Текст книги "Сонька. Конец легенды"

Автор книги: Виктор Мережко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава седьмая
Глухой след

Мичман легким и упругим шагом поднимался на верхнюю палубу, когда навстречу ему попался старший помощник.

– Сергей Сергеевич! – воскликнул Гребнов. – Непорядок получается!

– Что случилось? – нахмурился тот.

– Я в полном недоумении! И даже возмущении! Почему ваша племянница с родственниками находится в самом непотребном месте парохода?

– Какая племянница?

– Та самая, с которой днями случилась неприятность! Помните, вызывали доктора?

– Ну? – Ильичев смотрел на мичмана, не до конца понимая смысл его речи.

– В трюме!.. В крохотной каюте! В духоте, в смраде! Три человека – мадемуазель и ее папенька с маменькой! Как это возможно? Они задохнутся там, Сергей Сергеевич! Они даже не могут выйти на палубу!

– Вам больше делать нечего, кроме как шнырять по трюму?

– По службе у меня дел предостаточно!.. Но я воспитан в сострадании к людям! Тем более девица совершенно восхитительна! Если не возражаете, я готов обратиться к капитану, чтобы семью перевели в более комфортабельные условия! В чем они перед вами провинились, Сергей Сергеевич?

– Они – ни в чем. Вы же можете провиниться, если будете совать нос, куда вам не положено! – Старпом довольно грубо отодвинул мичмана и продолжил свой путь.

Тот с недоумением посмотрел ему вслед.

Капитана парохода, грузного и вальяжного Валерия Петровича, Ильичев увидел на верхней палубе, когда тот вразвалку, тяжело дыша направлялся к капитанской рубке.

– Зайди ко мне, – махнул капитан своему помощнику.

В рубке Валерий Петрович извлек из кожаной папки листок.

– Пришла шифрограмма. С Сахалинской каторги бежали трое злоумышленников. Власти требуют самого тщательного досмотра всех судов.

– Пока все обходилось, Валерий Петрович.

– Пока… А начнут шмонать по полной, все может и вылезть наружу.

– Что необходимо предпринять?

– Во-первых, чтоб сидели в каюте и не высовывались.

– Об этом я предупредил. Во-вторых?..

– Во-вторых… – капитан задумался. – Их никто еще не засек?

– Засек. Мичман Гребнов.

– Шутишь, Сергей Сергеевич?

– Только что имел с ним беседу на эту тему.

– Тогда это полный швах, – вздохнул Валерий Петрович. – В следующем порту их немедленно повяжут.

– Что делать?

– Что делать… – задумчиво повторил капитан. – Что делать… Переведешь их ночью в носовую часть. Там есть служебная каюта, ключ от которой только у меня.

– Знаю эту каюту.

– Пусть сидят там. Она, правда, завалена всяким хламьем, но потерпят.

– Мичман теперь за мной как тень.

– Значит, столкни его за борт! – гневно выкрикнул Валерий Петрович. – Что я могу тебе еще посоветовать?

– Совет хороший, – кивнул Ильичев. – Только как потом выкрутимся?

Капитан удивленно уставился на помощника.

– Серьезно, что ли, готов столкнуть?

– А что остается? – пожал тот плечами. – Как банный лист, сволочь!

– Ты мне этого не говорил, я не слышал.

– Пошутил я, Валерий Петрович.

– Я тоже так считаю. Но с такими шутками будь поосторожнее.

Пролетка остановилась. Из нее вышел хорошо одетый господин, нажал кнопку привратного звонка.

Илья, привратник, мигом отреагировал, подбежал к звонящему.

– Чего изволите, сударь?

– Граф Константин Кудеяров. Княжна предупреждена о моем визите.

– Сейчас доложу.

Илья бросился во двор и столкнулся со спешащим на звонок дворецким.

– Граф Кудеяров пожаловали!

– Отворяй калитку!

– Слушаюсь.

Привратник спешно выполнил распоряжение. Константин вошел в калитку, и вдвоем с Филиппом они направились к входу в дом.

– Вы на автомобиле, сударь? – полюбопытствовал дворецкий.

– Нет, на случайном извозчике.

– С автомобилем что-то приключилось?

– Не приведи господь… Просто захотелось вспомнить старину, прокатиться на лихаче!

Из дома им навстречу вышла мадам Гуральник, которая, увидев графа, от неожиданности даже приостановилась.

– Отмучили, наконец, княжну? – спросил дворецкий.

– Да, сегодня я ею довольна. – Старая дева измерила горделивым взглядом графа и затопала к калитке.

– Что за чудо в очках? – засмеялся Константин.

– Учительница музыки. – Филипп открыл дверь. – Прошу вас.

Анастасия приняла гостя в большой гостиной, деликатно поклонилась, указала на одно из кресел, сама расположилась напротив.

На стол предупредительно были поставлены кофейный и чайный сервизы, сладости, фрукты и даже бутылка вина с хрустальными бокалами.

– Не стану утруждать вас своими капризами. Мне нужны полчаса вашего времени, мадемуазель, – улыбнулся Константин.

– Хоть час. Я рада вашему визиту.

– Благодарю, – склонил голову граф и попросил: – Позвольте кофию.

Анастасия собственноручно налила гостю чашку ароматного кофе, сама взяла лишь ягодку винограда.

– Мне показалось, мы виделись где-то.

– Вполне возможно. Скорее всего, в театре.

– В театре? Я не была там тысячу лет.

– Я тоже, – рассмеялся граф. – Может быть, мы встречались тысячу лет тому назад?

Анастасия тоже рассмеялась.

– Неужели я выгляжу настолько старой?

– Вы выглядите восхитительно! Не будь я столь почтенным господином, я бы непременно влюбится в вас!

– Вы – почтенный? – удивилась княжна. – Да вы мужчина в самом расцвете!

– Боже! – Кудеяров поцеловал девушке руку. – Мне так давно не говорили таких комплиментов!

– Мне тоже.

– Может, у меня есть шанс поухаживать за вами?

– Попытайтесь!

Константин сделал глоток кофе, откинулся на спинку кресла.

– Кстати, о театре… Как давно вы не были в оперетте?

– С тех пор, как оттуда ушла госпожа Бессмертная.

– Да, госпожа Бессмертная, – кивнул гость. – Великая и блистательная… Кстати, где она сейчас?

Анастасия усмехнулась, в упор посмотрела на графа.

– Вы с этим ко мне пожаловали?

– С чем?

– Навести справки о мадемуазель Бессмертной.

– Вдруг проснулись воспоминания, и хотелось бы что-нибудь узнать о ней. – Кудеяров внимательно посмотрел на хозяйку. – Она ведь какое-то время проживала у вас, княжна?

– Проживала, – спокойно кивнула та.

– То есть больше не проживает?

– Ее в доме больше нет.

– И как давно?

– Знаете, – усмехнулась Анастасия, – несколько лет тому таким же образом меня допрашивал один следователь.

Константин снова откинулся в кресле, засмеялся.

– Вы полагаете, я из Департамента полиции?

– Нет. Однако что-то общее с тем господином наблюдается.

– Нет, княжна, – поднял ладони кверху Кудеяров, – нет… Никакого, к счастью, отношения к полиции я не имел и не имею. Мне дорого мое честное имя. Просто мне хотелось узнать хотя бы что-то о бывшей приме.

– Она ушла от меня, – просто произнесла Анастасия. – Вечером мы пересеклись, а наутро ее в доме уже не было.

– Она сбежала?

– Можно сказать и так. Собрала самые необходимые вещи и ночью вместе с прислугой исчезла.

– Простите, – граф был искренне удивлен. – А дворецкий? Двор? Охрана? Привратник?

– Никто ничего не видел, никто ничего не заметил. Думаю, она воспользовалась тем же путем, которым воспользовалась когда-то ее мать, Сонька Золотая Ручка.

– Невероятно.

– Невероятно, но так случилось, – княжна взяла из вазы еще одну ягодку. – Я ответила на все ваши вопросы? Или вы хотели бы еще кофию?

– Нет, благодарю. Чашка крепкого кофию, неожиданная информация – слишком возбудительно для моего организма.

– Я не желала таких последствий, граф. Простите…

– Это вы меня простите.

Анастасия проводила гостя до двери, подала знак дворецкому – тот понимающе кивнул.

– У меня к вам просьба, – сказала на прощание Анастасия Константину. – Если госпожа Табба как-нибудь объявится, передайте, что я скучаю. Несмотря на то что наши отношения были неровными, все равно мне ее не хватает. И попросите, чтобы она непременно сообщила мне о себе. Она знает, почему мне это крайне важно.

Кудеяров откланялся и вместе с дворецким покинул помещение.

Губский внимательно выслушал мадам Гуральник, некоторое время помолчал в раздумье, растирая виски пальцами, поднял на гостью воспаленные глаза.

– Вы впервые видели графа в доме княжны?

– Я никогда не слышала, чтобы его имя упоминалось княжной или кем-то из ее близких.

– Вам не удалось узнать, о чем разговаривали княжна и граф?

– Ефим Львович! – изумленно развела руками мадам. – Я всего лишь репетитор!.. Мне не положено вести светские беседы с княжной или, не приведи господь, с дворецким!

– Разговор, думаю, шел о Бессмертной.

– Не исключено, что он решил навести справки о ней. Кудеяров когда-то был ее любовником.

– Когда-то, но не сейчас. – Губский закашлялся, после чего заключил: – Если графа что-либо напугало или насторожило, он может наломать таких дров, что нам их хватит не на один десяток лет каторги. Он ведь труслив и беспринципен, как вся его братия голубых кровей.

– Что вы предлагаете, Ефим Львович?

– Пригласим графа и попытаемся понять, чем обеспокоилась его трепетная душа. А заодно поинтересуемся и госпожой артисткой.

Квартиру Табба сняла на Крюковом канале, недалеко от Мариинского театра. В ней было всего две комнаты. Одна для госпожи – спальня. Вторая для прислуги – гостиная. Скромно, небогато, тихо и даже в какой-то степени уютно.

Катенька приготовилась к выходу. На улице потеплело, поэтому одета она была в широкое платьице с кружевами и такую же кружевную накидку.

В руке служанка держала плетеную корзинку для покупок.

Бессмертная, заметно нетрезвая, запахнулась в довольно несвежий халат и давала прислуге последние наставления.

– Запомнила имя графа?

– Да, граф Константин Кудеяров.

– Именно Константин.

– А ежели будет кто другой?

– Конверт не отдавай. Просто откланяйся и уйди.

– Окромя конверта графу какие-нибудь слова говорить?

– Там все написано. Плавное, не спутай Константина с Петром. Это разные люди, поняла?

– Поняла. А вдруг он захочет сразу приехать к вам?

– Не захочет. Он все поймет, как прочитает записку. Да! Купи две бутылки мадеры.

– У нас, госпожа, осталось всего три рубля.

– Сколько?!

– Три рубля.

– А куда подевались остальные?

– Еда, вино…

Бывшая прима ненадолго задумалась и решительно повторила:

– Две бутылки… А деньги сегодня я достану. Ступай с богом!

– Идти до Миллионной далеко. Могу до обеда не успеть.

– Бери пролетку и ни в чем себе не отказывай! Одна нога здесь, другая – там!

Катенька вздохнула, перекрестилась и вышла из квартиры.

До дома Кудеяровых она добралась на лихом извозчике. Тот с силой натянул вожжи, остановившись на Миллионной, оглянулся на симпатичную девушку.

– Мужа как зовут, красавица?

– Никак. Не замужем.

– Значит, будет Антон! Это я Антон! Тебя как?

– Катерина.

– Красиво. У меня мамка была Катериной. Померла год как уже. – Извозчик весело подмигнул: – Может, встретимся?

– У меня госпожа строгая, – улыбнулась Катенька. – Времени свободного совсем нет.

– А мы ее умаслим! Прокатим с ветерком, и она немедля подобреет! Согласна?

– Не знаю. Мне некогда, тороплюсь.

– А надолго к графьям?

– Только записку передать.

– Так я подожду! Не возражавши?

– Как пожелаете.

Уличный продавец сладостей увидел, как девушка оставила экипаж и направилась к воротам особняка, нажала на кнопку звонка.

На звонок немедленно вышел привратник.

– Чего изволите, барышня?

– Мне графа Константина.

– Их дома нет.

– Когда будут?

– Мне не сказано!.. Может, чего передать?

– А сколько ждать?

– Сказано, не ведаю.

Катенька неуверенно потопталась, оглянулась на Антона, помотала головой.

– Благодарствую. В следующий раз.

В это время из-за угла выкатил красного цвета автомобиль, направился к дому.

– А вот и граф пожаловали, – сообщил привратник, торопясь открыть ворота.

– Константин?

– Не, Петр Георгиевич.

– Барышня, вы не по мою душу случайно? – крикнул Кудеяров-старший, оглянувшись в ее сторону.

– Нет, к вашему брату!

– А чем я хуже брата? – Петр выбрался из машины. – Что за нужда у вас, милая?

– Записку надобно передать, но сказали, их дома нет.

– Что за записка?

– От моей госпожи.

– Госпожу как зовут?

– Мне не велено с вами об этом разговаривать.

– Что за чушь! – возмутился старший Кудеяров. – Полагаете, я не передам Константину послание?.. Оно запечатано у вас?

– Да, в конверте.

– Так передайте мне, и я немедленно вручу его брату, как только он окажется дома.

Катенька колебалась.

– Определенно передадите?

– Вам поклясться?

– Не надо. Я вам верю, господин, – прислуга снова оглянулась на нетерпеливого извозчика. – Только непременно передайте записку вашему брату.

– Непременно. А хоть от кого она?

– Там все написано. – Девушка проверила, хорошо ли запечатан конверт, передала Петру. – Благодарствую.

– Будьте здоровы, барышня.

Катенька вернулась к пролетке, извозчик галантно помог ей забраться на ступеньку, запрыгнул на облучок, и пролетка понеслась по улице.

Кудеяров загнал машину во двор, выключил двигатель и быстро зашагал ко входу в дом. По пути стал разглядывать конверт, затем надорвал его, вынул оттуда листок.

На нем было написано:

«ДОРОГОЙ КОНСТАНТИН! Я НА ВРЕМЯ ВЫНУЖДЕННО ПОТЕРЯЛАСЬ. ТЕПЕРЬ У МЕНЯ ДРУГОЙ АДРЕС, А ИМЕННО: КРЮКОВ КАНАЛ. ДОМ 36, КВАРТИРА 17. НАЙДИТЕ ВОЗМОЖНОСТЬ И ПРОВЕДАЙТЕ МЕНЯ. БЕСПОКОЮСЬ О ТОВАРИЩАХ И НАШИХ ДЕЛАХ. ВАША Т. Б.».

Петр пожал плечами, повертел в руках записку, прошел мимо дворецкого, поднялся наверх.

Еще раз перечитал письмо, извлек из бюро чистый конверт, сунул в него послание, плотно заклеил.

Антон гнал лошадь быстро и с удовольствием.

– Знатная, видать, у вас госпожа, если с такими людьми якшается! – крикнул, оглянувшись.

– Знатная, – согласилась Катенька.

– Давно у нее служите?

– Почти десять лет!

– Добрая, видать, барыня?

– Добрая.

– А чего невеселая?

– Кто?

– Вы.

– Думаю.

– Пущай лошади думают, у них во какие головы! – засмеялся Антон.

– Нам тоже можно подумать.

– Заноза какая или как?

– Заноза… Конверт не тому передача. Вот теперь думаю.

– Так вернемся!.. Тут ехать ничего!

– Поздно. Записка, видать, уже в других руках.

Антон снова оглянулся.

– Так, может, с горя по мороженому вдарим?.. А потом доставлю до дома!

– Можно и по мороженому, тут уж ничего не поправишь, – махнула Катенька. – Можно в Таврический!

– Как мамзель прикажут! – обрадованно отозвался извозчик и ударил по лошади. – Н-но, родимая! Кажись, невесту себе отыскал!

Табба поправила перед зеркалом парик, спустила волосы так, чтобы они как можно плотнее закрывали шрам на лице, одернула платье, после чего допила из фужера вино и направилась в спальню.

Из прикроватной тумбочки достала завернутый в носовой платок револьвер, довольно умело проверила наличие патронов в обойме, сунула его в сумочку, снова посмотрела на себя в зеркало.

Улыбнулась, хмельно подмигнула.

– Вперед!

Вышла из квартиры, заперла на ключ дверь, спустилась, остановила на улице извозчика, приказала:

– К ювелирному на Мойке!

Ювелирный магазин на Мойке располагался на первом этаже дома и был известен в Петербурге как место, где можно было купить довольно дорогие, зато гарантированные украшения для дам и господ.

Табба сидела в пролетке, внимательно наблюдая за входящими и выходящими из салона редкими и очень состоятельными господами и дамами, ждала подходящего момента.

– Жди! – распорядилась извозчику, приоткрыла сумочку, проверила наличие в ней револьвера, ступила на подножку и сошла на тротуар.

Легко и непринужденно поправила прическу, кивнула швейцару при входе, вошла внутрь.

Салон был небольшой, по-домашнему уютный – кресла, диванчики, столики для выбора украшений и, конечно, изящные, красного дерева, бюро с изделиями.

Бессмертная бегло осмотрела зал, обратила внимание, что здесь всего двое обслуживающих – немолодой приказчик и хозяин «ювелирки» Исаак Шмулькин.

Приказчик немедленно пошел навстречу гостье, изогнулся едва ли не до пола.

– Милости просим, сударыня. В салоне клиентов нет, поэтому вам будет уделено самое пристальное внимание.

– Благодарю, – бросила женщина и направилась к одному из диванчиков. – Покажите несколько колье и пару пристойных перстней.

– У нас, мадам, нет непристойных перстней, – заметил из-за своей конторки Исаак Шмулькин. – К нам приходят самые уважаемые господа и всегда покидают салон довольные и благодарные!

– Надеюсь, я также покину его с подобным ощущением, – заметила Табба, начиная рассматривать принесенные приказчиком украшения.

– На какую сумму госпожа рассчитывает приобрести товар? – деликатно поинтересовался приказчик.

– Я обязана отчитываться перед вами? – взглянула на него покупательница.

– Фима, оставь даму в покое, – подал снова голос Шмулькин. – У нее сегодня дурное настроение!

– Вас, сударыня, кто-то сегодня обидел? – поинтересовался вежливо приказчик.

– Вы не слышали, что вам посоветовал хозяин?

– Простите.

Табба не спеша и с пониманием выбрала два дорогих колье и два перстня, кивнула Фиме.

– Подсчитайте.

Тот отнес их в стол начальника, ловко побросал костяшками счетов, объявил:

– Триста шестьдесят три рубля, сударыня!

– Вы не ошиблись?

– Могу пересчитать еще раз! – Приказчик снова пощелкал на счетах. – Нет, ровно триста шестьдесят три рубля! – И посмотрел на покупательницу.

– Деньги платят здесь, – произнес из-за конторки Шмулькин.

Бывшая прима неторопливо поднялась, так же не спеша открыла сумочку, достала револьвер, наставила на Шмулькина.

– Откройте кассу, сударь.

– Вы шутите, мадам? – почему-то без испуга удивился тот.

– Шутят в бане, когда заканчивается горячая вода! – ответила девушка и повторила: – Кассу!

Исаак медленно повернул голову в сторону замершего и бледного Фимы, тихо произнес:

– Беги за городовым, Фима!

Тот сделал неуверенный шаг, и в тот же момент Табба нажала на спусковой крючок. Раздался негромкий хлопок, приказчик присел на пол, держась за окровавленное колено.

– Боже, что это?

– Кассу! – на лице девушки была хмельная и спокойная усмешка.

– Даниил! – заорал вдруг Исаак в сторону двери. – Здесь убивают!

В тот же момент в салон протиснулся швейцар, но произнести ничего не успел – Табба в него выстрелила.

– Кассу, сказала!.. Все деньги сюда!

Шмулькин беспомощно посмотрел на лежащего неподвижно Даниила и затем едва слышно попросил:

– Не убивайте, мадемуазель… Пожалейте. У меня трое детей.

– Деньги и изделия в сумку! Быстро!

Хозяин выгреб из ящичков кассы всю выручку, сунул ее в приоткрытую сумку Таббы, затем точно так же поступил с выбранными ею украшениями.

В салоне стоял легкий дым от выстрелов.

Бессмертная спиной стала отступать к двери. В какой-то момент она вдруг увидела, что Шмулькин метнулся к телефону, и немедленно выстрелила в него несколько раз.

Ювелир рухнул на пол.

Табба захлопнула сумку, окинула быстрым взглядом помещение, остановилась на насмерть перепуганном приказчике, приложила палец к губам.

– Не вздумай орать!

Спокойно вернулась к пролетке, уселась, бросила извозчику:

– На Сенную!

Катенька и извозчик Антон покинули Таврический сад. Девушка держала в руках надувной шарик, парень нес целую вязанку свежих баранок.

– Меня госпожа заругает, – сказала Катенька Антону. – Наверное, с ума сходит.

– Ничего, – утешил ее он. – Мы через пять минут будем на месте!

– Все равно нехорошо. Я первый раз так задерживаюсь.

– Потому как первый раз встретила кавалера!

Извозчик помог девушке сесть в пролетку, забрался на облучок, ударил по лошади.

– Пошла, родимая!.. Застоялась, небось!

…Катенька с шариком и с баранками поднялась на свой этаж, нажала кнопку звонка.

Дверь открыла Табба – спокойная и тяжелая.

– Где болталась?

– Это вам, – протянула прислуга ей шарик.

– Что это?

– Шарик. Мне подарили.

– Кто? Граф?

– Нет, графа я не видела.

– А конверт?

– Передала.

– Кому?

– Графу.

– Какому графу?

– Петру Георгиевичу.

– Минуточку, – Табба недоуменно смотрела на служанку. – А шарик и прочую дребедень, – кивнула на баранки, – тоже Петр Георгиевич подарил?

– Нет, это подарил Антон.

– Какой такой Антон?

– Мой знакомый.

– А конверт?

– Сказала же, Константина дома не было и я передала через брата.

Глаза бывшей примы наливались гневом.

– А я тебе как велела?

– Велели по-другому.

– И ты передала через Петра?

– Да. Он буквально вынудил меня.

И тут Табба ударила ее – сильно, по лицу, со всего размаха.

Катенька от удара и неожиданности упала на пол, но Бессмертная не остановилась, принялась избивать ее ногами.

– Сука… Тварь… Паскуда! Ты понимаешь, что наделала? Нет, ты понимаешь?

Девушка плакала, скулила, закрывала лицо и все просила:

– Госпожа, не надо. Больно… Простите меня.

Табба, остервенев окончательно, продолжала избивать.

…На следующий день, когда бывшая прима еще спала, в спальню вошла Катенька, одетая не по-домашнему, в суконное платье, с котомкой в руке. Лицо ее было синим от вчерашних ударов.

– Чего тебе? – недовольно и болезненно спросила бывшая прима. – Подай воды.

Девушка послушно пошла на кухню, из-под крана набрала в чашку воды, вернулась к хозяйке.

Та выпила, несколько удивленно спросила:

– Куда собралась?

– Я ухожу.

– Куда?

– Вообще ухожу. Я не буду больше у вас.

– С ума сошла?

– Нет, просто устала. Больше не хочу.

Артистка села, недовольно бросила:

– Обиделась, что ли?

– Нет. Наверное, заслужила.

– Хватит дурку гнать! – отмахнулась Табба. – Раздевайся и готовь мне кофий.

– Нет, госпожа. Пусть вам кофий готовит кто-то другой.

Катенька развернулась и покинула спальню.

– Эй, стой! – крикнула Бессмертная. Сползла с постели, догнала Катеньку у самой двери, схватила за рукав. – Не смей никуда уходить! Я запрещаю!

– Не остановите, все одно уйду, – Катенька отцепила руку хозяйки от одежды. – Я, госпожа, решила, – и низко поклонилась. – Храни вас Господь.

Дверь закрылась, Табба какое-то время стояла в ошеломлении, смотрела перед собой, затем вдруг сжала кулаки, закричала:

– Ну и пошла!.. Пошла, сказала! Плевать! Будьте вы все прокляты! Ненавижу!.. Ненавижу! – Опустилась и стала плакать – громко, неутешно, царапая ногтями грязный неухоженный пол.

Удобство каюты в носовой части парохода было очевидным – из нее имелся узкий выход на крохотную смотровую площадку, на которой можно было подышать свежим ветром. Ну и кроме того, она была по размеру больше прежней, хотя действительно завалена всяким хламом и отжившими свой срок механизмами.

Над морем простиралась плотная южная ночь, пересыпанная яркими звездами. Было довольно тепло, пароход шел быстро и ровно, словно вторгаясь во что-то бесконечное, черное и пугающее.

Михелина в каюте спала. Сонька и Михель сидели рядом на носовой площадке, разговаривали вроде спокойно, но с каким-то отчуждением и напряжением.

– Я вот думаю, – произнес Михель, – сойдем на берег и как будем жить?

– Дай бог до него добраться, – неприязненно ответила Сонька.

– Доберемся. И что?

– Не знаю. И не хочу загадывать.

– Опять воровать? Искать, где зашибить копейку?

– Тогда нужно было не драпать, а оставаться на Сахалине!

– А там чего?

– Жить.

– Как?

Воровка зло посмотрела на мужа.

– Тебе больше не о чем лопотать?

– Не о чем.

– Не о чем – молчи!

Михель помолчал, качнул головой.

– Злая ты стала, чужая.

– Зато ты добрый и свой! – огрызнулась Сонька.

– Соня, – он попытался обнять ее, – ты правда злая. Неужели все ушло?

Она резко развернулась к нему.

– Ушло! Разлетелось, растрепалось по тем вагонам, где шмонали пьяных и трезвых! По гостиницам, где швыряли деньги и чистили всех подряд! По каторгам, после которых ничего не осталось – только злость, ненависть и страх! Думаешь, всего этого мало, чтоб теперь не сойти с ума или не сунуть башку в петлю?!

Михель помрачнел.

– Считаешь, я в этом виноват?

– Оба! Но в первую очередь – ты! Потому что ты мужчина! Должен был остановить меня, запретить, убить, лишь бы не лезла в эту страшную бездну! Ты это сделал?

– А ты что сделала, чтобы я не оказался на каторге? Вспомни, по чьей воле я пошел в дом генеральши и убил там человека!

– По-твоему, я виновата, что ты замочил бабку?!

– А кто же еще? Ты уже была беременна Михелиной, и надо было думать о ребенке. Но тебе все было мало! Я не хотел!.. Вспомни!.. Ты послала меня к генеральше!

Сонька вцепилась в лацканы куртки Михеля, притянула его к себе. Глаза ее были бешеными, горящими.

– Ненавижу… Слышишь, презираю! Не прощу не только за эти слова, но и за то, что у меня нет больше жизни.

– Ты тоже запомни, – прохрипел в ответ муж. – Запомни эти слова и всю нелюбовь ко мне! Я этого тоже не прощу, Соня.

В это время послышались шаги, Сонька оттолкнула от себя Михеля, поправила волосы, глубоко выдохнула:

– Давай потерпим друг друга до Одессы. Хотя бы ради дочки.

В проеме появилась голова Михелины, она улыбнулась матери и отцу.

– Это вы кричали? Так громко, что я проснулась. – Обняла Соньку за плечи, нагнулась к ней. – Чего вы здесь?

– Беседуем, – сухо ответила та.

– А мне приснился сон. – Миха попробовала примоститься рядом, но места не хватило, и она осталась стоять. – Знаете, что приснилось?.. Будто Табба и мой Никита идут по полю и держат друг друга за руки. А поле все в васильках. Они такие радостные и влюбленные, что я не выдержала и стала плакать. А они оглянулись, помахали мне и неожиданно свалились в глубокую черную яму. Я испугалась, стала страшно кричать, а они все летят и что-то тоже кричат. А что кричат, не могу разобрать. Стала плакать и проснулась. Сонь, к чему это?

Та подумала, пожала плечами.

– Когда человек во сне падает в яму, значит, он не до конца конченый. Страшнее, если он свалится в дерьмо в жизни, уж тут точно хорошего не жди. Черта с два из этой ямы выберешься, – Сонька повернула голову к Михелю. – Верно, муж?

Он усмехнулся, кивнул.

– Будем выбираться.

Михелина посмотрела по очереди на отца и мать.

– Вы поругались?

– Наоборот, – улыбнулся Михель. – Мы наконец поняли друг друга.

– Серьезно? – улыбнулась девушка. – Вы опять любите друг друга?

– Почти, – кивнула та. – Только куда со всем этим деваться, пока непонятно.

– С чем? – удивилась дочка.

– С любовью.

– Не поняла.

– Поймешь, – кивнула Сонька. – Встретишь князя Андрея, вернется твой поручик, и тогда многое поймешь.

Был день. Солнце висело над горизонтом низко и неподвижно, согревая вялыми лучами промерзшую землю.

Гончаров лежал на кровати не раздевшись, читал томик стихов Лермонтова, когда в дверь решительно постучали.

Поручик сбросил ноги на пол, крикнул:

– Войдите!

В комнату вошли двое – малого роста жандармский офицер и грузный господин в форме следователя полицейского управления.

Жандарм представился:

– Штабс-ротмистр жандармского управления Савельев!

– Здравия желаю, господин штабс-ротмистр, – Никита Глебович протянул офицеру руку, но тот ее не принял. Это смутило поручика, тем не менее он овладел собой. – Чем обязан, господа?

– Имеем предписание Управления полиции города Александровска-на-Сахалине о проведении следственного допроса вашей милости, – не без сарказма произнес следователь.

– Простите, вы не представились.

– Старший следователь Управления полиции Гунько.

– Прошу располагаться, – кивнул Гончаров на имеющиеся стулья.

Визитеры расселись, следователь открыл папку, прочитал:

– Вы, господин поручик, подозреваетесь по двум позициям. Первое – о способствовании бегству каторжан Блювштейна Михаила Изиковича, а также Блювштейн Софьи Соломоновны и их дочери Блювштейн Михелины Михайловны. – Следователь строго взглянул на поручика. – И второе… Расследуется дело о гибели каторжанина Овечкина Луки Ивановича, а также надсмотрщика Евдокимова Кузьмы Федоровича, последовавшей двадцать третьего марта сего года. – Гунько прикрыл папку, внимательно посмотрел на Гончарова. – Что скажете?

Гончаров помолчал, осмысливая услышанное, затем поинтересовался:

– На бумагу можно взглянуть?

– Прошу.

Никита Глебович пробежал глазами постановление, снова спросил:

– С чего начинать?

– С чего вам сподручнее.

– С чего сподручнее?.. Сподручнее всего мне немедленно выставить вас за дверь и таким образом закончить любое дознание.

Жандарм усмехнулся.

– Мы предполагали ваш нрав, и по этой причине нас сопровождают несколько жандармов.

– Я тоже предполагал это, – усмехнулся Никита Глебович. – По этой причине вынужден отвечать, – он перевел взгляд с жандарма на следователя. – По первой позиции… Каторжанам в бегстве содействия не оказывал, хотя за сам факт готов нести служебное наказание, вплоть до лишения офицерского звания.

– Но, по нашим сведениям, вы имели совершенно очевидные отношения со всеми тремя каторжанами. А с мадемуазель Михелиной Михайловной Блювштейн – интимные.

– Это по вашим сведениям, господин следователь. Я же, как офицер и дворянин, считаю свою честь незапятнанной, в связи с чем больше вопросов на данную тему воспринимать не готов.

– Следствие имеет право…

– Следствие имеет право, – прервал следователя Гончаров, – допрашивать меня самым пристрастным образом, если мне будет предъявлено конкретное обвинение! Пока же, господа, идет процедура дознания! Или вы соблюдаете юридические нормы, или я попрошу вас покинуть помещение!

Штаб-ротмистр и старший следователь переглянулись, и жандарм с усмешкой заметил:

– Вы, господин поручик, усугубляете свое положение. Мы ведь рассчитываем на ваше слово чести, данное государю при вступлении на воинскую службу.

– Государю, но не вам.

– Хорошо, – кивнул Гунько, – что скажете по второму пункту? О надзирателе Евдокимове и ссыльном поселенце Овечкине.

– Здесь все еще проще, – улыбнулся Гончаров. – Надзиратель Евдокимов и ссыльный поселенец Лука Овечкин состояли в сговоре, в результате чего был совершен спланированный побег. Я вынужден был пустить за ними по следу надзирателей с собаками, беглецы не восприняли приказа сдаться и были в итоге загрызены теми самыми псами.

– Но ведь надзиратель Евдокимов был едва ли не личным вашим охранником! – заметил жандарм.

– Надзиратель Евдокимов до меня также служил при бывшем коменданте поселка, и я получил его, что называется, в наследство. Поэтому мне сложно было понять, что у него в голове и к чему он готовился.

– Есть сведения, что Евдокимов был едва ли не вашим осведомителем и вы часто пользовались его услугами, – вмешался Гунько.

– Вы женаты, господин следователь? – перебил его поручик.

– Безусловно. А в чем вопрос?

– Жена часто рассказывает вам перед сном всякие байки?

– Я вас не понимаю.

– А я не понимаю вас. Вы сообщаете мне сведения до такой степени нелепые, что иногда может показаться, что их нашептала ваша благоверная перед сном.

Жандармский офицер с трудом сдержался от смеха, следователь стал багровым от обиды и оскорбления, захлопнул папку.

– У меня к данному господину на сегодня больше вопросов нет.

– И слава богу, – Гончаров поднялся. – Благодарю, судари, за визит. Надеюсь, не последний.

– Да уж определенно не последний, – кивнул штабс-ротмистр, вынимая из своей папки листок. – Вам предписано оставаться под домашним арестом, поручик. В этой связи прошу сдать оружие и прочие надлежащие вашему чину принадлежности.

Никита Глебович пробежал глазами листок, согласно кивнул.

– С радостью подчиняюсь! – Взял со стола револьвер, со стены снял ружье, из шкафа вынул саблю. – Прошу, господа.