с любопытством, – скорее, наоборот, я хочу прийти к себе. Всегда считал, что понять себя можно только через Бога и Россию. А понять Россию… Мне кажется, вряд ли это удастся кому-нибудь. Если честно, я ставлю себе цель поскромнее: хочу посмотреть на нее, родимую.

– И куда путь ваш лежит, если не секрет?

– И куда путь ваш лежит, если не секрет?

– Какой там секрет. Просто я сам не знаю, куда приду. Есть месяц отпуска, есть примерный путь, а до какого места хватит сил дойти…

– Понятно. И все-таки напрасно вы уходите, помяните мое слово.

– Может быть, – ответил я, и нам осталось только попрощаться.

Так уж случилось, что всего лишь месяц назад мне в руки посчастливилось взять книгу, рассказывающую подробно и обстоятельно о жизни святого старца. Может быть поэтому, когда вошел в келью, показалось, что я уже был здесь. Тихо горит лампадка. Иконы. Фотографии. Какие горние выси открывались его взору из этой крошечной комнатки, ставшей местом духовного притяжения для всей России? На ум почему-то пришли слова старца: "Мы должны жить на земле так, как колесо вертится: чуть только одной точкой касается земли, а остальными непременно стремится вверх; а мы как заляжем на землю, так встать не можем"… Губы мои будто сами собой стали шептать молитву. Словно какой-то нарыв прорвало. Я не искал слова, они приходили сами. Сейчас, когда я пишу это, мне уже не удается вспомнить те слова, вернуть то состояние. Помню только, что будто увидел себя со стороны, и жизнь свою увидел, грешную и бестолковую, в которой было столько показного, ненастоящего, столько суеты и пустых слов, хождения в потемках и самомнения…

Уже вечерело, когда живописной лесной тропинкой неспешно брел я из скита в монастырь. Брел опустошенный и счастливый. Так бывает в детстве, когда совершишь какой-то проступок, долго носишь тяжесть содеянного в душе, а потом, обливаясь слезами, говоришь обо всем маме. И вместе с прощением приходит счастье, и ты вдруг замечаешь, как замечательно все кругом. А пустота – от камня, что упала с твоей души.

Не буду описывать Оптину. Во-первых, она уже описана сотни раз, во-вторых, лучше один раз увидеть, нежели сто раз услышать. Скажу лишь, что к радости своей я не заметил здесь праздно слоняющихся туристов. Нет, народ был. Но разница между туристом и паломником такая же, как между ночью и днем. Одни наблюдают, другие припадают. Одни уносят впечатления, сувениры, другие приносят – вопросы, невзгоды свои и сомнения.

Около входа в главный храм монастыря – кресты. Новые кресты на старых могилах. Здесь покоятся оптинские старцы. Есть и миряне – братья Иван и Петр Киреевские. Для абсолютного большинства из нас – они (как нам преподавали) славянофилы. Будто одним словом можно охарактеризовать всю жизнь человека. А ведь Петр замечательный литератор и собиратель талантливый и самоотверженный неисчерпаемого богатства русского народа: его песен, пословиц, поговорок. Иван философ, чье наследие нам еще предстоит изучить и понять. Слава Богу, время для этого пришло. А в храме находятся мощи святого Амвросия – духовного учителя братьев Киреевских.

Войдя в храм, с удивлением обнаружил, что идет не просто служба. Точнее, совсем не служба. Трех молодых послушников посвящали в монахи. Прежние имена, фамилии, прежняя жизнь – все оставалось там, за порогом монастыря. Красивый обряд, в котором и торжественность, и печаль, и радость. Рака с мощами святого открыта, и, наверное, не только у меня такое ощущение, будто сам Амвросий благословляет новых братьев – Арсения, Иллариона, Досифея. Высокий, статный, с благородной проседью в бороде монах произнес слово без словесных красот, всевозможных речевых эффектов, но сильное, западающее слово в душу. Он говорил о том, какой это тяжкий крест – быть монахом, как это ответственно и трудно. И какая это радость – быть монахом, отбросив все земное, суетное, служить Господу, спасать не только свои души, но и души тех, кто остался в миру. Затем все присутствующие в храме монахи, встав порами, стали подходить и припадать к мощам святого Амвросия. Следом за ними – миряне, вначале мужчины, после женщины. Удивительно, но сердце мое вдруг стало биться, как барабан. Мне было непонятно это волнение. Руки вдруг стали потными. Окружающие меня лица были как в тумане… Только когда вышел на улицу, понял, что не напрасно я попал на чин пострижения в монахи. Совсем не случайность, что сегодня, ради этого события открыли мощи преподобного. Да и вообще, в жизни случайностей не бывает. Кто верит в случайность, тот не верит в Бога. Я знал точно, что мои молитвы в келье были услышаны. Святой старец благословил меня в дорогу.

19 июня. На берегах Жиздры.

Раннее, раннее утро. Козельск. Городок еще спит, только где-то слева, там, где маленькие домики скрылись в зелени деревьев, вовсю голосит петух. Ночной дождь слегка прибил пыль, которой здесь, как и в любом русском райцентре, предостаточно. Восходящее солнце посеребрило росу на заборе и траве. День обещал быть жарким, но пока, в эти рассветные часы шагалось легко. За спиной осталась быстрая Жиздра и монастырь на ее берегу, дорога вела вдоль главной улицы. Я шел и думал, что города – это те же люди. Судьбы городов словно людские судьбы. Есть города великие, известные всем, есть безвестные, живущие тихо и неприметно: есть среди городов Крезы, а есть и Золушки, которым так и не судьба была встретить своего принца. Среди

людей можно наблюдать два ярких типа: тех, кто умеет жить, и тех, кто не умеет. Вроде бы и живут одинаково, но у одних все ладно, а у других – все не как у людей. Как их только не зовут – неудачниками, чудаками. Вроде бы Бог все дал неглупую голову, руки работящие, сердце справедливое и честное. А, может быть, в этом все и дело? Другие, те, кто умеет жить, сумели понять, что хочешь жить, умей вертеться. А эти вертеться, идти на компромисс с совестью не собираются. Мне порой кажется, что все провинциальные города, ведущие летоисчисление с времен Трояновых внуков, из разряда тех, кто не умеет жить. Да и посудите сами. На каких живописных местах располагаются, какие богатства вокруг, сколько веков за душой, а посмотрите на них… Любой столичный журналист, что приезжает сюда на день, в своем фотоочерке (это сейчас модно) напишет, что де очень уж провинциален и обыден (читай между строк – сер и неинтересен), поместит тричетыре фотографии – единственную оставшуюся церквушку, бабушку, торгующую на рынке, полуголую красавицу на витрине киоска… Короче, приговор произнесен. Можно ехать дальше, ведь несть числа таким городкам на Руси… В те стародавние времена, когда арабы с триумфом завоевывали одну провинцию за другой, там тоже жили христиане. Арабы предлагали городам сдаться на милость победителей, обещая сохранить жизнь горожан. Затем освобождали от налога тех, кто принимал мусульманскую веру. И вскоре христиан осталась капля в исламском море. Что поделать, надо уметь жить. Города, как люди. Люди, как города. А когда монголы попытались действовать на Руси по "арабскому сценарию", у них ничего не вышло. Понятно, когда это относится к таким великим и могучим городам, как Владимир и Киев, все-таки у них был, пусть маленький, но шанс. А на что было надеяться крошечному Козельску, который и 750 лет назад был "провинциальным и обыденным"? Несколько недель продолжалась героическая оборона города, монголы назвали его "злой город" и ворвались в него только тогда, когда защищать его было некому… Города, как люди…

Тропинка уводит от главной дороги в овраг. Выбираешься из него – и ты уже в деревне Дешевки. Последний раз оглянулся на Козельск. Оптинских храмов уже не видно. Но все же я ошибся, утверждая, что город спит. Вижу, что, по крайней мере, третья часть его жителей собралась у нескольких автобусов и машин. Все понятно: провожают ребят в амию. Воздух словно разрежен звуком гармошки. Гармонист играл неумело, но громко. И, главное, душевно. Господи, неужели в наше время такое еще может быть? Совсем недавно. В московском автобусе. Я стал невольным свидетелем одного разговора, во время которого один молодой человек лет двадцати пяти внушал другому, еще более молодому, заявившему, что скоро ему идти в армию, какая это глупость – воинская служба, и что лучше тюрьма, чем армия, а заодно рассказал несколько способов, позволяющих избежать службы. Не думаю, что матери этих козельских мальчишек с легким сердцем провожали детей за тридевять земель от дома, то уверен, что ни у них, ни у их сыновей и в мыслях не было нарушить долг. Все-таки это российская глубинка, а сюда нововеяния доходят позже. Если вообще доходят.

Дешевки оказались большой деревней, незаметно переходящей в другую, такую же большую – Березичи. Народ здесь живет открытый, разговорчивый. Женщина, пробегая мимо меня, спешила на автобус, который, видимо, должен был подойти, и бросила на ходу, будто я просил у нее объяснений: "Вот, дура, опаздываю. И было бы из-за чего! Засмотрелась, как Матвеевна, словно лошадь, на себе пашет, будто у ней мужика нет".

Мне предстояло по спускающейся далеко вниз дороге выйти на жиздринский мост, оттуда через поселок стеклозавода на станцию Слаговищи. Далее путь лежал по железной дороге. В лучшем случае, только к вечеру я приходил на станцию Киреевская. Путь предстоял неблизкий. Но я без промедления решил свернуть с дороги, увидев в стороне церквушку. Наши предки умели находить самые красивые места для храмов, старались, чтобы церковь была видна из самой дальней дали. Церковь в Березничах не исключение. Типична и ее судьба. Закрыта в тридцатых годах. Вначале что-то в ней хранили, затем забросили совсем. Но строили раньше добротно, вот и возвышается она, вроде бы и поверженная, без куполов, крестов, новсе равно стремящаяся в небо. Сколько встречаю такие церкви и всякий раз чувство горечи, стыда, обиды не утихает. Я зашел внутрь. В нескольких местах даже сохранились кусочки росписи. Один фрагмент можно рассмотреть хорошо: к Христу спешат дети. Ручонки раскрыты широко, они протягивают их к Господу, на лицах матерей улыбки. Художник рисовал совсем не еврейских детишек, а своих, русских (благо, натуры кругом было много). Удивительно, он даже передал, как белокурые детские кудряшки ласкает ветерок. "Приносили к нему детей, чтобы он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих. Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царство Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царства Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их" (Мар. 10, 13–16).

Признаюсь, когда подошел к мосту, устал изрядно. То ли от жары, то ли от непривычки: ведь это был первый день пути. Так что быстрая и прохладная Жиздра была кстати. К тому же, у меня есть своеобразное хобби: когда-то я решил искупаться во всех известных русских реках. В Жиздре я еще не купался. Компанию мне составили пятеро юных цыган. Душой их общества были Зина и Рада. Цыгане купались на противоположном берегу, довольно далеко от меня, но шумовое оформление было такое, что спустя пять минут я не только знал, как их зовут, что они друг о друге думают, но даже все их недостатки. Особенно помогла мне в этом Рада. На вид ей было около 9-10 лет, старшие братья и сестра решили ее научить плавать. Самое интересное, что сама Рада этого не хотела. Особенно досталось Зине. Честно говоря, я и не подозревал, что русский язык в цыганской интерпретации так сочен. Когда Рада проорала, яростно взбрыкивая всеми конечностями, что ее сестра "старая шлюха", это чуть не кончилось для юной цыганки плачевно. Нет, на нее сестра и не думала обижаться, просто все так дружно рассмеялись, что разом выпустили руки. Но все обошлось. И когда я поднимался на гору, начинавшуюся сразу у реки, услышал доносившееся с реки девичье пение. Пела Рада. А на горе, и я уже это знал, когда-то находилась богатая усадьба князя Оболенского. Оболенских на Руси было когда-то много, среди них случались не только корнеты. Их усадьбы, вернее, то, что от них осталось, встречались мне раньше в Тульской, Липецкой, Рязанской и других областях. Я так и не узнал, как точно звали этого Оболенского (кажется, Николай Алексеевич), но был он, судя по всему, человеком незаурядным. И хозяином отменным. Фамилия дворянская, но на Гаева из "Вишневого сада" не похож совсем. Построил большой стеклозавод, который прекрасно работает до сих пор, здание вокзала на станции Слаговищи, доныне лучшее здание на всей этой ветке. И усадьба его, грабленнаяпереграбленная, до сих пор продолжала служить людям. До войны находился здесь санаторий, в войну госпиталь, сейчас интернат для детей с замедленным развитием. Вход найти легко: пусть от былых ворот ничего не осталось, старые липы, неизменные спутники русских усадеб, показывают, где была въездная аллея. Много новых одноэтажных построек. А где же барский дом? С трудом, но нахожу его, вернее, то, что от него осталось: четыре стены без крыши, а если более точно, фрагменты от стен. Попробовал провести "изыскательские" работы: вот здесь, судя по всему, был парадный вход, на этой лужайке, видимо, росли цветы; к реке спускался фруктовый садик. Сейчас от всего этого остались только красный скелет дома, да буйная зелень, из которой можно составить полный гербарий под названием "дикорастущие растения средней полосы России". Но таким же, как и сто лет назад оставалось это небо, высокое-высокое, от зноя белое. Эта река, несущая свои теплые воды. И так же, как и сто лет назад жужжит шмель, присаживающийся на цветок. Я лег под орешником, закрыл глаза… Не знаю, сон ли, грезы или видение это было. Увидел я девчушку в белом платье и с мячом в руке. Лет двенадцать я дал бы ей, но ведь длинные белые платья взрослят детей. Черт лица я не мог разглядеть. Девочка что-то закричала, подбросив мячик вверх. На крик выскочила собачонка, белая, с темными ушами и пятнами на боку. Вдруг девочка и собака увидели меня. Собака бросилась в кусты и остановилась. Ребенок вроде бы не испугался, но, оглядываясь, пошел к кустам. Мне хочется крикнуть: не бойся, я случайный путник, но я друг, – только слова застревают в горле; хочу спросить: как зовут тебя, и опять не могу. Но откуда-то сверху донеслось тихое, словно шелест листьев: Та-ня, – Аня, – я… Девочка в последний раз посмотрела на меня и скрылась в зарослях. Я открыл глаза. Там, где она только что стояла, грустно вздрагивали ветви орешника, словно их кто-то задел. А между тем ни ветерка, ни человека. Только зной, небо и старые развалины.

Осталось рассказать про этот день совсем немного. Как одуревший от жары брел по шпалам: сойти в сторону нельзя – речушка Грязна постаралась – кругом болотистый лес. Стало заходиться в перебоях сердце. И в этот момент я дошел до полустанка 311-й километр, где добрая русская женщина Екатерина Михайловна Чукаева не только накормила, напоила, но и как-то незаметно рассказала о своей жизни здесь, посреди лесов; как дала мне на дорогу банку молока и яиц, пожелав доброго пути и прося написать ей, как только вернусь домой; как доплелся вечером до станции Киреевская, зашел в здание вокзала, достал спальный мешок и уснул на деревянной скамье. Входили и выходили люди, удивленно смотрели на чудака, кто помоложе и посмелее, даже подходили. Но мне было все равно. Я спал, и мне снилась девочка в белом платье. Мне было хорошо. И почему-то хотелось плакать.

20 июня. Солдатская Богоматерь.

Удивительно. Поднявшись рано утром со своего деревянного ложа, я почувствовал, что отдохнул прекрасно. Ноги будто сами просились в дорогу. Единственное, что беспокоило, так это сама дорога. В своем пути я старался избегать больших асфальтированных дорог, напрямую соединявших города, предпочитая те, которые у нас скромно называют "дорогами районного значения". Вот почему в Белев я направился не прямым путем, на восток, а на юг, через козельские и белевские деревеньки. Пусть путь будет длиннее, но интереснее. Однако в данном случае не нужно было забывать, что Белев – это уже другая область, Тульская. А из опыта я уже знал, что в таких "приграничных" местах найти правильный путь и не заблудиться – дело не простое. Прошли те времена, когда люди вешали сумку через плечо и отправлялись в дорогу пешком, не смущаясь расстоянием. Пути-дорожки, тропинки-стежки между деревнями, особенно теми. Что обезлюдели или находились в разных территориальных объединениях, зарастали. Но все это мне было суждено испытать вечером.

А пока было просто прелестное утро. По левую сторону от меня простирались поля, вперемежку с лесными массивами, по правую – леса, вперемежку с полями. Десять километров до деревни Чернышено я преодолел почти незаметно для себя. Прохладный ветерок дул в лицо, под ногами – прекрасная бетонка, проложенная военными. Рейсовый автобус, грузовик, да два трактора – вот все, что повстречалось мне на пути. Впрочем, был еще один попутчик, точнее, попутчица. На придорожном кусте лопуха по правую от меня сторону сидела трясогузка. Маленькая птичка наклонила головку, внимательно разглядывая меня умненькими глазками. Я поздоровался с ней, она что-то чивикнула и перелетела на другой куст. Так продолжалось метров двести. Затем она сделала круг надо мной и исчезла. Те, кто долгие часы шагал один в поле, в лесу, поймут меня. Во время таких странствий, незаметно для самого себя вырабатывается какое-то особое отношение к природе. Вспоминаю свои первые пешие походы, первые ночлеги где-нибудь в копне соломы. Огромное небо над головой, тревожное шуршание ветра в прибрежных кустах, крики ночных птиц. Как сиротливо, одиноко, тоскливо! Как хочется уюта, теплой постели, людского разговора. Но проходят дни. И будто присмотревшись к тебе, меняется сама природа. И ты начинаешь по-другому все видеть и слышать. Небо над головой просто прекрасно в своем звездном сиянии, шум камыша убаюкивает тебя, навевая добрые сны, а коростель, скрипящий всю ночь, кажется ворчливым, но незлобивым старичком, жалующимся на старость и заботы. Но все это нельзя внушить себе, нельзя придумать и происходит это незаметно для человека. И ты уже не сорвешь цветка, приглянувшегося тебе, и будешь смотреть под ноги, чтобы ненароком не раздавить маленького хлопотливого лесного хозяина – муравья. Когда остановишься на привал, обязательно попросишь разрешения на это у окружающих деревьев и кустарников, а собирая лекарственные травы, извинишься перед растениями. Хочу сразу сказать, что я не язычник и совсем не верю ни в леших, ни в водяных. Тут совсем другое. Мы все – люди, деревья, муравьи, птицы – творенье Божье. Человек, созданный по подобию Божьему, конечно же, обладая разумом и душой, занимает особое место. Но, возомнив себя царями природы, мы забыли, что нас на это никто не уполномачивал. Наши далекие предки умели как-то ладить с окружающим миром. Мы

– разучились, отгородившись каменными коробками и невесть кем внушенными мыслями, что переделать природу – плевое дело. Результат перед нашими глазами. Больше того, верующий человек знает, как у него, по мере его личного общения с Богом, исчезает всякая иллюзия относительно себя, своих достоинств, своего места в мире. Когда старый монах, бывший для многих образцом мудрости и прочих душевных качеств, достойных подражания и восхищения, пишет в конце жизни, что он "самый грешный и недостойный человек" – это не ханжество и не игра словами, а искреннее убеждение. И я думаю: а может быть Господь умышленно ведет нас к пониманию этого разными путями? Один из них – через общение с Природой. Наверное, вот от этого – удивительное чувство, возникающее в тебе; ты равен муравью, ничем не лучше его, а лишить беспричинно жизни живое существо – тяжелый грех. А этим цветком пусть полюбуется и кто-то после тебя. Чернышено оказалось большой деревней с очень живописным прудом. Каюсь, больше ничего об этом населенном пункте сказать не могу. Я спешил. До Побужа, следующей деревни, было километров семь и я хотел попасть туда до полудня. Дорога от пруда шла на гору, петляла змейкой меж буераков, речушек, оврагов. Леса становилось меньше. Побуж сразу поразил меня. Он лежал передо мною как на ладони. Посреди деревни протекала речушка с очень болотистыми берегами. Она диктовала расположение домов и строений, – уж больно замысловато было ее течение. Вот так же замысловато, волнообразно располагались ее дома. Их было много. Но удивительно: иду по деревне минуту, две – ни одной живой души. Где-то далеко слева услышал голоса. Ферма. И вот я уже сижу в крошечной комнатке, кругом целые рои мух, но зато это единственное сухое помещение на ферме. Знаю, что прежде, чем мне задавать вопросы, надо ответить самому на вопросы других. В данном случае – двух доярок, которым интересно буквально все. Узнав, что иду издалека пешком, следует обычная женская реакция: всплескивание руками, меня начинают жалеть, искренне пытаясь понять, что за злая судьбина заставила меня скитаться. После моих объяснений успокаиваются, подсказывают, как лучше идти дальше, рассказывают о своем житье-бытье, о деревне. Говорят о горьком, но говорят както обыденно, будто смирившись. О том, что в деревне осталось с десяток стариков, что коров доить некому, что если они, горемычные, бросят работу – ферму закроют, что магазин уже закрыли, раз в неделю приезжает автолавка с хлебом, а за всем остальным приходится ходить в Чернышено, что дети зовут к себе в город, да как уедешь от родных мест. Ведь какое здесь приволье и красота, жить бы да жить, но видно судьба такая…

Я слушаю этих женщин, как слушал раньше других, как завтра, послезавтра услышу третьих. Мужики обычно ругают Горбачева, интересуются, что за человек Ельцин, можно ли ему верить, а женщины просто смотрят тебе в глаза и спрашивают: вы, мол, человек городской, можно ли надеяться на что-то хорошее или уже нет? Вспоминают, что при Брежневе в магазинах было все. В каких магазинах? Да в наших, деревенских. Крупы любые, сахара много, конфет любых, печеньев там разных тоже, про вино и говорить нечего. А сейчас если бы не своя картошка, капуста да огурцы – хоть с голоду помирай. Что-то начинаю лепетать, но потом, чувствуя всю фальшь своих слов, замолкаю. Они понимаючи кивают головами: кто ж сейчас во всем этом разберется?

Елена Сергеевна Гришина вдруг вспоминает, что я с дороги и неплохо бы молочка попить, но дойка будет через час. "Пока будете ждать, сходите на могилу к нашей Солдатской Богоматери".

– Солдатской Богоматери?

– Да. А вы разве про Побужничего не знаете? И оказывается, что медленное умирание Побужа – второй акт трагедии этой калужской деревни. Первая трагедия произошла зимой сорок первого – сорок второго года. В один день погибли сотни жителей деревни. Женщины, старики, дети. Сгорели заживо, расстреляны. Побуж – это русская Хатынь. Мне говорят, что есть книги о трагедии. Но я прошу рассказать мне о том, что произошло пятьдесят лет тому назад, тем более, Елена Сергеевна – очевидец тех событий. Есть две версии случившегося. По одной, причиной всему – деревенский дурачок, обливший водой труп немца (их много лежало по полям, бои были тяжкие) и вместе с ребятишками использовавший его для катания с гор. По другой, все дело в заблудившемся отряде красноармейцев, которым дали приют. А в деревне жил переводчик, предатель, поспешивший в ближайшую деревню, где стояла немецкая часть, сообщить об этом своим хозяевам. Расправа над ничем не повинными людьми была страшной. Большинство сгорело в своих домах. Кто пытался укрыться в немногих кирпичных строениях, тех расстреливали. Детей бросали в колодец. Спастись удалось немногим…

Братскую могилу невозможно увидеть издали. Прибрежные деревья, одичавший садик скрывают ее. Каменные ступеньки расшатались. Скромное надгробие. Над ним женщина в фуфайке, с непокрытой головой. Опустила голову. Русская женщина. Солдатка. Мать. Не знаю, кто автор этой скромной скульптуры, но только большего волнения я не испытывал нигде. Все просто, даже обыденно, скромно, без пафоса и монументальности. Деревья, небо, птицы в вышине, надгробие – и эта женщина. А я плакал, хотя раньше думал, что уже не могу плакать. Пусть земля вам будет пухом, русские люди. И простите нас за эти обвалившиеся ступени, заросшую сором ограду. Побуж опять опустел. Но с вами на вечные времена Солдатская Богоматерь… Как и обещал, зашел попрощаться на ферму. Подумал еще раз о тех, кто являлся автором скульптуры на могиле. Много у нас прекрасных обелисков, мемориалов. Чьи авторы получили (и заслуженно) всевозможные премии. Но мне кажется, что высшая награда для художника, когда его работа перестает быть просто скульптурой. Народ назвал русскую женщину в фуфайке Солдатской Богоматерью. Есть ли высшая оценка? На ферме меня ждало почти полное ведро с молоком. Просили не обижать и выпить все. После третьей кружки я "сломался". Когда Побуж остался далеко позади, я еще слышал гудение на ферме. Кто знает, может быть, это работали последние крестьяне Побужа? Я поднялся на гору. Вид открывался изумительный. От огромного леса, там, на востоке, будто убежали дети и теперь они маленькими зелеными островками украшали безбрежное всхолмье. Здесь была граница Калужской области. Здесь обрывалась дорога. Какой-то умник просто запахал ее. Но я не отчаивался. До Ретюни, ближайшей тульской деревни, было километра три, и я решил, что преодолеть их будет нетрудно.

Так и получилось. Ретюнь встретила меня словно из засады. Только что было поле, лесок, поворот дороги – и вот передо мной крошечная запруда с чистой водой и трое ребятишек плескающихся в ней. Из ближайшего дома, точнее, сада вышел худой человек в мокрых семейных трусах.

– Устали с дороги? Освежитесь, вода замечательная. Я вот с детьми искупался. А есть не хотите? Сейчас я принесу что-нибудь, – и он так же стремительно исчез, как и появился.

Вскоре мужчина появился с батоном и банкой молока, сказав, что жена на работе, а он ничего более путного не нашел. Сырые яйца он предложить мне постеснялся. Я подумал, что он напрасно постеснялся. Сырые яйца с черным хлебом и солью великолепная вещь. Помню, как бабушка мне рассказывала о том, как дедушка, работая на мельнице, однажды "обмыл" работу трехлитровой банкой первача на двоих, закусив ведром сырых яиц. Все-таки гены – сильная штука. Однако в данном случае я поблагодарил Анатолия Ивановича (так звали радушного человека), сказав, что он напрасно беспокоится, я совсем не голоден. Думаю, в этом он усомнился, наблюдая, как быстро исчезает булка, не говоря уже о молоке. Солнце уже начало клониться к западу. Детишки Анатолия Ивановича, перекупавшиеся до посинения, окружили нас. Неожиданно для меня обычный легкий разговор стал приобретать философский оттенок. Анатолий Иванович говорил о том, как в свое время уехал отсюда в город, как маялся там столько лет. Теперь вернулся и не жалеет. Работает бригадиром. Очень любит книги, но обсуждать их не с кем: народ. Мужскую его половину. Здесь интересует совсем другое. Что интересует народ. Я вскоре мог убедиться. К нам подсел мужчина, который назвался Семеном Семеновичем. Состояние, в котором находился Семен Семенович, можно было определить как возбужденно-радостное. Но, судя по всему, он желал возбудиться еще больше. Анатолий Иванович, словно оправдываясь, сказал мне, что "сам он пьет, но в меру".

Мне пора было идти дальше. После короткого совещания был найден оптимальный маршрут, и мы, крепко пожав друг другу руки, расстались. Но и здесь повторилась старая история. Дороги были запаханы, и я заблудился. Вместо Слободки после долгих блужданий я подошел к берегу все той же реки, что делила на три части Побуж. Это была Вырка. И как в Побуже – с болотистым берегом и высокой левой кручей. В деревне я насчитал с десяток домов. Проходившие мимо деревенские ребятишки подсказали, как деревня называется: Долбино. Я ушам своим не поверил. Как? Деревня братьев Киреевских, где они родились и прожили большую часть жизни! Я уже не сомневался, что мне было суждено заблудиться. Вчера я стоял у их могил, сегодня пришел в их Пенаты. Святой Амвросий благословил меня прийти к родным местам своих духовных детей.

– Ребята, – спрашиваю, – подскажите, как пройти к усадьбе, она должна где-то здесь быть. – А у самого перед глазами рисунки Василия Андреевича Жуковского, который одно время жил здесь у Елагиной, матери братьев Киреевских и своей племянницы. Какие рисунки! Какая на них идиллия и красота. Сельский рай! Не стоит забывать, что здесь в Долбино пережил поэт свое самое сильное чувство, драматически прошедшее через всю жизнь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю