Текст книги "Леонид. Время исканий (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Никита Семин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Наше бракосочетание не имело ничего общего с теми пышными, многолюдными свадьбами, что остались в моей памяти из другой жизни. Все прошло по-советски – быстро, функционально и без лишних сантиментов, как подписание важного государственного акта.

Утром мы встретились у трамвайной остановки. День выдался серым и промозглым, холодный мартовский ветер пробирал до костей. Лида надела свое лучшее, хоть и скромное, синее платье, поверх которого было накинуто легкое пальто. Она держалась прямо, и только в ее чуть поджатых губах угадывалось волнение. Я был в своем обычном костюме, в рабочей униформе. Свидетелями были Костя Грушевой и Шурочка, тихая девушка с нашего радиофакультета, с которой Лида успела подружиться. Костя, мой верный товарищ, выглядел непривычно серьезно и слегка скованно, как будто ему предстояло не на свадьбе друга стоять, а на партийном собрании. Шурочка же, наоборот, смотрела на Лиду с нескрываемой нежностью и тревогой, то и дело поправляя ей воротничок пальто.

Мы подошли к ближайшему отделению ЗАГСа молча, и наши шаги гулко отдавались на пустынных утренних улицах. Этот поход не был похож на праздничное шествие. Это было движение к цели, очередной этап в моем большом плане, где Лиде отводилась одна из ключевых ролей.

Само учреждение расположилось на первом этаже бывшего доходного дома и встретило нас гулкими коридорами и въевшимся казенным запахом краски и сургуча. В небольшой, аккуратно обставленной комнате за массивным дубовым столом сидела строгая женщина в темной кофте с усталым, ничего не выражающим лицом. На стене висел обязательный портрет Сталина, строго взиравшего на всех входящих. Она была не служительницей Гименея, а бездушным винтиком государственной машины, регистрирующим новый социальный статус.

Женщина нас не поздравила. Она лишь сухо сверила наши паспорта, задала несколько формальных вопросов и, обмакнув перо в чернильницу, заполнила графы в толстом, похожем на гроссбух, журнале.

– Распишитесь здесь. И здесь. Свидетели – тут.

Я расписался быстро и четко. Лида взяла перо, и я заметил, как слегка дрогнули ее пальцы. Она бросила на меня быстрый, ищущий поддержки взгляд, и, поймав мою ободряющую улыбку, уверенно вывела свою девичью фамилию в последний раз. Затем свои подписи поставили растерянный Костя и Шурочка, которая ободряюще сжала Лидину руку. Скрип пера в оглушительной тишине кабинета прозвучал громче любого свадебного марша. Никаких колец – в среде партийных работников они считались мещанским пережитком. Никаких клятв. Просто четыре подписи, превратившие нас в ячейку нового, социалистического общества. С этого момента Васильева Лидия Николаевна стала Брежневой.

– Можете быть свободны, – сказала женщина, промокнув чернила и закрыв журнал.

Вся процедура заняла не более десяти минут. Мы вышли на улицу. Несколько мгновений все молчали, словно приходя в себя после погружения в холодную воду. Первым опомнился Костя. Он неуклюже, но от всей души хлопнул меня по плечу.

– Ну, поздравляю, Леонид! Совет да любовь, как говорится!

Шурочка, не говоря ни слова, бросилась обнимать Лиду, и та, до этого державшаяся очень серьезно, вдруг крепко-крепко обняла ее в ответ. А потом она повернулась ко мне. Это был уже другой взгляд. Не взгляд девушки, идущей под венец, а взгляд хозяйки. В ее глазах была не только нежность, но и твердая, спокойная уверенность. Она получила то, к чему стремилась – статус, положение, семью. Мою семью.

– Ну что, товарищ Брежнев, – сказала она тихо, но с новой, незнакомой мне интонацией. – Пойдем домой?

Я взял ее под руку. Мы пошли обратно, но это была уже другая дорога. Мы вернулись не просто в квартиру. Мы вернулись в нашу крепость, в которой с этого дня появилась полноправная хозяйка.

Остаток дня прошел в расстановке вещей. Утро следующего дня пришлось на выходной, и я решил дойти до ближайшего магазина. Спустившись в вестибюль, спросил у дежурной:

– Простите, а где здесь гастроном?

– Прямо тут, на первом этаже, товарищ Брежнев! – улыбнулась она. – А рядом и спецраспределитель.

– Нам, наверное, пока не положено, – смущённо сказал я, помня свой скромный статус.

– Тут всем жильцам положено, – уверенно ответила она. – Спросите у управделами, всё устроят.

Напоминать Самсонову не пришлось. Уже на следующий день в нашу дверь постучал курьер с бланком. Четыре машинописных слова значили больше любых клятв: «Заказ. Берсеневская набережная, дом 2». И ниже – «142», номер нашей квартиры.

Это была литерная книжка – входной билет в закрытое снабжение по категории «А». Я прекрасно понимал её цену: символ касты, плата за лояльность и молчание. Лида же просто радовалась. Она гладила тонкую книжечку, как редкую игрушку, и сияла глазами. Всё прошлое с его очередями и скудным пайком исчезало в одну секунду.

И с практической точки зрения книжка оказалась кстати: новоселье требовало приличного угощения. В Москве 1933 года с продуктами было туго: индустриализация смела остатки нэповского изобилия. Поэтому первый поход в спецраспределитель стал для Лиды потрясением.

Никаких вывесок. Неприметная дверь во дворе. У входа – молчаливый человек в штатском, который просто взглянул на книжку. А внутри – другой мир. Запах копчёной колбасы, горечь настоящего кофе, сладость шоколада и, совершенно невероятное для зимней Москвы, – апельсины, сложенные пирамидой. Никаких очередей, продавцы в белых халатах, полки с импортными консервами, сыры под стеклянными колпаками, связки салями.

Лида замерла на пороге, будто боялась сделать шаг.

Продавец сверился с нашим списком и вежливо спросил:

– Что будете получать сегодня, товарищ Брежнев? По норме положено…

Он перечислял, я слушал вполуха, а Лида ловила каждое слово. В конце он добавил:

– Если неудобно носить, заполните бланк. Всё доставят прямо в квартиру.

Глаза Лиды вспыхнули. Вот оно – не надо тащить авоськи, ловя завистливые взгляды. Всё тихо, чинно, «как положено».

А вечером нам выдали специальный бланк «усиленного» заказа к новоселью и свадьбе. Мы сидели за новым столом, Москва переливалась огнями за окном, и я писал: «Окорок – 1 шт.», «Масло – 2 кг», «Мука – 5 кг».

– Лёня, можно конфетку? – шепнула Лида. – «Мишка на Севере»…

– Можно, – улыбнулся я и написал «500 гр.».

– Пиши килограмм! У нас праздник! – осмелела она.

Я подчинился. Потом добавил «Икра чёрная – 500 гр.».

Лида положила руку на мою:

– Лёня, не надо. Это неприлично. Подумать могут, что мы дорвались. Давай сто грамм – на бутерброды хватит.

Я удивился:

– Но ведь положено!

– Положено – положено. Но скромность никто не отменял. Надо быть «как все».

Она уже постигла неписаные правила игры, которым я ещё только учился. Я зачеркнул «500» и написал «100 гр.», а ручку протянул ей:

– Теперь твоя очередь, хозяйка.

Она взяла её и заулыбалась – счастливо и деловито. В тот вечер мы заполняли не просто заказ. Мы подписывали негласный договор с новым, сытым и опасным миром.

Новоселье прошло в лучшем виде. Квартира, еще пахнущая краской, гудела, как растревоженный улей. Высокие потолки отражали и множили голоса, смех и звон бокалов. Лида, раскрасневшаяся и счастливая, порхала между гостями и столом, который ломился от яств из спецраспределителя – воплощенная мечта о достатке. Она была королевой в этом новом, сияющем паркетом и свежей побелкой королевстве, и в ее глазах отражался свет, куда более яркий, чем тот, что лился из-под абажура новой лампы.

Первыми, конечно, прибыли «мои люди». Петр Мельников, уже обретший солидность и вес в качестве главы столичной парторганизации, говорил громко, много смеялся и с порога вручил Лиде огромный, тяжелый сверток. Внутри оказался элегантный немецкий столовый сервиз мануфактуры «Розенталь» – с позолоченным ободком и нежным цветочным узором. Это был подарок со смыслом: не просто посуда, а атрибут нового статуса. Николай Бочаров, мой верный товарищ из Бауманки, пришел в сопровождении двух лаборантов, которые с величайшими предосторожностями внесли в комнату полированный ящик из орехового дерева. Это была радиола – новейшая, экспериментальная модель, собранная в лабораториях нашего радиофакультета. Пришли и ребята из ЭНИМСа, смущаясь от великолепия казенной квартиры, но счастливые за меня. Их подарки были проще, но не менее ценны: подшивки технических журналов и редкие переводные книги. Костя Грушевой, мой старый друг, скромно протянул мне томик стихов Есенина в тисненом переплете.

Затем прибыли тяжеловесы. Георгий Маленков с супругой. Секретари Сталина – Каннер и Товстуха, два тихих, незаметных человека, чья реальная власть была обратно пропорциональна их скромной внешности. Они принесли массивный письменный прибор из уральского малахита. Их появление превратило наше скромное новоселье в событие почти государственного масштаба.

И когда, казалось, все уже были в сборе, в дверь снова позвонили. Я открыл и на мгновение замер. На пороге стоял Анастас Иванович Микоян.

Его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Мельников осекся на полуслове, Маленков выпрямился. Сам же Микоян, с его хитрым, пронзительным взглядом, казалось, не заметил произведенного фурора. Он с улыбкой пожал мне руку и вручил небольшой, но увесистый предмет, завернутый в простую бумагу.

– С новосельем, Леонид Ильич! И со свадьбой, конечно, – сказал он своим мягким, с характерным акцентом голосом. – Вот, примите скромный подарок. В хозяйстве пригодится.

Внутри оказался двухконфорочный бензиновый примус американской фирмы «Coleman». Это был не просто примус, а символ автономности и технологического превосходства. Подарок от наркома снабжения был знаком принадлежности к кругу тех, кто имел доступ к лучшему. Лида, подошедшая в этот момент, ахнула от его практической ценности.

– Какая вещь! – выдохнула она. – С таким и на даче, и если свет отключат – не пропадешь! Спасибо вам огромное, Анастас Иванович!

Микоян довольно улыбнулся, польщенный такой искренней, непосредственной реакцией. А я смотрел на эту зеленую металлическую коробку и думал, что каждый предмет в этой комнате – не просто вещь. Немецкий фарфор – символ нового быта. Радиола – плод моих инженерных успехов. А этот американский примус – пропуск в высшую лигу.

Позже Лида, сияя от гордости, повела гостей на небольшую экскурсию. Для Кости и моих ребят сам факт отдельных, изолированных комнат и блестящего паркета был сродни чуду. Маленков же и секретари Сталина двигались за нами с вежливым интересом на лицах, который был тоньше и прозрачнее оконного стекла. Для них это была норма, а не сбывшаяся мечта.

Апогеем стала кухонная ниша – триумф цивилизации на шести квадратных метрах. Стены в белом кафеле, сверкающий никелем кран с горячей водой и, конечно, электрическая плитка.

– Вот это техника! – с благоговением выдохнул Костя. – Теперь-то вам, Леонид Ильич, этот заграничный примус и ни к чему.

Анастас Иванович, до этого молча разглядывавший наш уголок цивилизации, хмыкнул в усы.

– Знаем мы эти плитки, – с лукавым прищуром произнес он. – Красивые, спору нет. Только пока она воду вскипятит, можно успеть вздремнуть. А мой подарок, – он кивнул в сторону зеленого чемоданчика, – надежный, как маузер. К тому же, на даче пригодится.

Лицо Лиды, сиявшее весь вечер, на мгновение подернулось легкой тенью, как гладь воды от набежавшего облака.

– У нас нет дачи, Анастас Иванович, – тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала не жалоба, а лишь простая констатация факта.

Микоян посмотрел на нее, потом на меня, и его лицо расплылось во всезнающей улыбке.

– Будет, – сказал он с такой уверенностью, словно подписывал очередной приказ по своему наркомату. – Обязательно будет, Лидочка. Такому работнику, как ваш муж, без дачи нельзя. Ему нужно где-то отдыхать от государственных дел.

Наконец гости все осмотрели и стали рассаживаться за праздничный стол. Накрыто было, прямо скажем, богато. Если для ответственных товарищей, это зрелище, должно быть, было привычно, то неизбалованные ребята из ЭНИМСа, из Бауманки и Радиоцентра МФТИ были впечатлены. Стол ломился от яств, которые для большинства москвичей были недостижимой мечтой: тут были и тамбовский окорок, и зернистая икра, и запотевшая бутылка «Столичной», и даже диковинные, источавшие южный дразнящий аромат апельсины.

Когда официальные тосты были озвучены, горячее съедено, а водка сделала свое дело, скованные поначалу чинами и статусом гости расслабились, и разговоры потекли свободнее. Затем начали петь.

Первым, как и подобало парторгу, запел Бочаров. «Нас утро встречает прохладой, Нас ветром встречает река…»

Его тут же подхватили. Мельников, как хозяин города, пел с хозяйским чувством. Мои ребята из ЭНИМСа и Бауманки, да и сам Костя Грушевой, грянули с молодым энтузиазмом. Это была их песня, их страна, их вера. Я тоже пел, и слова, знакомые мне по учебникам истории, вдруг легли на язык осязаемой правдой.

Потом, когда отгремели последние аккорды, кто-то затянул «Полюшко-поле». Эта песня, написанная всего год назад, уже успела стать народной. И тут уже не удержалась и Лида. Ее чистый, звонкий голос вплелся в хор прокуренных мужских баритонов, и полилось что-то широкое, степное, очень русское. Даже Маленков, до этого сидевший с непроницаемым лицом серого кардинала, едва заметно отбивал такт пухлыми пальцами по скатерти.

Но когда и «Полюшко» отзвучало, Костя Грушевой, мой старый друг, уже заметно охмелевший и оттого ставший смелее, вдруг лукаво подмигнул мне и вполголоса начал: «У самовара я и моя Маша…»

А закончили совсем уж городским фольклором – песней про рецидивиста Ланцова:

'Звенит звонок насчет поверки,

Ланцов задумал убежать.

Не стал зари он дожидаться,

Проворно начал печь ломать'.

Воздух в комнате вдруг изменился. Гул застолья стих, сменившись напряженным, выжидающим молчанием. Эта мелодия была из другого, теневого мира. Не из мира пятилеток и трудовых побед, а из мира темных дворов, коммуналок и пересыльных тюрем. «В трубу он тесную пробрался И на тюремный влез чердак. По чердаку он долго шлялся, Витую веревочку искал».

– «Ланцов задумал убежать…» – подхватил кто-то из моих бауманцев, и песня пошла гулять по столу, передаваемая шепотом, с ухмылками, как тайный пароль.

'Нашел веревку тонку-длинну,

К трубе тюремной привязал,

Перекрестился, стал спускаться,

Солдат заметил, выстрел дал!'

Я не пел, лишь молча слушал, наблюдая за реакцией гостей. Большинство партийцев, вроде Мельникова и Бочарова, замолчали, на их лицах было выражение неловкости. Они знали эту песню, но петь ее в таком обществе было нарушением неписаных правил.

'Казак на серенькой лошадке

С доносом к князю поскакал.

– Я к вашей милости с докладом:

Ланцов из замка убежал'.

Георгий Маленков, слушая эту, хм, балладу, замолчал и, насупившись, демонстративно отодвинул от себя рюмку. Его пухлое лицо недвусмысленно транслировало всем неудовольствие и досаду. Бедняга! Для него, человека, чья карьера строилась на аппаратной работе и полностью зависела от безупречной партийной репутации, любая вольность была непозволительна. Кто знает, кто из присутствующих завтра напишет докладную записку о том, что ответственные работники ЦК подпевают блатным песням. В этой системе осторожность не просто черта характера – это условие выживания.

Но не все оказались такими скучными. Сидевший рядом Анастас Микоян, слушая, как Костя с надрывом выводит свои рулады, вдруг тихо рассмеялся и, ко всеобщему изумлению, подхватил припев. Его голос, с характерным кавказским акцентом, придавал блатной балладе совершенно неожиданный, почти озорной колорит.

– «Его убили, как собаку, его зарыли под кустом…» – с усмешкой пропел он, весело поглядывая на притихших гостей. Он, в отличие от Маленкова, казалось, совершенно не боялся быть уличенным в симпатиях к сомнительному фольклору.

Песня закончилась. Костя, увидев насупленное лицо Маленкова, тут же сник, поняв, что сморозил глупость. Заметив неловкость, Анастас Иванович разрядил обстановку.

– Хороший у вас голос, товарищ Грушевой. Душевный! – похвалил он моего старого приятеля.

Затем обернулся ко мне.

– Выйдем на воздух, Леонид Ильич? Душновато тут у вас от праздника. Водяное отопление – вещь!

Мы вышли на балкон, в объятия сырого мартовского ветра. Внизу, под нами, изгибалась ночная Москва. Я молчал, давая ему возможность начать разговор, ради которого он, очевидно, и задержался. Каждый его жест был выверен, как ход в шахматной партии.

– Хватка у тебя хорошая, Леонид, – начал он издалека, выпуская в темноту облачко дыма. – Деловая. Без пустой болтовни. Я смотрю, как ты станкостроение на ноги поставил, как с авиацией Маленкову помог… Вижу, что человек на своем месте.

Он сделал паузу, посмотрев на меня в упор.

– У меня к тебе просьба, Леонид. Не как к работнику ЦК, а… как к человеку, который разбирается в технике.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Есть у меня брат младший, Артем. В Военно-воздушной академии Жуковского сейчас учится. Инженер из него, говорят, выйдет толковый, голова варит – дай бог каждому. Все самолетами бредит, чертит что-то по ночам. Ты бы… присмотрелся к нему, а? Может, посоветуешь что, направишь. Сейчас время такое… Талантам надо помогать, иначе их или не заметят, или затопчут.

В этот миг вся картина восстановилась. Дорогой американский примус, неожиданный визит, отеческие похвалы – все это было лишь прелюдией к этой минутной, почти брошенной вскользь просьбе. Я смотрел на темные воды реки, на дальние огни, и с ледяной ясностью осознавал, что только что произошло. Член Политбюро, один из самых влиятельных людей в стране, просил меня, вчерашнего студента, о покровительстве для своего брата. Не о должности, не о квартире, а о самом ценном в нашей системе – о профессиональной опеке, о введении в круг тех, кто создает будущее.

Значит, мой авторитет в этой узкой, но ключевой сфере – в сфере технологий и конструкторской мысли – вырос до такой степени, что стал представлять собой величину, расположение которой ищут даже такие люди, как Микоян!

– Конечно, Анастас Иванович, – ответил я ровным голосом, в котором, надеюсь, не прозвучало ни грамма торжества. – Считайте, что мы уже договорились. Пусть зайдет ко мне в любое время. Поговорим. Талантливые инженеры нам сейчас нужны как воздух.

Он кивнул, удовлетворенный, и его лицо снова приобрело добродушно-хитрое выражение. Мы докурили. Холодный ветер пробирал до костей, но я его не чувствовал. В тот вечер я обрел могущественного союзника, причем совершенно бесплатно. Ведь Артем Микоян мне еще пригодится. Ох как пригодится!

Глава 4

Спустя две недели мне предстояла поездка на Московский радиозавод. Едва проснувшись, я бросился к телефону и прямо к подъезду дома вызвал служебную машину ЦК. Надо было поторопиться – сотрудники среднего звена, такие, как я, не имели закрепленного транспорта, и если промедлить – придется вызывать такси или идти на трамвай. К счастью, свободная машина нашлась. Попросив водителя подъехать к 8–30, я успел позавтракать с супругой. Правда, Лида почему-то была задумчива и немного печальна.

– Выше нос, товарищ Брежнева, – попытался я ее подбодрить. – Сейчас поеду решать вопрос с внедрением ваших новомодных «лампочек»!

Лида слабо улыбнулась. Она уже год как работала в научно-исследовательской лаборатории МФТИ. Здесь-то, (разумеется, с моей негласной подачи) и были разработаны первые прототипы «стержневых» радиоламп.

Еще в Харькове, наблюдая за разработкой первых советских портативных радиостанций, наша исследовательская группа пришла к выводу, что существующие вакуумные радиолампы непригодны для военной техники. Крупные, тяжелые, хрупкие, они к тому же плохо работали на высоких частотах. Когда-нибудь эти проблемы решатся с помощью полупроводниковых диодов, но пока это слишком сложная технология. К счастью, выход имелся: у традиционных ламп были заметные резервы для модернизации.А мне задолго до СВО довелось познакомиться с рацией Р-123, построенной именно на такой элементной базе. И вот – первые образцы готовы. Теперь в лабораториях Московского радиозавода их должны довести до серии. А параллельно – завод готовился к их массовому производству. Именно об этом я и хотел поговорить с Мельниковым. Новые цеха должны были строиться в первоочередном порядке и на «высшем уровне» – работа в них будет вестисьневиданной ранее культурой производства.

Наконец, быстро чмокнув супругу, я выскочил на улицу – в солнечное апрельское утро. У подъезда Дома на набережной уже ждала тёмно-синяя «ГАЗ-А» – копия Форда модели 32-го года – из гаража ЦК. Водитель в кожаной фуражке вытянулся, и даже открыл дверцу.

В салоне пахло смесью бензина, пыли и клеёнки. Я сел на жёсткое заднее сиденье, обтянутое грубой серо-коричневой тканью. Машина тронулась, мелко подпрыгивая на московской, дореволюционной еще, брусчатке – асфальтированных улиц в Москве практически не было – и в салоне всё сразу зазвенело: стекло в дверце, пружины сиденья, металлические детали. Я откинулся назад, но жёсткая спинка не давала расслабиться. Дребезг железа и скрип ткани накладывались на мои мысли, превращаясь в назойливый аккомпанемент. При каждом толчке подвеска скрипела, а длинный рычаг передач и непривычно тонкий руль мелко дрожали.

За мутным стеклом проносились серые фасады домов. Я смотрел на них, но думал о другом – о предстоящем разговоре.

Сталинские слова, прозвучавшие в завершении нашей встречи, словно гул далёкого колокола зазвучали в памяти, когда машина поворачивала к проходной Московского радиозавода. «Я бы очень хотел, чтобы вы были избраны кандидатом в члены ЦК…» – этот намёк был равносилен приказу. В конце следующего года грядет очередной, XVII съезд, и к этому времени у меня все должно быть в ажуре. А кое-что может пойти не так!

Нет, конечно, одобрение Сталина – это прям весомо. Это приговор, высеченный в граните. Но я на сегодняшний день слишком хорошо знаю механику власти, чтобы успокаиваться. В этой системе одного благословения мало: каждый кандидат должен пройти через бюрократический лабиринт, где на каждом повороте сидит свой привратник. Орграспредбюро составляет «шахматку», Оргбюро утверждает списки, а Секретариат их визирует. И первым в цепочке стоял Ежов – мелкая, цепкая, злопамятная сволочь. Его перо – острее ножа: достаточно одного мазка, и кандидат исчезает, как будто его и не существовало. А у нас с ним отношения – прямо скажем, так себе. Мягко говоря, холодные.И я совсем не удивлюсь, если Ежов найдет способ затормозить всё на уровне согласований: спрятать «в стол», задержать, сделать «техническую ошибку». И потом уже не докажешь, что это умысел, а не обычная канцелярская случайность.

Так что стоит подстелить соломку. Мне нужно выдвижение от Московской парторганизации – самой влиятельной и авторитетной в Союзе. Такая рекомендация превращала фамилию в аксиому: спорить с Москвой значило спорить с самой Партией. Только так я мог быть уверен, что пройду все бюрократические врата и дойду до съезда без риска быть вычеркнутым в кулуарах.

К счастью, мне это было несложно устроить – ведь Москвой нынче руководил Петр Мельников, которого я когда-то выдернул из Харькова и поставил во главе столицы, попутно задвинув товарища Хрущева.

Повод нашёлся быстро. На радиозаводе открывали новую лабораторию – просторные светлые залы, набитые первоклассной новейшей аппаратурой. Здесь, по моей инициативе, разворачивался секретный проект: готовился выпуск нового поколения радиоламп. Сюда же должен был прибыть и Мельников – в качестве хозяина Москвы, ответственного за постройку новых цехов.

Москва сияла апрельским светом, улицы дышали теплом, и даже заводская проходная выглядела празднично. У ворот ждали директор Николай Булганин и Пётр Мельников. Булганин – воплощение новой советской элиты: безукоризненный костюм, профессорская бородка, внимательный взгляд. В нём была деловитая энергия «красного директора». Рядом с ним Мельников в полувоенном сером френче казался неотесанным провинциалом.

Булганин со сдержанной гордостью повёл нас через гудящие цеха к лаборатории. Лаборатория встретила запахом озона и канифоли. На столах, над которыми склонялись сотрудники в белых халатах, среди приборов и проводов, блестели первые образцы новой элементной базы нашей радиопромышленности: крошечные лампы непривычной плоской конструкции. Мельников, не слишком сведущий в технике, рассматривал крошечные колбы с уважением: в этих стекляшках угадывалась сила, способная менять судьбу страны.

– Вот, Леонид Ильич, – торжественно произнес Булганин, бережно поднимая одну из новинок. – Первые результаты разработки Бауманской лаборатории. Ваша супруга, Лидия Николаевна, внесла огромный вклад. Теперь нужно довести их до ума и наладить производство. Планируем серийный выпуск к тридцать пятому году.

– Не позже, Николай Александрович, – предостерег я. – Партия будет следить за внедрением этой разработки с особым вниманием. Война нас ждать не станет!

– Помилуйте, Леонид Ильич. Тут мы зависим от сроков строительства новых корпусов, то есть – от Москвы! Будут рабочие и стройматериалы – успеем к тридцать пятому году. А нет – так я извиняюсь!

– Извиняюсь, не извиняюсь – а в этом случае ответить придется, даже если дело за строителями, а не за вами, – грубовато ответил я. – Если вдруг будут задержки в стройке – сигнализируйте в ЦеКа, выбивайте материалы, добивайтесь продолжения строительства. А то не стать бы вам, дорогой Николай Александрович, директором барака на Соловках!

Булганин кивнул, в глубине его серых глаз мелькнуло понимание.

– Обязательно поставим эту стройку на первоочередное снабжение! – заверил меня Мельников.

Когда официальная часть завершилась, настал момент откровенного разговора.

– Пётр Богданович, – произнёс я, – пора обсудить партийное обеспечение проекта. Думаю, лучше наедине.

Мы прошли в просторный кабинет директора. Булганин тактично прикрыл за нами дверь.

– Пётр Богданович, в следующем году будет Семнадцатый съезд. Так вот: нужна ваша поддержка. Речь идёт о выдвижении моей кандидатуры в ЦК партии. У меня по этому поводу состоялся разговор… на самом верху. Все одобрено, но для меня важна поддержка московской парторганизации!

Мельников мгновенно подобрался, будто где-то внутри него щёлкнул рубильник.

– Леонид, тут и думать нечего. Ты вытащил меня из харьковской глуши, устроил на Москву. Считай, вопрос закрыт: я лично прослежу, чтобы всё прошло как надо. Московская организация выдвинет твою кандидатуру единогласно. Обещаю!

Я с облегчением пожал его широкую руку.

– Ну, будем считать, что это дело решённое. Спасибо, Пётр Богданович, – сказал я, возвращаясь к столу. – А теперь расскажи, как справляешься с Москвой. Слухи в ЦК ходят разные: и о грандиозных успехах, и о не менее крупных проблемах. Рассказывайте, чего больше-то?

Мельников грустно усмехнулся.

– Ну что сказать? Хозяйство большое! Пока вроде справляюсь, но… – он покачал головой. – Леонид, ты даже не представляешь, какая у нас круговерть! Реконструкция Москвы – это как колесо на машине сменить, не останавливая движения.

Он подался вперёд, нервно закуривая папиросу.

– Чего у нас только нет! Один метрополитен чего стоит – ведь невиданное дело! Целая сеть тоннелей под жилыми домами, под реками, с вентиляцией, эскалаторами, электропоездами! И все – глубокого заложения! А канал Москва–Волга? Это же стройка века, целая армия людей! А Генплан? Расширяем Тверскую, сносим целые кварталы купеческих особняков. Тысячи людей нужно переселить, дать им жильё, работу.

Он запнулся, переводя дух, глубоко затянулся сизым дымом.

– А что у вас с Дворцом Советов? – спросил я небрежно, словно речь шла об очередном заводе. – Говорят, Ленин на крыше вознесется так, что будет за облаками не виден!

Мельников поморщился, тяжело вздохнул:

– Ты шутки шутишь, а у меня от этой махины голова кругом. Чудо-юдо, а не здание. Гектары земли, тысячи переселенцев, стройматериалы – всё туда. А у меня по городу стройки стоят без кирпича.

– Зато как звучит, – усмехнулся я. – «Главная стройка социализма», «величайшее здание мира». На плакатах будет смотреться грандиозно.

– Плакатами стены не возводят, – отрезал он. – Это будет целый город внутри города. Сейчас пока площадку разгребаем, а дальше – даже не представляю, как это будет строиться, и где брать материалы.

Я пожал плечами:

– Да не торопись, может, ещё передумают строить эту халабуду.

Мельников посмотрел на меня мрачно, явно не оценив иронии.

– Эх, Леонид, дорогой мой человек! Твоими бы устами, да мед хлебать. Потому что и без этого чуда-юда строек у нас разных – масса! И всё это одновременно! Трамвайные пути заменяю троллейбусными линиями, под ними Мосводоканал роет траншеи для труб, рядом Мосэнерго тянет кабель. Никто друг с другом не сверяется. Бардак – ужас! Дорожники кладут асфальт, а через неделю связисты ломают его ради кабеля. Метростроевцы пробили шахту, а подключить не могут – энергетики план перенесли на другой квартал. Дом стоит без крыши, потому что железнодорожные платформы заняты под вывоз грунта со стройки Дворца Советов! Лебедь, рак и щука, а не плановое хозяйство!

Петр Богданович с досадой махнул рукой и умолк. В его сбивчивом монологе для меня открывалась ясная и, в общем, привычная картина: болезнь роста плюс отсутствие единого центра управления.

– Пётр Богданович, а у вас есть общий график всех работ?

Он нахмурился.

– Какой ещё «общий график»? У каждого треста свои планы, у наркоматов свои задачи. Ну а я пытаюсь сводить их вручную: совещания, крики, требования… толку мало.

Поднявшись, я подошёл к директорскому столу, взял чистый лист и карандаш.

– В этом и ошибка, – объяснил я Мельникову, придвигая к себе лист бумаги. – Вы управляете сотней разрозненных строек. А нужно вести один гигантский конвейер. Москва – это как завод, и вы – его директор.

На лице Мельникова мелькнуло недоумение. Не давая ему развиться до болезненной степени, я торопливо начал чертить прямоугольники, соединяя их стрелками.

– Вот, смотри. «Вот, скажем, прокладка тоннеля от 'Сокольников» до «Комсомольской». Рядом – «Подведение кабеля». Ещё – «Поставка тюбингов». Сейчас это три разных ведомства, три папки. А они должны быть связаны намертво. Без кабеля и тюбингов рытьё тоннеля бессмысленно.

Схема усложнялась, заполняя лист.

– Вам нужен единый Штаб реконструкции. Он составляет сводный календарный график, где вся цепочка работ видна целиком. Снос, подвоз кирпича, прокладка тоннеля, монтаж троллейбусной линии – звенья одной системы. Сразу видно «узкое место»: где сбой одного поставщика сорвёт работу десятка подрядчиков. Ну и накладки станут видны – чтобы асфальт клали после, а не до канализации. Так вы сможете заранее менять логистику, перебрасывать ресурсы, подключать смежников… Управлять не следствием, а причиной.