Текст книги "Сонька. Конец легенды"

Автор книги: Виктор Мережко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Жандармский офицер собрал все это, окинул взглядом комнату, кивнул следователю.

– Пошли, Елизар Григорьевич.

– С божьей помощью, – ответил тот и первым шагнул к двери.

Допрашивал приказчика ювелирного магазина на Мойке Фиму лично Миронов Мирон Яковлевич. Приказчик был бледен и несчастен, он смотрел на главного сыщика города со страхом и почитанием.

Миронов взял со стола несколько рисованных портретов, поднес к лицу допрашиваемого.

– Взгляни, душа, повнимательнее и укажи на дамочку, в которой можешь признать ту самую злоумышленницу.

Фима прошелся взглядом по рисункам и растерянно посмотрел на Мирона Яковлевича.

– На какую ни глянь, все на одно лицо, – пробормотал он.

– А ты не торопись. Повнимательнее гляди.

Приказчик снова стал изучать лица.

– Кажись, эта, – ткнул.

– Уверен?

– Не совсем.

– Так зачем тычешь?

– Спрашиваете, вот и тычу.

– Стреляла дамочка исправно?

– Цельно, – кивнул Фима. – Всех уложила, только меня пожалела.

– Хорошо, что пожалела. Будет кому рассказать. – Миронов взял оба портрета Таббы, придвинул к лицу приказчика. – А эти мамзельки?

– Не-е, – покрутил тот головой. – У той ни кисейки, ни очков не было.

– А глянь-ка под очками. Видишь тут чего?

– Вроде шрамик.

– Молодец! – удовлетворенно кивнул сыщик. – А у твоей дамочки шрамика не заметил?

– Вроде был.

– У этого глаза?.. Или у другого?

– Сейчас вспомню, – Фима прикинул, показал пальцем на портрет. – Как у этой. С правого глаза. Махонький такой.

– Совсем молодец, – улыбнулся Миронов. – А как по-твоему, в цацках она разбиралась?

– Очень! Выбрала наилучшие!

– То есть дамочка со вкусом?

– Говорю же, не с улицы пришла. Как к нам явилась, так сразу будто по намеченному все выбрала.

– Хорошо, – Миронов положил рисунки на стол. – Сейчас отвезут тебя опять в госпиталь, а там, глядишь, еще когда-нибудь понадобишься.

Утро было ненастное, по-питерски сырое и ветреное.

В нападении на тюремный фургон участвовали два экипажа.

Пролетка, в которой находился Завьялов, стояла за поворотом с набережной на Финляндский мост. Вторая расположилась на противоположной стороне поворота, из нее следила за происходящим Ирина.

Карманные часы Степана показывали уже девятый час утра, однако гонца от ворот «Крестов» все еще видно не было.

Мимо проносились редкие экипажи и автомобили. Прохожие, сгорбленные от непогоды, торопились по делам и нуждам. Полицейских нарядов вблизи видно не было.

Завьялов обменялся с Ириной кивками, оба снова стали ждать.

Неожиданно от тюрьмы на набережную вынесся лихач на одноконке, который хлестал лошадку сильно и весело, и стало понятно, что фургон с заключенным выехал из тюрьмы.

Степан и Ирина приняли сигнал, извозчики пролеток напряглись, все приготовились к акции.

Наконец вдали показался фургон в сопровождении двух конных жандармов.

Завьялов достал из кармана куртки браунинг, приподнял шляпу, давая таким образом Ирине понять, что к нападению готов.

Девушка сдержанно кивнула в ответ, извлекла из сумочки два маузера, положила их на колени.

Фургон вскоре подкатил к повороту на мост, конвойные предупредительно зашли с двух сторон, полицейский на козлах хлестанул по сытым крупам лошадей, давая им возможность набрать силу и скорость.

В момент, когда фургон поравнялся с пролеткой, Завьялов вскинул револьвер и выстрелил в кучера-полицейского.

Того отбросило назад, он выронил вожжи, стал мешковато валиться на бок.

Ирина немедленно вскинула револьверы с двух рук, разрядила их в конных полицейских.

Лошади от выстрелов испуганно вскинулись, полицейские упали на мостовую.

Завьялов прыгнул с пролетки, бросился к фургону. В тот же момент дверь его распахнулась, в проеме показался удивленный сопровождающий конвойный. Степан выстрелил в него без промедления, заорал во всю глотку:

– Бежим!

Беловольский понял команду, выпрыгнул из фургона, споткнулся о неподвижного конвойного, бросился к пролетке вслед за Завьяловым.

– Быстрее! – кричал тот.

И тут случилось неожиданное.

Ирина вновь подняла на уровень лица оба маузера и разрядила их в бегущих.

Беловольский рухнул сразу Завьялов же удивленно споткнулся, выкрикнул что-то непонятное и тоже упал на мостовую.

– Гони! – крикнула Ирина кучеру, и тот изо всех сил хлестанул лошадей.

Две пролетки – одна с Ириной, вторая пустая – мчались по набережной Невы, вызывая удивление извозчиков и редких прохожих.

Через несколько кварталов пролетки завернули под арку, где уже стоял наготове автомобиль. Ирина и кучер повозки Завьялова запрыгнули на заднее сиденье, и машина рванула с места.

Губский сидел какое-то время молча, упершись лбом в костлявые кулаки, с трудом сдерживал чахоточный кашель. Наконец поднял голову, посмотрел на барона и Ирину.

– Жаль, – произнес хрипло и повторил: – Жаль… Не уберегли товарищей. – Снова помолчал, спросил Ирину: – Не может случиться так, что они вновь окажутся в руках следствия и не вынесут пыток?

– Нет, – усмехнулась девушка. – Теперь их будет пытать только Бог… Или дьявол.

– Понятно… – Губский перевел взгляд на Красинского. – Что-нибудь о госпоже Бессмертной слышно?

– Я встречался с графом Кудеяровым, попросил навестить княжну Брянскую.

– Навестил?

– Да, он мне отзвонил. Княжна уверяет, что мадемуазель покинула ее дом не попрощавшись.

– Что могло ее вспугнуть?

– К сожалению, она навещала театр и имела приватные разговоры с директором господином Филимоновым.

– Но я просил держать даму все время при себе!

– Ефим Львович! – развел руками барон. – Не могу же я присутствовать при ней круглосуточно?! Насколько мне это было бы приятно, настолько и невозможно!

– Может, ее чем-то насторожил именно директор?

– Не исключаю.

– Навестите его, барон. И постарайтесь в аккуратной форме понять, с чем в театр приходила бывшая прима и что в результате получила.

– Я сделаю это, Ефим Львович. А как быть с графом Кудеяровым?

Губский сдвинул брови.

– В каком смысле?

– Он беспокоится насчет визита к генерал-губернатору, и я могу это понять.

– Я тоже, – кивнул Губский. – Поэтому необходимо как можно быстрее выяснить нахождение госпожи артистки, и уже после этого будем принимать соответствующие решения.

Константин Кудеяров пил вечерний чай, когда в столовую вошел Петр.

Младший брат поставил чашку, вопросительно посмотрел на него.

– Слушаю.

– Я пришел попросить прощения, – сказал Петр.

– Проси.

– Прости, брат, я был неправ.

– Прощаю. Все?

Кудеяров-старший взял свободную чашку, налил тоже себе чаю.

– Ты не намерен со мной поговорить? – поинтересовался он.

– Поговорить?.. О чем?

– Мы – братья. У нас есть вопросы, которые мы не можем обойти.

– Например?

– Совесть, честь, достоинство.

– У тебя есть ко мне претензии?

– Да, и я о них говорил.

Константин раздраженно отодвинул чашку.

– Это твоя точка зрения. Но не моя!

И поднялся.

– Пять минут, – попросил Петр.

– Говори.

– Если можно, сидя.

Константин опустился на стул.

– Ну?

Кудеяров-старший потеребил край скатерти, дрогнувшим голосом произнес:

– Мы можем потерять друг друга.

– Значит, судьба.

– Я не хочу этого.

– Я тоже. Но, видимо, наши линии жизни нарисованы именно так.

– Мы не можем их изменить?

– Можем. Но лишь частично. В остальном каждый останется при своих.

Петр неожиданно сполз вниз, опустился на колени, щеки его вздрогнули, он расплакался.

– Костя, милый… Любимый брат мой. Остановись!.. Тебя несет в пропасть! Я ведь многое понимаю и почти все знаю! Это путь в гибель! В бездну! Нельзя на крови построить то, что потом будет называться счастьем и светом! Вы все будете прокляты!

Константин силой заставил брата подняться, прижал к себе и стал ждать, когда он успокоится. Совсем как ребенку вытер слезы, улыбнулся.

– Ты фантазируешь, брат. Я все понимаю, осознаю. И если ты считаешь, что жизнь, которой живешь, есть благо, то глубоко заблуждаешься!

– Нет, нет! Я тоже все понимаю и осознаю. Жизнь, страна, власть – все гнусно и подло! Все надо менять! Авгиевы конюшни нужно чистить! Но не террором, не убийствами, не насилием! Кровь, Костя, несмываема! Она останется навсегда, как бы ты ни старался от нее очиститься!

Младший брат поджал губы. Довольно снисходительно произнес:

– Хорошо, брат, я подумаю. Подумаю и вернусь к тебе.

Петр достал из внутреннего кармана пиджака конверт.

– Это тебе.

– От кого?

– Принесла некая девушка.

– Благодарю, – Константин надорвал конверт, вынул записку, прочитал, задумчиво произнес: – Неожиданно… Хотя и любопытно, – поклонился и вышел из столовой.

Петр некоторое время стоял в отрешенности.

Прикрыв плотно дверь своей комнаты, он снял трубку телефонного аппарата, попросил:

– Барышня, соедините, – назвал номер, дождался ответа, на всякий случай оглянулся на закрытую дверь. – Господин следователь, это граф Петр Кудеяров. Мне необходимо с вами встретиться.

Гришин назначил место встречи Петру в сквере недалеко от Стрелки Васильевского острова, и теперь они сидели на скамье вдали от гуляющих парочек и нянек с детьми, вели неторопливую беседу.

– Значит, вы предполагаете, что записка написана именно госпожой Бессмертной? – спросил Егор Никитич.

– Уверен! – воскликнул граф. – Судите сами, – он напрягся, припоминая. – Вот!.. Записка была подписана инициалами «Т. Б.». А Т. Б. – кто это?! Разумеется, Табба Бессмертная! Иные варианты исключены!

– Девицу, которая принесла письмо, вы раньше когда-либо замечали?

– Кажется, это прислуга госпожи Бессмертной.

– Даже так?

– Да, я вспомнил. Однажды в стародавние времена я навещал приму, и сия девица открывала мне дверь.

– Вам не удалось разговорить ее?

– Сударь!.. Она никак не желала передавать через меня письмо! Колебалась, как француз перед казнью!.. Едва уговорил!

Егор Никитич достал пачку папирос.

– Не возражаете?

– Как пожелаете, – кивнул брат и тоже достал из пачки папиросу. – Позволите?

– Разумеется. Вдвоем даже курить веселее, – следователь передал собеседнику спичку, выпустил облачко дыма. – И вы, значит, граф, предполагаете, что бывшую приму и вашего брата могут связывать некие любопытные намерения?

– Любопытные?.. Кто вам сказал – любопытные?!

Гришин коротко рассмеялся.

– Я имел в виду, любопытные с точки зрения следствия.

Петр нервно отбросил недокуренную папиросу, пожал плечами.

– Ну… Возможны всякие противоправные действия.

– Террор, покушение, грабеж, вооруженные налеты?!

– Все возможно. Все!.. Я могу только догадываться, на что может сподвигнуть брата эта странная дама!

– Странная?

– Да, странная!

Гришин с усмешкой взглянул на графа.

– А вы не желаете проведать странную мадемуазель по новому адресу?

– Полагаю, вы шутите.

– Никакой шутки. Проведаете, посмотрите, приценитесь, возможно, что-либо поймете. И таким образом поможете не только брату, но и следствию.

– Так возьмите и сходите сами!.. Это как раз по вашей обязанности!

– Вы правы, это по моей обязанности. Но я при должности, и у меня пока нет оснований для прямого ведения следствия. Вы же, повторяю, вполне способны нам помочь.

– Нет, нет и нет!.. Исключено! – Граф поднялся, руки его мелко дрожали. – Позвольте откланяться.

– Пока не позволяю. – Егор Никитич тоже встал. – Всего лишь одно замечание, но отнеситесь к нему серьезно.

– Попытаюсь.

– Если следствие начнет вести дознавательные действия при вашем молчаливом неучастии, то больше всего от этого пострадаете вы. Как лицо, укрывающее особ, решившихся на противоправные действия.

– Это шантаж.

– Совет. Подумайте и позвоните мне, – следователь приподнял котелок. – Но на всякий случай напоминаю вам адрес мадемуазель Бессмертной: Крюков канал, тридцать шесть, квартира семнадцать. – И зашагал в направлении к Стрелке, за которой сверкала холодным серебром Нева.

Была плотная экваториальная ночь.

Капитан находился в своей каюте, проверял судовой журнал, когда в дверь постучали. Он оглянулся, недовольно нахмурился, но стук повторился.

– Кто там?

Через порог переступил мичман Гребнов, с очевидной неловкостью сообщил:

– Прошу прощения, Валерий Петрович, я исключительно по служебному вопросу.

– Позже! Работаю!

– Но это крайне важно, господин капитан. Через час мы причаливаем к Бомбею, и у нас могут возникнуть проблемы.

– У кого это – у нас?

– Прежде всего у вас, Валерий Петрович.

Капитан развернулся к нему, удивленно уставился на молодого человека.

– Интересно. Ну, докладывайте, мичман.

Тот сделал шаг поближе, с прежней неловкостью произнес:

– У нас на судне находятся пассажиры совершенно разного сословия и чинов. От господ, получивших позволение на отдых, до каторжан, помилованных государем.

– Вы, мичман, пришли морочить мне голову?

– Я, господин капитан, пришел сообщить вам, что на борту у нас также пребывают люди, не оформленные ни как члены команды, ни как пассажиры.

– Кто такие?

– Они вначале находились в трюмовой каюте номер пятьдесят пять, и я даже имел возможность беседовать с ними.

– Как они оказались на судне?

– Не имею представления. И, боюсь, никто не имеет. В том числе и вы, Валерий Петрович.

– Вы документы их видели?

– Не имел права спросить.

– Значит, спустись в трюм и приведи их ко мне.

– Их там больше нет.

Капитан смотрел на мичмана расширенными глазами.

– Как это?

– Я неоднократно побывал там. Каюта пустая, и пассажиров – двух женщин и одного господина – в ней не оказалось. Будто испарились.

– Вы часто выпиваете по ночам, мичман?

– Я непьющий, господин капитан. А указанных господ я истинно видел. Это может подтвердить ваш старпом.

– Что предлагаете?

– Искать. Я готов обследовать весь пароход, чтобы найти данных людей.

Валерий Петрович помолчал, размышляя, затем приказал Гребнову:

– Пригласите ко мне старпома, мичман!

– Слушаюсь, господин капитан, – тот ловко развернулся и покинул каюту.

С уходом Гребнова Валерий Петрович закурил трубку, посидел в раздумье и оторвался от мыслей, когда в дверь коротко постучали.

Ильичев вошел в каюту без приглашения, как давний приятель, снял фуражку, уселся в кресло напротив капитана, спросил:

– Он их засек?

– Пока нет.

– А зачем приходил?

– Волнуется, что потерял из виду.

– В Бомбее он может заявить в полицию.

– Не может, а заявит.

– А учитывая, что по всем портам разослана шифрограмма, обыск будут вести по полной.

– Я это понимаю.

– И что в итоге?

– Что в итоге? – усмехнулся капитан. – В итоге каторжан найдут, а нас с тобой в лучшем случае разжалуют, в худшем – отдадут под суд. Как сообщников.

Оба помолчали, затем старший помощник встал.

– Ты куда, Сергеевич? – поднял на него глаза капитан.

– Выйду на палубу, подышу. Душно тут у тебя.

– Только не глупи.

– Что ты имеешь в виду, Валерий Петрович?

– Имею в виду мичмана. Я слишком хорошо тебя знаю. Пятнадцать лет на одном судне.

– Знаешь, но плохо. – Сергей Сергеевич протянул руку попросил: – Дай ключи от носовой каюты. Предупрежу людей о проблеме.

– Может, не стоит? Пусть ни о чем не догадываются. Так проще.

– Проще для кого?

– Для них.

– Нет, – крутнул головой старпом. – Люди должны быть готовы ко всему.

Валерий Петрович дотянулся до ящика стола, покопался в нем, вынул ключ.

– Гляди, как бы наш шустрец тебя не выследил.

– Да уж буду оглядываться. – Сергей Сергеевич надел фуражку, приложил руку к козырьку и покинул каюту.

Ильичев прошелся по верхней палубе, на которой парами и в одиночку стояли пассажиры, любующиеся огнями приближающегося Бомбея, кого-то кивком поприветствовал, затем спустился по трапу вниз, миновал ряд кают, из которых доносились смех и голоса, ближе к носовой части откинул едва заметный люк – под ним также находился трап – и нырнул в черную дыру.

По узкому коридору добрался до тупика, нащупал в темноте запертую на замок дверь, тронул ее – она не поддавалась.

Сергей Сергеевич прислушался – ничто не настораживало. Лишь доносился жаркий гул машин да изредка прорывались людские голоса.

Старпом постучал в дверь, ему не ответили.

Он постучал сильнее. Снова не ответили.

Тогда он запустил в замочную скважину ключ, провернул пару раз и открыл дверь.

Тут же из темноты голос Соньки настороженно спросил:

– Сергей Сергеевич?

– Да. – Ильичев нащупал выключатель, носовая каюта медленно наполнилась желтым слабым светом. Поднял глаза – перед ним стояли трое беглецов, испуганных, напряженных, даже агрессивных, готовых к чему угодно.

– Что-то стряслось? – спросила Сонька.

– Пока ничего. Но может, – старпом закрыл дверь, шагнул в каюту. Подошел к дверце, ведущей на носовую площадку, заглянул в темноту. – Подходим к Бомбею. Полиция там серьезная. Англичане. Поэтому досмотр будет тщательный.

– Мы будем сидеть тихо, – как-то по-детски произнесла Михелина.

Старший помощник усмехнулся, прикрыл дверцу на площадку.

– Во-первых, о вас кое-кому уже известно. А во-вторых, шифрограмма. Ее получили не только мы, но также, полагаю, на других судах и в портах. Вас уже ищут.

– Я выйду из каюты и, пока не поздно, найду мичмана, – заявил Михель, мрачно глядя исподлобья на Ильичева.

– Поздно, – ответил Сергей Сергеевич и повторил: – Уже поздно. На палубах слишком много народу.

И здесь случилось нечто совсем невероятное. Входная дверь чуточку поддалась, затем ее толкнули сильнее, и на пороге возник собственной персоной Гребнов.

С очаровательной улыбкой он взглянул на присутствующих, проворковал:

– Какая дивная компания, – слегка поклонился: – Всем нижайший поклон.

От появления мичмана на короткое время никто не мог произнести ни слова.

Первым пришел в себя Ильичев.

– Проходите, Владимир Борисович… Милости просим.

Тот, не убирая улыбки с лица, шагнул в каюту.

– Благодарю, – поклонился дамам. – Приятно видеть вас, сударыни. Если честно, соскучился. – Повернулся к старшему помощнику, с легкой укоризной поинтересовался: – Это вы, Сергей Сергеевич, так основательно перепрятали очаровательных беглянок? Ей-богу, с ног сбился в поисках.

– Вы так в нас нуждались? – спросила Сонька.

– Да не только я. Многие в вас нуждаются, сударыня. Так же, как в вашей дочери и муже, – Гребнов повернулся к Сергею Сергеевичу: – Верно я говорю, господин старпом?

– Вы всегда говорите верно, господин мичман.

– Благодарю. – Гребнов вновь прошелся взглядом по каждому из каторжан, приложил ладонь к козырьку. – До скорых встреч.

Мичман повернулся, шагнул к двери, и тут на него в яростном прыжке набросился Михель.

Повалил с ног, вцепился в горло, стал душить.

Гребнов хрипел и отбивался.

Остальные присутствующие в оцепенении наблюдали за происходящим.

Ильичев привалился спиной к двери, не вмешивался, дышал тяжело и часто.

В какой-то момент мичман почти вывернулся из-под Михеля, но тот еще сильнее навалился на него, придавил к полу и держал так до тех пор, пока несчастный не затих.

Каторжанин поднялся, оглядел диким взглядом присутствующих, взял лежащего за руки, стал тащить к выходу на носовую площадку.

Гребнов был тяжелый, и поднять его одному никак не удавалось.

Михель повернулся к Соньке, попросил:

– Помоги, Соня.

Вдвоем они с трудом дотащили тело до площадки, протиснули на нее.

До слуха старпома и Михи донесся негромкий всплеск.

Обессиленные вор и воровка стояли, прислонившись к стенке, пытались отдышаться, глаза их были налиты безумием и усталостью.

Старший помощник капитана продолжал подпирать собой дверь, гладя по спине прижавшуюся к нему испуганную девушку.

Гончарова перевели жить в просторный пустой барак на окраине поселка. При входе откровенно скучал часовой с винтовкой, регулярно зевая и тоскливо отмеряя шаги вдоль стены.

Сам Никита Глебович спал лицом к стенке на кровати, на панцирную сетку которой был брошен потрепанный матрац и такая же засаленная подушка.

На столе стояла недопитая бутылка водки, рядом с ней находились пепельница с окурками, пересушенная строганина и засохшие куски черного хлеба.

Часовой увидел направляющегося к бараку в сопровождении надзирателя нового начальника поселка – грузного подпоручика Илью Михайловича Буйнова, вытянулся по стойке «смирно».

– Здравия желаю, ваше благородие!

– Тебе тоже здравия, – кивнул подпоручик.

Миновав просторную и пустую залу, по которой были разбросаны полусгнившие нары, он толкнул приоткрытую дверь и оказался в комнате.

При появлении Буйнова Гончаров не проснулся, подпоручик оглядел стол, затем толкнул спящего в плечо.

Никита поднял голову, сбросил ноги на пол, осоловело уставился на прибывшего.

– Я вас слушаю.

– Вначале придите в себя, затем будете слушать, – ответил Илья Михайлович.

Поручик сильно встряхнул головой, прогоняя сон, загреб пятерней волосы. Буйнов взял водочную бутылку, повертел в руке, причмокнул.

– Выпивка – грех.

– А отсутствие хорошей закуски – беда, – сострил Гончаров. – У вас есть еще какие-нибудь замечания, господин подпоручик?

– Управление полиции Александровска готовит ваше дело для передачи в суд. И судить вас будут не в Петербурге, а здесь, на Сахалине. Вас это не пугает?

– Радует. Я полюбил этот край всей душой и готов пребывать здесь пожизненно.

– Зря ерничаете, Никита Глебович, – усмехнулся Буйнов. – Вам действительно могут дать пожизненно. За пособничество в побеге трех особо опасных каторжан.

– Повторяю, я рад. Хоть кому-то в этой жизни успел сделать что-то полезное, – поручик с издевкой продолжал смотреть на Буйнова.

– Вы ведь единственный сын у родителей?

– Увы.

– Вам не жалко стариков?

– Жалко. Но я вряд ли наберусь наглости пригласить их сюда на постоянное проживание. Они весьма привыкли к комфорту.

– Я имел честь лично знать ваших родителей, – неожиданно сообщил Буйнов.

Гончаров вскинул на него удивленные глаза.

– Не может быть!.. Вы вместе посещали великосветские рауты?

– Нет, я не был удостоен такой чести.

– А где же еще вы могли встретить моих папеньку и маменьку? – Поручик явно издевался. – Круг их знакомств ограничивался исключительно великосветскими приемами! Вы кто? Граф?.. Князь?.. Барон? Кто вы, подпоручик?

Тот тяжело смотрел какое-то время на полухмельного арестанта и, почти не разжимая губ, произнес:

– Я мог бы сейчас ударить вас в лицо и был бы прав.

– Так ударьте!.. Что вас останавливает? Ударьте! И будете правы. Потому что за вами сила, власть, закон! Ударьте беспомощную тварь!

– Не стану. Исключительно из уважения к вашим родителям.

Он двинулся к выходу, Гончаров рывком вскочил, схватил сзади Буйнова за мундир.

– Вы видите меня? Видите, во что я превращаюсь! С меня содрали погоны, лишили звания, засунули в эту барачную дыру, поставили охрану, посадили на голодный паек, и я должен молчать? – Глаза его были полны слез. – Не буду! Потому что ненавижу! Всех ненавижу! В том числе и вас, хотя вы здесь никто. Сошка! Жалкая и ничтожная!.. И вы смеете учить меня! Смеете говорить о моих святых родителях, которые с чистой совестью благословили меня сюда! Смеете вспоминать о них! Я лучше подохну здесь, сопьюсь, сгнию, нежели согнусь перед вами!.. Я – из Гончаровых! Из тех самых Гончаровых, которые делали мою Россию! Великую Россию, ставшую сейчас несчастной и проклятой!.. И не смейте, подпоручик, больше тревожить меня! Будет суд, я за все и на все отвечу! До этого же запрещаю приходить сюда! Охрана – черт с ней! Но вы – не смейте!

Буйнов, молча выслушавший всю эту тираду, отцепил наконец его руку от мундира, развернулся, крепко взял за плечи.

– Ваш отец, сударь… Глеб Петрович… самолично вручил мне Георгия за поступок, который я не считаю героическим!

– Вы спасли его от гибели? – с усмешкой спросил Никита.

– Представьте. Но вопрос не в этом. Для меня это высшая награда, которую я буду нести до конца дней своих. И если, сударь, от меня потребуется однажды какой-либо поступок в пользу вашего отца, то я совершу его не задумываясь. Имейте это в виду! – Буйнов повернулся и покинул комнату, оставив поручика в некотором смятении.

Княжна Анастасия и ее кузен сидели на открытой веранде ресторана в Таврическом саду, кушали мороженое, пили сельтерскую, вели неспешную и доверительную беседу.

Посетителями заведения были в основном дети, их мамаши и бабушки, поэтому вокруг слышались непрекращающийся смех, окрики, плач.

– Дней через десять я вынужден буду уехать. – Андрей набрал ложечку мороженого. – Я навел справки. Пароход из Одессы на Сахалин отправляется ровно через месяц.

– А зачем туда так рано? – удивилась княжна. – Что ты станешь делать в Одессе столько времени до отбытия?

– Ну, во-первых, на поезд уйдет не менее пяти дней. А во-вторых, просто погуляю по городу. Я столько о нем слышал.

– Я бы с удовольствием поехала с тобой, – искренне заявила Анастасия. – Но на кого оставить дом?

– Табба так и не объявилась?

– Нет. Я просила воров помочь, но пока никакого результата.

– Что ж, придется ехать одному.

– А ты уже готов был поехать с мадемуазель?

– Тебя это не устраивает?

– Почему?.. Устраивает. Мне многое не нравится в ней, но тебе будет удобнее. – Княжна вылила из бутылки в стакан сельтерскую, подняла руку позвать официанта и от неожиданности замерла.

Соседний столик обслуживала бывшая прислуга Бессмертной – Катенька.

– Что с тобой? – удивился Андрей.

– Прислугу мадемуазель помнишь? По-моему, это она.

– Где?

– Взгляни на официантку.

Кузен перевел взгляд, кивнул.

– Да, это она… А почему здесь?

– Сейчас узнаю.

Анастасия поднялась, подошла к Катеньке, убирающей грязную посуду, тронула за плечо.

Та оглянулась и от неожиданности даже вскрикнула:

– Княжна?!

– Что ты здесь делаешь?

– Работаю.

– Почему?

– Так получилось… А вы здесь одна?

– Нет, с кузеном, – Брянская кивнула в сторону Андрея.

Катенька поклонилась ему, улыбнулась княжне.

– Как я рада вас видеть.

– А что с госпожой Бессмертной?

– Я сейчас отпрошусь и все расскажу. – Катенька торопливо доубирала посуду, заспешила в сторону кухни.

Анастасия вернулась к кузену.

– Ничего не понимаю. Может, с мадемуазель что-то случилось?

Катенька подошла к их столу.

– Давно ты здесь? – спросила Анастасия.

– Третий день. Помог один человек. Он работает извозчиком, почти всех здесь знает.

– Вы ушли от госпожи Бессмертной? – вступил в разговор Андрей.

– Да.

– По какой причине?

Та подумала, пожала плечами.

– Наверно, смалодушничала. А может, и правда устала.

– А она где сейчас? – встревоженно спросила княжна.

– На Крюковом канале. Сняла квартиру.

– Вы поссорились?

– Она часто ругалась, я терпела. Но в какой-то момент терпеть больше не смогла.

– Пьет? – снова вмешался Андрей.

– Да, и сильно.

– Так как вы могли оставить ее одну?! Она же по гибнет!

Катенька стала плакать, вытерла краем фартука глаза.

– Не поверите, ночами не сплю. Все их вижу… Боюсь даже думать, как бы чего не случилось. Все из рук валится. Позвали бы, не задумываясь побежала. Только не позовут, обиделись на меня сильно.

– За что? – княжна подсела поближе.

– Записку одному господину не так передала.

– Какую записку?

– Графу Кудеярову.

– Константину?

– Должна была Константину, а передала Петру.

– Ничего не понимаю.

Девушка помолчала, справляясь со слезами, высморкалась в передник.

– Они, мне кажется, совсем запутались. Ездят куда-то, встречаются с непонятными господами, прячутся, всего боятся… А по ночам выпивают.

– Адрес можете назвать? – спросил Андрей.

– Могу. Только ехать туда вам лучше не надо. Мне кажется, за госпожой следят.

– Полиция?

– Полиция.

– А что она могла такого сделать?

– Мне неизвестно. Только ехать вам туда лучше не следует.

– Говори адрес, – попросила Анастасия.

– Крюков канал, дом тридцать шесть, квартира семнадцать… Третий этаж.

– Ты там не появляешься?

– Нет. Но, если позовут, непременно приду. – Катенька вдруг увидела кого-то, улыбнулась. – А вот и Антоша.

– Кто? – не поняла княжна.

– Ну, человек… который пристроил меня сюда. Извозчик.

Чуть в стороне от входа на веранду ресторана стоял Антон.

– Ступай, – сказала Брянская прислуге.

Та быстро поднялась, заспешила к парню. Оглянулась, предупредила:

– Как только проведаете госпожу, непременно мне скажите. Я сразу вернусь.

– Что скажешь? – спросил Андрей кузину.

Та пожала плечами.

– Надо разыскать мадемуазель.

– Зачем?

– Хотя бы затем, чтобы помочь человеку.

– А с поездкой?

– Надо думать. С такой дамой могут быть любые сюрпризы.

– Может, это и хорошо?

– Хорошо не хорошо, а весело точно будет. – Анастасия посмотрела на воркующих Катеньку и Антона, грустно усмехнулась. – У кого-то счастье, а у кого-то жизнь наперекосяк.