Текст книги "Леонид. Время исканий (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Никита Семин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Сталин медленно прошелся по ковру, остановился у окна, глядя на далекие кремлевские башни. Казалось, он советовался с ними, с тенями прошлого. Затем резко обернулся, и не терпящим возражений тоном произнес:

– Предложение стратегическое. Деньги и ресурсы на институт – выделить из средств Наркомтяжпрома. Расширение смежных производств – включить в планы. Ответственный за все направление – товарищ Брежнев. Но если товарищ Брэжнев не справится – мы снимем с него голову!

* * *

Утро заливало просторную кухню ярким солнечным светом. За окном, за сверкающей лентой Москвы-реки, золотом горели купола кремлевских соборов. В воздухе смешивались ароматы свежесваренного кофе и горячих гренок. После нескольких недель изматывающего напряжения, после ночных бдений над бумагами и ледяной атмосферы кремлевских кабинетов, этот островок мирного, семейного уюта казался почти нереальным. Лида, в простом домашнем платье, порхала между плитой и столом, и ее лицо светилось тихим, счастливым спокойствием.

Вчерашний триумф в Политбюро все еще согревал изнутри, и этим чувством хотелось поделиться.

– Лида, вчера на Политбюро приняли очень важное решение, – сказал я, отпивая кофе. – Будем создавать в Москве новый, огромный научно-исследовательский институт. По твоей части – радиотехника, радиообнаружение.

Она поставила на стол тарелку с омлетом и, вся во внимании, села напротив меня.

– Твои знания и опыт, которые ты получила в лаборатории Бауманки, работая над первыми образцами ламп, там очень пригодятся. Мне бы хотелось, Лида, чтобы ты перешла туда на работу, как только институт начнет формироваться. Будешь заниматься тем, что у тебя отлично получается.

Я ожидал увидеть радость, гордость, но ее реакция была иной. Она внимательно выслушала, и ее лицо стало серьезным. Она отодвинула свою чашку и посмотрела на меня в упор.

– Леня, я не хочу в НИИ.

Ее голос прозвучал тихо, но твердо.

– Я тебя и так почти не вижу. Ты все время на совещаниях, на заводах, по ночам сидишь над бумагами. Уходишь – я еще сплю, приходишь – я уже сплю. Я хочу быть с тобой. Сделай меня своей помощницей. Секретарем. Так мы хотя бы днем будем видеться, я буду знать, чем ты живешь, помогать тебе.

Признаться, я был ошеломлен. Эта просьба, в своей наивной простоте, выбивала из колеи. Она хотела не карьеры, не самореализации – ей просто было нужно быть рядом со мной. Но именно сейчас это было совершенно невозможно.

– Лидочка, ты не совсем понимаешь, – я постарался, чтобы голос звучал мягко, но, кажется, он все равно получился начальственным. – Работа над этими новыми системами, над радарами – это сейчас самое важное дело в стране. Возможно, важнее метро и новых танков вместе взятых. От этого зависит, выстоим мы в будущей войне или нет. Твой опыт, твоя голова нужны именно там, на переднем крае науки. А бумажки в приемной перебирать… для этого есть машинистки. Твое место там, в лаборатории.

Чем больше я говорил, тем ниже она склоняла голову. Конечно, я произносил правильные, логичные, государственные слова, но… но, глядя в ее глаза, я видел, что она слышит совсем другое. Она слышала отказ. Она видела, что ее муж ставит на первое место свои великие дела, а ее простое желание быть рядом считает чем-то второстепенным, почти капризом.

Она больше не спорила. Выражение ее лица изменилось. В нем не было ни обиды, ни упрека. Лишь тихое, полное горького понимания разочарование. Она, кажется, в этот момент окончательно поняла, за кого вышла замуж, и какая роль ей отведена в этой новой, большой жизни.

– Хорошо, Леня, – сказала она ровно. – Как скажешь. Конечно, я пойду в институт. Все для страны, Леня! Все для страны.

Она встала из-за стола, чтобы убрать тарелки. Солнце по-прежнему било в окна, кофе благоухал, но атмосфера семейной идиллии была безвозвратно разрушена.

* * *

Москва, квартира Гинзбургов

Кабинет Моисея Аароновича, с пола до потолка уставленный книгами, надежно хранил фамильные тайны. Именно здесь, среди вековой пыли книжных переплетов, происходили все самые важные разговоры. За массивным столом, в пятне света от зеленой лампы, напротив приемного отца сидел Наум. Годы, прошедшие со времен каменских погромов, превратили его в высокого, застенчивого молодого человека, всю фигуру которого отмечала та юношеская нескладность, что так часто сопутствует глубокому, аналитическому уму, слишком быстро обогнавшему тело. Он заканчивал Бауманку – осталась лишь защита дипломного проекта – и разговор между ним и приемным отцом шел о будущем.

– Ну, дорогой мой, о чем ты думаешь? К чему лежит сердце? – наслаждаясь моментом, спросил Моисей Ааронович, поудобнее устраиваясь в глубоком кожаном кресле.

– Может быть, папа, мне податься в Ленинград, в танкостроение?

Отец на мгновение задумался. Действительно, их дальний родственник, Семен Александрович Гинзбург, занимал видный пост в ОКБ завода имени Ворошилова. Но идея Наума, при всей ее логичности, казалась ему слишком уж…не амбициозной.

– Танки, Нюся, это железо, – медленно говорил Гинзбург-старший, выпуская облако ароматного дыма. – Надежное, крепкое, всегда нужное государству. И наш Семен Александрович там большой, уважаемый человек. Но это дорога, по которой уже идут толпы. А Гинзбурги никогда не ходили в толпе. Умный человек всегда ищет тропу, где еще не ступала нога другого.

Наум слушал, уважительно склонив голову, но в его серьезных глазах уже загорался огонек любопытства.

– Я тут говорил с нужными людьми… – Моисей Ааронович понизил голос, и в его глазах появился тот хищный, расчетливый блеск, который так хорошо знали его оппоненты. – Есть тема. Новая. О которой говорят шепотом в самых высоких кабинетах. Радио. Но не то, что кричит из репродукторов, а совсем другое. Говорят, эту тему курирует лично товарищ Брежнев. И что сам Хозяин проявляет к ней интерес, который трудно переоценить. Тот, кто сядет в этот поезд сейчас, через пять лет окажется в пункте назначения, а остальные будут глотать пыль.

– Но как туда попасть? – Наум подался вперед, и в голосе его зазвенел азарт. – Туда, должно быть, отбирают гениев.

– А ты разве не из них? – Гинзбург мягко улыбнулся. – Ты лучший на своем курсе в Бауманке. У тебя есть голова на плечах. А еще у тебя есть то, чего нет у других.

Он наклонился через стол, и его голос стал вкрадчивым, как у гипнотизера.

– Ты же знаешь, товарищ Брежнев связан с нашей семьей. И он – человек слова, помнит добро. Но память – вещь тонкая. Ее нужно освежать. Не просить, как нищий на паперти. А предлагать, как равный. Ты должен работать у него! Договориться об этом будет нетрудно, а дальше – все зависит от тебя. Но я уверен – ты справишься!

Наум слушал, затаив дыхание. В груди вспыхнуло знакомое, пьянящее чувство – жажда прикоснуться к чему-то великому, стать частью тайны, которая изменит мир. Он уже видел себя не просто инженером на заводе, а соратником человека, чье имя уже не раз появлялось на газетных страницах.

Гинзбург-старший откинулся в кресле, молча наблюдая за сыном, с радостью отмечая, как его слова, точно семена, падают в самую плодородную почву. Он с нежностью и гордостью смотрел на этого высокого нескладного мальчика, на свою главную инвестицию, на свою надежду. План с Дорой провалился; этот упрямец Брежнев оказался однолюбом, выбрав свою простушку, эту Лиду. Что ж. Если крепость нельзя взять через главные ворота, ее можно взять долгой, умной осадой. Войти в ближний круг не как зять, а как самый нужный, самый гениальный из его маршалов.

А маршалы иногда становятся регентами при королях. Моисей Ааронович умел играть вдолгую. Вся его жизнь была одной большой шахматной партией.

* * *

Через несколько дней Моисей Ааронович Гинзбург сидел в приемной кабинета Брежнева на Старой площади с видом человека, смиренно ожидающего аудиенции по пустяковому вопросу.

Он пришел официально, насчет поставок импортных комплектующих для легкой промышленности, но мы оба знали, что это лишь театральная увертюра.

Когда деловая часть была исчерпана, и секретарь уже поднялся, чтобы проводить гостя, Гинзбург сделал тот самый жест рукой – «одну минуту» – который и был истинной целью его визита.

– Леонид Ильич, если позволите… – его тон из официального мгновенно стал личным, почти отеческим, каким говорят о самом сокровенном. – Не как к государственному деятелю, а как к старому знакомому.

Я молча кивнул, и он снова опустился в кресло.

– Мой Нюся, Наум, заканчивает Бауманку. Голова у парня, скажу я вам, светлее не бывает. И честолюбия – на десятерых. Рвется на передний край, не хочет протирать штаны в конторе. Много слышал о ваших новых проектах, о радиолокации. Спит и видит. Я не прошу за него, Леонид Ильич, вы же знаете мой принцип. Просто… присмотритесь. Если зерно стоящее, бросьте его в правильную почву.

Гинзбург, надо отдать ему должное, был чертовски умен. Просьба была обставлена с иезуитской тонкостью: не о должности, а о «шансе». Он не давил, а лишь апеллировал к моей репутации человека, собирающего таланты. По отчетам из института, я уже знал, что его Наум – действительно один из лучших. Это была пешка, которую он изящно вывел на доску, чтобы расчистить поле для главной фигуры.

– Конечно, Моисей Ааронович, – ответил я легко, подыгрывая ему. – Талантливые инженеры нам сейчас нужнее воздуха. Пусть после защиты приходит прямо ко мне. Поговорим. Если голова действительно варит, работа для него будет.

Гинзбург расплылся в улыбке, но глаза его оставались серьезными. Первая, разминочная часть партии была сыграна. Он сделал паузу, собираясь с духом для главного удара.

– Леонид Ильич, – начал он снова, и его голос стал еще тише, еще доверительнее. – Я смотрю на вас и вижу, какой груз вы на себя взвалили. Эта ноша скоро станет еще тяжелее. Я уверен, скоро вы будете в ЦК. Вам по статусу потребуется личный помощник. Не просто секретарь, а… второе «я». Ваши глаза и уши. Человек, которому можно доверять больше, чем себе.

Он смотрел на меня в упор, и в его умных глазах плясали бесовские огоньки.

– Моя Дора… – произнес он медленно, словно пробуя каждое слово на вес золота. – Она ведь боготворит вас с того самого дня. Она невероятно умна, Леонид Ильич. Два языка – как родные. Она могла бы стать для вас не просто девушкой, перебирающей бумаги. Она стала бы самым верным, самым преданным вашим солдатом.

Он подался вперед через стол, и его голос упал до едва слышного шепота.

– И вы должны понимать. Ее преданность – это и моя преданность. И все мои скромные возможности, все мои связи, которые, уж поверьте, простираются далеко за стены этого кабинета – все это будет вашим. В любое время дня и ночи.

Он сделал еще одну, едва заметную паузу, словно решаясь, выкладывать ли на стол последний, главный козырь.

– И не только здесь, в Москве, – продолжил он еще тише, и его глаза вдруг превратились в две узкие щелочки, буквально сочащиеся откровенным, понимающим цинизмом. – Я ведь знаю, что Хозяин поручил вам новое, чрезвычайно деликатное дело за рубежом, связанное с нашими… соплеменниками, попавшими в беду в Германии. Немецкими евреями – учеными.

Мои пальцы, до этого спокойно лежавшие на подлокотнике, невольно сжались. И откуда он это узнал?

– У нас, Леонид Ильич, много друзей и родственников в Германии, – продолжал Гинзбург. Он говорил очень тихо, почти шепотом, но каждое слово било точно в цель. – В Берлине, во Франкфурте. Среди врачей, адвокатов, коммерсантов. Они видят, как унижают и выгоняют наших сородичей. Они могут найти нужных людей, поговорить с их семьями, помочь с выездом. Тихо, без шума. Понимаете? Мы могли бы очень помочь вашему… начинанию. Через наши каналы. Это было бы надежнее и безопаснее, чем через официальные структуры.

Гинзбург замолчал, ожидая ответа. Конечно, то что он предлагает, по сути было прямым и бесстыдным вторжением в личную жизнь, где чувства и преданность дочери становились разменной монетой в большой политической игре. Уже по этой причине я должен был бы с негодованием отказаться. Вот только его предложение поспособствовать с вербовкой ученых било в самую точку! Это настолько редкая возможность и такой ценный ресурс, что ничем не стоило пренебрегать для достижения моей цели – научно-технического развития СССР. Сколько стоит атомная бомба? Нисколько не стоит. Она бесценна, потому что их не продают. И если есть возможность добыть ее, любая цена не покажется чрезмерной. В наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене. Прошла секунда, другая. Нужно было что-то ответить, не выдав ни гнева, ни смятения, ни, тем более, заинтересованности.

– Моисей Ааронович, – мягко произнес я. – Ваше предложение… и ваше доверие… очень много для меня значат. Дора Моисеевна, без сомнения, исключительно талантливый человек. Но вопрос о личном помощнике – это прерогатива отдела кадров ЦК. Это серьезная номенклатурная должность. Я должен все обдумать.

Гинзбург не выглядел разочарованным. Напротив, на его лице промелькнула тень понимающей улыбки. Он был опытным игроком и знал, что «я подумаю» от человека моего положения – это не конец, а лишь начало. Он медленно поднялся.

– Конечно, Леонид Ильич. Думайте. Главное, чтобы вы знали – наша семья готова служить вам и общему делу.

Когда тяжелая дверь кабинета за ним закрылась, я еще долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. В голове огнем горел недавний разговор с Лидой. Ее полные обиды и непонимания глаза, когда я отказал ей, отправив в НИИ Радиолокации ради «дела государственной важности». Какая жестокая, злая ирония – отказать жене в праве быть рядом, чтобы через несколько дней получить предложение сделать своим ближайшим соратником другую женщину, которая тебя любит.

Но в интересах дела нужно было поступить именно так.

Глава 10

Восемнадцатое августа 1933 года выдалось на редкость ясным и солнечным. Москва, разморенная летним зноем, казалось, замерла в ленивой неге, но в районе Ходынского поля воздух вибрировал и гудел, раздавались приветственные крики, а в воздух величаво поднимались аэростаты с портретами «вождей». С самого утра сюда стекались тысячи людей, чтобы увидеть главное зрелище года – первый в истории страны официальный День Воздушного Флота.

Когда я вышел из подъезда нашего дома на Берсеневской набережной, черный правительственный «Паккард» отполированный до зеркального блеска, уже ждал меня у тротуара. Шофер в форменной фуражке выскочил и распахнул заднюю дверь. Каково же было мое удивление, когда в прохладном полумраке салона я увидел… Дору Моисеевну! Она сидела, выпрямив спину, в строгом, но элегантном светлом костюме, держа на коленях пухлую папку с документами. Не то чтобы меня совсем уж поразило ее присутствие – в конце концов, она мой новый секретарь – но сегодня я дал ей выходной. Ведь мне весь день предстояло мотаться по авиапразднику – зачем тут секретарь?

– Доброе утро, Леонид Ильич, – она едва заметно улыбнулась. – Решила не терять времени и подготовила для вас краткие справки по всем конструкторам, которые сегодня будут представлять свои машины.

– Благодарю, честное слово, очень приятно, что ты обо мне позаботилась. Но, право, не стоило: я помню все наизусть! – отвечал я, садясь рядом, но стараясь сохранить дистанцию на широком заднем сиденье.

После того памятного разговора с ее отцом и моего уклончивого «я подумаю», Гинзбург действовал с быстротой и натиском опытного полководца. Через два дня в моем кабинете раздался звонок из отдела кадров ЦК, и вежливый голос сообщил, что в качестве личного секретаря мне рекомендована «проверенный, идеологически грамотный товарищ с блестящим знанием иностранных языков». Отказаться было невозможно, это означало бы пойти на прямой конфликт с могущественным кланом. Пришлось согласиться, мысленно поражаясь пронырливости хитроумного Моисея Аароновича.

Машина плавно тронулась, вливаясь в еще не запруженный утренний поток. Дора, казалось, совершенно не замечала моего холодного настроя. Похоже, напрочь отказавшись от своей прежней тактики прямого, отчаянного натиска, они с папенькой теперь играли в другую, куда более тонкую игру…

– Я тут просматривала вашу последнюю аналитическую записку по тактике ПВО, – начала она деловым тоном, открывая папку. – Леонид Ильич то, что вы готовите – это настоящая революция в военном деле. Никто до вас не мыслил такими категориями, не увязывал в единую систему радиолокацию, истребительную авиацию и зенитную артиллерию. Это гениально!

– Это просто системный подход и маленькая толика научного предвидения, Дора, – довольно сухо ответил я.

– Нет, не просто, – мягко возразила она, не глядя на меня, а перебирая бумаги. – Это дар! После вашего разгромного доклада на Политбюро все только и говорят о том, что в оборонной промышленности наконец-то появился настоящий хозяин.

Она не флиртовала. Она демонстрировала свою лояльность, свое восхищение, пыталась доказать, что она не просто красивая женщина, а умный, преданный соратник, способный оценить масштаб личности своего руководителя. И это, признаться, раздражало еще больше, потому что било точно в цель.

– Сегодня вам предстоит разговор с Туполевым, Поликарповым, Яковлевым, Ильюшиным, Кочеригиным, Калининым, Бартини и Ришаром, и… – она сделала паузу, – я подготовила основные данные по их последним разработкам и, что важнее, по их аппаратным связям и конфликтам. Думаю, это может быть полезно.

– Ну, давай, раз подготовила! – немного ворчливо произнес я, забирая у нее папку.

Пока я копался в бумагах, мы приехали на Ходынское поле. Огромное, освещенное ярким утренним солнцем пространство гудело, как растревоженный улей. Над головой, сверкая на солнце, проносились звенья истребителей. Вдоль летного поля ровными рядами застыли, словно на параде, десятки самолетов – от маленьких, похожих на стрекоз АИРов до гигантских, неуклюжих бомбардировщиков ТБ-3, а чуть в стороне виднелась экзотика – аэросани и автожиры ЦКБ. Мы вышли из машины и направились к правительственной трибуне – простому деревянному помосту, возле которого уже стояли припаркованные цековские машины и толпились члены Политбюро. Сталин, в своем неизменном кителе, стоял чуть в стороне, разговаривая с Ворошиловым. Рядом, с жадным, почти религиозным восторгом глядя на самолеты, я заметил знакомую, подтянутую фигуру в форме курсанта Военно-воздушной академии. Это был Артем Микоян, младший брат наркома. Он был здесь, и это было хорошо – мне надо было исполнять мою часть сделки.

Едва мы подошли, Сталин оборвал разговор с Ворошиловым и повернулся ко мне, окинув меня цепким и внимательным взглядом. Рядом с ним, вытянувшись в струну, стоял командующий ВВС Яков Алкснис, настоящий хозяин и инициатор этого праздника. Чуть поодаль виднелись фигуры Тухачевского и начальника Главного управления авиационной промышленности Баранова.

– А, товарищ Брэжнев, – произнес Сталин с едва заметным кивком. – Как раз вовремя. Идите сюда. Будете нашим гидом. Расскажите, что тут у нас летает, а что пока не очэнь.

Ну что же, желание начальника – приказ для подчиненного. И мое появление здесь не удивительно, ведь я теперь отвечаю еще и за то, в какую сторону развиваться нашей авиации.

Подойдя ближе, не без удовольствия заметил, как немногочисленная свита – Молотов, Каганович и группа военных – расступилась, образуя небольшой круг. Дора тактично осталась в нескольких шагах позади, превратившись в тень.

Мы медленно пошли вдоль строя машин под оглушительный рев моторов пролетающих в небе звеньев.

– То, что мы видим здесь, товарищ Сталин, – начал я, стараясь перекричать гул, – это основа наших Военно-воздушных сил на сегодняшний день. Но, по правде говоря, это уже вчерашний день авиации.

Сталин молча шел рядом, заложив руки за спину. Его лицо было непроницаемо.

– Настоящая революция в воздухе начнется в ближайшие год-два. Она уже куется в цехах и конструкторских бюро. Ее сердце – это новые авиационные моторы, лицензии на которые мы с таким трудом закупили в прошлом году.

Я указал на приземистый, мощный истребитель-биплан И-5.

– Вот эта машина Поликарпова – хороший, надежный агрегат, но ее двигатель воздушного охлаждения уже исчерпал свои возможности. Самолет еще выпускается, но уже устарел. А вот Владимир Яковлевич Климов в Рыбинске сейчас заканчивает доводку французского мотора «Испано-Сюиза». Это двигатель водяного охлаждения, мощный, высотный. Уверен, именно он станет сердцем для будущего скоростного истребителя, который сможет догнать любой бомбардировщик. Как только конструктор Шпитальный выдаст нам авиапушку, он будет делать мотор-пушку на ее основе. Аркадий Дмитриевич Швецов в Перми осваивает американский «Райт-Циклон». Это мощнейшая «звезда» воздушного охлаждения, простая и надежная. На ее основе мы создадим массовый штурмовик и скоростной бомбардировщик. А Александр Александрович Микулин работает над собственным двигателем М-34 – это даст нам высотные двигатели для тяжелых машин.

Сталин слушал, не перебивая. Его интересовали не столько детали, сколько система, общая картина.

– Но двигатель – это только половина дела, – продолжал я. – Благодаря системной работе Центрального аэрогидродинамического института, мы уже сейчас имеем готовые, отработанные технологии, которые изменят облик наших самолетов. Мы создали и испытали винт изменяемого шага – это как коробка передач для самолета, она дает максимальную тягу и на взлете, и на большой высоте. Мы отработали конструкцию убираемого в полете шасси – это сразу плюс десятки километров в час к скорости. Мы, наконец, создали компактную и мощную авиационную рацию, и скоро каждый наш истребитель станет не просто одиноким бойцом, а частью единой, управляемой из командного пункта стаи. В ЦАГИ разработана номенклатура профилей крыла, в том числе и ламинарных. Разработана типовая кабина истребителя, много авиаприборов, электроусилители, элементы механизации крыла. В общем, сейчас усилиями ЦАГИ, ЦКБ и ряда КБ авиазаводов мы создали оборудование, что станет основой нашего прогресса в следующей пятилетке.

Я говорил о сложных вещах простым, почти плакатным языком, понимая, что для этих людей важны не технические нюансы, а конечный, реальный результат.

– Через два года, товарищ Сталин, наша авиация будет совершенно другой. Она станет быстрее, выше и намного лучше вооруженной.

Сталин остановился и посмотрел на меня своим тяжелым, пронзительным взглядом.

– То есть мы с товарищами в Политбюро так понимаем, что ви, товарищ Брэжнев, примэнили к авиации тот же подход что и к станкам: разработали агрэгаты, и теперь будете строить самолеты. Харашо, таварищ Брэжнев. Убедительно.

Он повернулся к водителю своего черного открытого «Паккарда».

– Паехали посмотрим вблизи. А вы, – он кивнул мне, – садитесь сюда. Продолжите ваш рассказ.

Я сел на заднее сиденье рядом с ним. Дверца захлопнулась, отрезая рев моторов и восторженные крики толпы. Дора, Ворошилов, Алкснис и остальные остались стоять у трибуны, провожая нас взглядами.

Черный «Паккард» медленно катил вдоль взлетного поля, и в наступившей относительной тишине салона, нарушаемой лишь приглушенным рокотом мотора, разговор продолжился. Машина остановилась напротив самого большого самолета на поле – гиганта ТБ-3. Возле его огромного двойного шасси нас уже ждал Андрей Николаевич Туполев. Вид у него был взволнованный и немного мрачный.

Когда мы вышли он тотчас же подошел к машине, и после короткого, сдержанного приветствия, не теряя времени, с плохо скрываемой обидой обратился прямо к Сталину, демонстративно игнорируя меня.

– Товарищ Сталин, вот наша гордость, воздушный линкор 2-го класса ТБ-3. Но это уже освоенная машина. А есть ведь и новые разработки, куда более перспективные. Мы начали работу над самолетом ТБ-6, воздушным линкором 1-го класса, с гермокабиной и большой высотностью. Но товарищ Брежнев… – он бросил на меня короткий, злой взгляд, – считает эти работы несвоевременными и полностью прекратил финансирование! Единственные работы над сверхтяжелым самолетом, которые ведутся сейчас моим бюро – это агитационный самолет «Максим Горький». И то, возможно это лишь по той причине, что деньги на него собирает по всей стране журналист Кольцов со своим комитетом. Народный энтузиазм – это, конечно, хорошо, но он не заменит плановой государственной работы.

Сталин молча перевел взгляд на меня, ожидая ответа. Приходилось мириться с этой затеей Михаила Кольцова. Пропагандистский эффект от «самого большого в мире самолета, построенного на народные деньги» был слишком велик, чтобы идти против него, хоть сердце и обливалось кровью при мысли, сколько дивизионных гаубиц или истребителей можно было бы построить на эти шесть миллионов.

– Народный энтузиазм – великая сила, Андрей Николаевич, – сказал я ровным голосом. – Но государственные деньги должны идти не на единичные, пусть и впечатляющие, рекорды, а на создание серийной, эффективной боевой техники.

Тут я повернулся к самолету.

– А концепция гигантских, тихоходных бомбардировщиков, к сожалению, устарела. Посмотрите на эту гофрированную, рифленую обшивку. Она создает огромное аэродинамическое сопротивление. Толстый, несущий профиль крыла не позволяет развить большую скорость. В итоге мы имеем огромную, дорогую в производстве летающую мишень, которая не сможет уйти ни от одного современного истребителя.

Сталин прищурился, но не перебил.

– Он огромен, медлителен и неповоротлив, – продолжаю я, проверяя каждое слово. – В небе будущей войны, где будут летать скоростные истребители-монопланы, он станет идеальной мишенью. Любой современный истребитель сможет зайти ему в хвост и расстрелять, как на полигоне.

Я сделал паузу.

– На этом так называемом «линкоре первого класса» товарищ Туполев собирается ставить восемь моторов. Восемь! Вероятность того, что хотя бы один из них выйдет из строя в долгом полете, почти стопроцентная. Мы получаем не грозное оружие, а гигантскую братскую могилу, которая рухнет где-нибудь в тайге, не долетев до цели. И наконец, цена. Она безумна! Так что и ТБ-3, и однотипный с ним ТБ-6 – это не самолеты будущего. Это летающие динозавры.

Я видел, что мои аргументы попадают в цель. Взгляд Сталина стал более осмысленным, в нем промелькнуло уважение. Он ценил холодную, рациональную логику.

– Куда же вы предлагаете направить нашу авиацию, таварищ Брежнев? – спросил он. – Что наши заводы должны строить канкрэтно?

– На немедленную разработку нового, современного двухмоторного бомбардировщика, – ответил я без колебаний. – Мы не можем вечно летать на ТБ-3. Да, это была великая машина для своего времени, символ нашей мощи. Но ее время ушло. Ее производство нужно сворачивать, и как можно скорее. Будущее, товарищ Сталин, не за воздушными линкорами, а за скоростными бомбардировщиками с гладкой обшивкой и способностью наносить авиаудары с пикирования.

Туполев, уловив, что Сталин слушает мои аргументы с явным интересом, мгновенно перестроился. Обида на его лице сменилась деловой энергией.

– Скоростной бомбардировщик? – переспросил он. – Но это совершенно иная задача! Мы готовы! Товарищ Сталин, дайте задание, и мы сделаем лучший в мире скоростной бомбардировщик!

Сталин удовлетворенно кивнул. Конфликт был исчерпан, но я добился своего: публично, при самом Хозяине, была похоронена бесперспективная концепция и дан старт новому, правильному направлению.

«Паккард» тронулся дальше, оставив Туполева возле его гиганта. Следующая остановка была у линейки легких, изящных самолетов ОКБ Яковлева. Сам конструктор, молодой, энергичный, с умными, живыми глазами, стоял возле своей последней машины – АИР-7. В его взгляде читалась смесь гордости за свое детище и отчаянной надежды.

Когда мы вышли из машины, он шагнул вперед и, обращаясь в первую очередь ко мне, сказал срывающимся от волнения голосом:

– Товарищ Брежнев! Товарищ Сталин! Вот, АИР-7. Самый быстрый легкий самолет в мире. Но… После прошлогодней аварии мне запретили дальнейшие работы!

Он осекся. Все помнили ту неприятную историю, когда на правительственном показе у его самолета отвалился элерон. Хоть вины конструктора и не было, комиссия ЦК наложила запрет на его дальнейшую деятельность.

Я посмотрел на Сталина.

– Товарищ Сталин, я считаю решение о запрете работ товарища Яковлева ошибочным. Авария произошла по причине производственного характера. А конструктор Яковлев – один из самых талантливых и перспективных в стране. В конце концов, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает! Прошу вас, под мою личную ответственность, разрешить ему продолжить проектирование новых машин.

Сталин на мгновение задумался, переводя взгляд с меня на смущенного, полного надежды Яковлева.

– Харашо, – наконец произнес он. – Если вы, таварищ Брэжнев, ручаетесь… Работайте, таварищ Яковлев.

Лицо конструктора озарилось от счастья.

Следующая остановка была у ряда истребителей И-5 – основной машины наших ВВС. Здесь нас ждал их создатель, Николай Николаевич Поликарпов, признанный «король истребителей». Он стоял возле своего самолета, невысокий, коренастый, полный энергии и чувства собственного достоинства.

Сталин медленно обошел вокруг истребителя, потрогал рукой обтянутое перкалем крыло.

– Харошая машина, – сказал он, обращаясь к Поликарпову. – Крепкая. А вот таварищ Брэжнев утверждает, что этот самолет уже устарел.

Поликарпов мгновенно вспыхнул, словно его ударили. Он бросил на меня негодующий взгляд.

– Товарищ Сталин, И-5 – это надежная, отработанная машина! Но мы не стоим на месте! – горячо заговорил он, жестикулируя. – Уже этим летом на испытания вышли машины нового поколения! Во-первых, это И-15, развитие этой же концепции, но с более мощным мотором и улучшенной аэродинамикой. Это будет самый маневренный биплан в мире, он сможет перекрутить в виражном бою любой заграничный истребитель! А во-вторых, – он понизил голос, переходя к самому главному, – мы создали истребитель совершенно нового класса! Скоростной моноплан И-16! Это прорыв! Маленький, верткий и быстрый, как молния!

Он говорил с жаром, с увлечением гения, влюбленного в свое творение. Я выслушал его тираду и, когда он закончил, спокойно возразил.

– Николай Николаевич, вы, без сомнения, выдающийся конструктор. Но, кажется, вы совершаете фундаментальную ошибку, пытаясь в своем проекте И-16 объединить несовместимое – высокую скорость моноплана и исключительную маневренность биплана. В итоге мы рискуем получить самолет, который будет уступать специализированным машинам и в скорости, и в маневре.

Поликарпов побагровел. Он не привык к публичной критике.

– Позвольте, но опыт всех войн…

– Опыт прошлых войн говорит о маневренном бое бипланов, – прервал я его. – Характера будущих войн мы не знаем, но логика подсказывает – специализированный инструмент всегда лучше, чем универсальный. Тенденции развития самолетостроения – это постоянный рост скорости. Значит, впереди у нас – бои скоростных монопланов на вертикалях. Самолет, обладающий преимуществом в скорости и скороподъемности, будет навязывать свою тактику, атаковать сверху и уходить безнаказанно. Время «собачьих свалок» в виражах уходит в прошлое. А вы в вашем «И-16» пытаетесь угодить «и нашим и вашим» – делаете самолет, который будет и скоростным, и маневренным. В итоге получится «ни то ни се»!