Текст книги "Собор Парижской Богоматери"
Автор книги: Виктор Гюго
Жанры:
Зарубежная классика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)
– Итак, любезный брат, вы отказываете мне даже в одном жалком су, на которое я могу купить кусок хлеба у булочника?
– Qui non laborat, non manducet.
При этом ответе неумолимого архидьякона Жеан закрыл лицо руками, словно рыдающая женщина, и голосом, исполненным отчаяния, воскликнул: «Otototototoi!»
– Что это означает, сударь? – изумленный этой выходкой, спросил Клод.
– Извольте, я вам скажу! – отвечал школяр, подняв на него свои дерзкие глаза, которые он только что натер докрасна кулаками, чтобы они казались заплаканными. – Это по-гречески! Это анапест Эсхила, отлично выражающий отчаяние.
И он разразился таким задорным и таким раскатистым смехом, что заставил улыбнуться архидьякона. Клод почувствовал свою вину: к чему он так баловал этого ребенка?
– О добрый братец Клод, – снова заговорил Жеан, ободренный этой улыбкой, – взгляните на мои дырявые башмаки! Ботинок, у которого подошва просит каши, ярче свидетельствует о трагическом положении героя, нежели греческие котурны.
К архидьякону быстро вернулась его прежняя суровость.
– Я пришлю вам новые башмаки, но денег не дам, – сказал он.
– Ну хоть одну жалкую монетку! – умолял Жеан. – Я вызубрю наизусть Грациана, я буду веровать в Бога, стану истинным Пифагором по части учености и добродетели. Но умоляю, хоть одну монетку! Неужели вы хотите, чтобы разверстая передо мной пасть голода, черней, зловонней и глубже, чем преисподняя, чем монашеский нос, пожрала меня?
Клод, нахмурившись, покачал головой:
– Qui non laborat…
Жеан не дал ему окончить.
– Ах так! – крикнул он. – Тогда к черту все! Да здравствует веселье! Я засяду в кабаке, буду драться, бить посуду, шляться к девкам!
Он швырнул свою шапочку о стену и прищелкнул пальцами, словно кастаньетами.
Архидьякон сумрачно взглянул на него:
– Жеан, у вас нет души.
– В таком случае у меня, если верить Эпикуру, отсутствует нечто, состоящее из чего-то, чему нет имени!
– Жеан, вам следует серьезно подумать о том, чтобы исправиться.
– Вот вздор! – воскликнул школяр, переводя взгляд от брата к ретортам на очаге. – Здесь все пустое – и мысли, и бутылки!
– Жеан, вы катитесь по наклонной плоскости. Знаете ли вы, куда вы идете?
– В кабак, – ответил Жеан.
– Кабак ведет к позорному столбу.
– Это такой же фонарный столб, как и всякий другой, и, может быть, именно с его помощью Диоген и нашел бы человека, которого искал.
– Позорный столб приводит к виселице.
– Виселица – коромысло весов, к одному концу которого подвешен человек, к другому – Вселенная! Даже лестно быть таким человеком.
– Виселица ведет в ад.
– Это всего-навсего жаркий огонь.
– Жеан, Жеан, вас ждет печальный конец.
– Зато начало было хорошее!
В это время на лестнице послышались чьи-то шаги.
– Тише, – проговорил архидьякон, приложив палец к губам, – вот и мэтр Жак. Послушайте, Жеан, – добавил он тихим голосом, – остерегайтесь когда-нибудь проронить хоть одно слово о том, что вы здесь увидите и услышите. Спрячьтесь под очаг – и ни звука!
Школяр скользнул под очаг; там его внезапно осенила блестящая мысль.
– Кстати, братец Клод, за молчание флорин.
– Тише. Обещаю.
– Дайте сейчас.
– На, бери! – сказал гневно архидьякон, швыряя ему кошелек.
Жеан забился глубже под очаг, и дверь распахнулась.
V. Два человека в черном
В келью вошел человек в черной мантии с хмурым лицом. Прежде всего поразил нашего приятеля Жеана (который, как это ясно для каждого, примостился в своем закутке таким образом, чтобы вволю можно было смотреть и слушать) поистине мрачный вид одежды и лица новоприбывшего. А между тем от всего его облика веяло какой-то вкрадчивостью, но вкрадчивостью кошки или судьи – приторной вкрадчивостью. Он был совершенно седой, в морщинах, лет шестидесяти; он щурил глаза, у него были белые брови, отвисшая нижняя губа и большие руки. Когда Жеан понял, что это, по-видимому, всего только какой-либо врач или судья и что у этого человека нос далеко отстоял ото рта – признак глупости, он отодвинулся подальше в угол, досадуя, что придется долго просидеть в такой неудобной позе и в таком неприятном обществе.
Архидьякон даже не привстал навстречу незнакомцу. Он сделал ему знак присесть на стоявшую около двери скамейку и, помолчав немного, словно додумывая какую-то мысль, слегка покровительственным тоном сказал:
– Здравствуйте, мэтр Жак.
– Мое почтение, мэтр! – ответил человек в черном. В тоне, которым было произнесено это «мэтр Жак» одним из них и «мэтр» – другим, приметна была та разница, какая слышна, когда произносится «сударь» и «господин» и «domne», «domine». Несомненно, это была встреча ученого с учеником.
– Ну как? – спросил архидьякон после некоторого молчания, которое мэтр Жак поостерегся нарушить. – Надеетесь вы на успех?
– Увы, мэтр, – печально улыбаясь, ответил гость, – я все еще продолжаю раздувать огонь. Пепла – хоть отбавляй, но золота – ни крупинки!
Клод сделал нетерпеливое движение.
– Я не об этом вас спрашиваю, мэтр Жак Шармолю, а о процессе вашего колдуна. По вашим словам, это Марк Сенен, казначей Высшей счетной палаты. Сознается он в колдовстве? Привела ли к чему-нибудь пытка?
– Увы, нет! – ответил мэтр Жак, все так же грустно улыбаясь. – Мы лишены этого утешения. Этот человек – кремень. Его нужно сварить живьем на Свином рынке, прежде чем он что-нибудь скажет, и, однако, мы ничем не пренебрегаем, чтобы добиться правды. У него уже вывихнуты все суставы. Мы пускаем в ход всевозможные средства, как говорит старый забавник Плавт:
Ничего не помогает. Это ужасный человек. Я понапрасну бьюсь над ним.
– Ничего нового не нашли в его доме?
– Как же! – ответил мэтр Жак, роясь в своем кошеле. – Вот этот пергамент. Тут есть слова, которые мы не понимаем. А между тем господин прокурор уголовного суда Филипп Лелье немного знает древнееврейский язык, которому он научился во время процесса евреев с улицы Кантерстен в Брюсселе. – Продолжая говорить, мэтр Жак развертывал свиток.
– Дайте-ка, – проговорил архидьякон и, взглянув на пергамент, воскликнул: – Чистейшее чернокнижие, мэтр Жак! «Эмен-хетан!» Это крик оборотней, прилетающих на шабаш. Per ipsum, et cum ipso, et in ipso[112]112
Через самого, и с самим, и в самом (лат.).
[Закрыть] – это заклинание, ввергающее дьявола с шабаша обратно в ад. Нах, pax, max[113]113
Бессмысленный набор слов.
[Закрыть] – относится к врачеванию: это заговор против укуса бешеной собаки. Мэтр Жак, вы – королевский прокурор церковного суда! Эта рукопись чудовищна!
– Мы вновь подвергнем пытке этого человека. Вот что еще мы нашли у Марка Сенена, – сказал мэтр Жак, роясь в своей сумке.
Это оказался сосуд, сходный с теми, которые загромождали очаг отца Клода.
– А, это алхимический тигель! – заметил архидьякон.
– Сознаюсь, – со своей робкой и принужденной улыбкой сказал мэтр Жак, – я испробовал его на очаге, но получилось не лучше, чем с моим.
Архидьякон принялся рассматривать сосуд.
– Что это он нацарапал на своем тигле? «Och! Och!» – слово, отгоняющее блох? Этот Марк Сенен – невежда! Ясно, что в этом тигле вам никогда не добыть золота! Он годится лишь на то, чтобы ставить его летом в вашей спальне.
– Если уж мы заговорили об ошибках, – сказал королевский прокурор, – то вот что. Прежде чем подняться к вам, я рассматривал внизу портал; вполне ли вы уверены, ваше преподобие, в том, что со стороны Отель-Дье изображено начало работ по физике и что среди семи нагих фигур, находящихся у ног Божьей Матери, фигура с крылышками на пятках изображает Меркурия?
– Да, – ответил священник, – так пишет Августин Нифо, итальянский ученый, которому покровительствовал обучивший его бородатый демон. Впрочем, сейчас мы спустимся вниз, и я вам все это разъясню на месте.
– Благодарю вас, мэтр, – кланяясь до земли, ответил Шармолю. – Кстати, я чуть было не запамятовал! Когда вам будет угодно, чтобы я распорядился арестовать маленькую колдунью?
– Какую колдунью?
– Да хорошо вам известную цыганку, которая, несмотря на запрещение духовного суда, приходит всякий день плясать на Соборную площадь! У нее есть еще какая-то одержимая дьяволом коза с бесовскими рожками, которая читает, пишет, знает математику не хуже Пикатрикса. Из-за нее одной следовало бы перевешать все цыганское племя. Обвинение составлено. Суд не затянется, не сомневайтесь! А хорошенькое создание эта плясунья, ей-богу! Какие великолепные черные глаза, точно два египетских карбункула! Так когда же мы начнем?
Архидьякон был страшно бледен.
– Я скажу вам когда, – еле слышно пробормотал он. Затем с усилием прибавил: – Пока займитесь Марком Сененом.
– Будьте спокойны, – улыбаясь, ответил Шармолю. – Вернувшись домой, я снова заставлю привязать его к кожаной скамье. Но только это дьявол, а не человек. Он доводит до изнеможения даже самого Пьера́ Тортерю, у которого ручищи посильнее моих. Как говорит этот добряк Плавт:
Допросим его на дыбе, это лучшее, что у нас есть! Он попробует и этого.
Казалось, отец Клод был погружен в мрачное раздумье. Он обернулся к Шармолю:
– Мэтр Пьера́… мэтр Жак, хотел я сказать, займитесь Марком Сененом.
– Да, да, отец Клод. Несчастный человек! Ему придется страдать, как Муммолю. Но что за дикая мысль отправиться на шабаш! Ему, казначею Высшей счетной палаты, следовало бы знать закон Карла Великого: Stryga vel masca![115]115
Колдунья или ведьма! (лат.)
[Закрыть] Что же касается малютки Смеральды, как они ее называют, то я буду ожидать ваших распоряжений. Ах да! Когда мы будем проходить под порталом, объясните мне, пожалуйста, что означает садовник на фреске у самого входа в церковь. Это, должно быть, Сеятель? Э, мэтр, над чем вы задумались?
Отец Клод, поглощенный своими мыслями, не слушал его. Шармолю проследил за направлением его взгляда и увидел, что глаза священника были устремлены на паутину, затягивающую слуховое окно. В этот момент какая-то легкомысленная муха, стремясь к мартовскому солнцу, ринулась сквозь эту сеть к стеклу и увязла в ней. Почувствовав сотрясение паутины, громадный паук, сидевший в самом ее центре, резким движением подскочил к мухе, перегнул ее пополам своими передними лапками, в то время как его отвратительный хоботок ощупывал ее головку.
– Бедная мушка! – сказал королевский прокурор церковного суда и потянулся, чтобы спасти муху. Архидьякон, как бы внезапно пробужденный, судорожным движением удержал его руку.
– Мэтр Жак! – воскликнул он. – Не перечьте судьбе!
Прокурор испуганно обернулся. Ему почудилось, будто руку его сжали железные клещи. Неподвижный, свирепый, сверкающий взгляд архидьякона был прикован к ужасной маленькой группе – мухе и пауку.
– О да, – продолжал священник голосом, который, казалось, исходил из самых недр его существа, – вот символ всего! Она летает, она ликует, она только что родилась; она жаждет весны, вольного воздуха, свободы! О да! Но стоит ей столкнуться с роковой розеткой, и оттуда вылезает паук, отвратительный паук! Бедная плясунья! Бедная обреченная мушка! Не мешайте, мэтр Жак, это судьба! Увы, Клод, и ты паук! Но в то же время ты и муха! Клод, ты летел навстречу науке, свету, солнцу, ты стремился только к простору, к яркому свету вечной истины; но, бросившись к сверкающему оконцу, выходящему в иной мир, в мир света, разума и науки, ты, слепая мушка, безумец ученый, ты не заметил тонкой паутины, протянутой роком между светом и тобой, ты бросился в нее стремглав, несчастный глупец! И вот ныне, с проломленной головой и оторванными крыльями, ты бьешься в железных лапах судьбы! Мэтр Жак! Мэтр Жак! Не мешайте пауку!
– Уверяю вас, что я не трону его, – ответил прокурор, глядя на него с недоумением. – Но, ради бога, отпустите мою руку, мэтр. У вас не рука, а тиски.
Но архидьякон не слушал его.
– О безумец! – продолжал он, неотрывно глядя на оконце. – Если бы тебе даже и удалось прорвать эту опасную паутину своими мушиными крылышками, то неужели же ты воображаешь, что выберешься к свету! Увы! Как преодолеть тебе потом это стекло, эту прозрачную преграду, эту хрустальную стену, несокрушимую, как адамант, отделяющую философов от истины? О тщета науки! Сколько мудрецов, стремясь к ней издалека, разбиваются об нее насмерть! Сколько научных систем сталкиваются и жужжат у этого вечного стекла!
Он умолк. Казалось, эти последние рассуждения незаметно отвлекли его мысли от себя самого, обратив их к науке, и это подействовало на него успокоительно. Жак Шармолю окончательно вернул его к действительности.
– Итак, мэтр, – спросил он, – когда же вы придете помочь мне добыть золото? Мне не терпится достигнуть успеха.
Горько усмехнувшись, архидьякон покачал головой:
– Мэтр Жак, прочтите Михаила Пселла «Dialogus de energia et operatione daemonum»[116]116
«Диалог о силе и деятельности демонов» (лат.).
[Закрыть]. To, чем мы занимаемся, не так-то уж невинно.
– Тише, мэтр, я догадываюсь об этом! – сказал Шармолю. – Но что делать! Приходится понемногу заниматься и герметикой, когда ты всего лишь королевский прокурор церковного суда и получаешь жалованья тридцать турских экю в год. Однако давайте говорить потише.
В эту минуту шум жующих челюстей, донесшийся из-под очага, поразил настороженный слух Шармолю.
– Что это? – спросил он.
То был школяр, который, изнывая от скуки и усталости в своем тайничке, вдруг обнаружил там черствую корочку хлеба с огрызком заплесневелого сыра и, не стесняясь, занялся ими, найдя в этом завтрак и утешение. Так как он был очень голоден, то, грызя свой сухарь и с аппетитом причмокивая, он производил сильный шум, возбудивший тревогу прокурора.
– Это, должно быть, мой кот лакомится мышью, – поспешно ответил архидьякон.
Это объяснение удовлетворило Шармолю.
– Правда, мэтр, – отвечал он, почтительно улыбаясь, – у всех великих философов были свои домашние животные. Вы помните, что говорил Сервиус: «Nullus enim locus sine genio est»[117]117
«У каждого места есть свой дух (гений)» (лат.).
[Закрыть].
Однако Клод, опасаясь какой-нибудь новой выходки Жеана, напомнил своему почтенному ученику, что им еще предстоит вместе исследовать несколько изображений на портале, и они оба вышли из кельи, к большому облегчению школяра, который начал уже серьезно опасаться, как бы на его коленях не остался навеки отпечаток его подбородка.
VI. Последствия, к которым могут привести семь прозвучавших на вольном воздухе проклятий
– Te Deum laudamus![118]118
Тебя, Бога, хвалим! (лат.) – начало католического гимна.
[Закрыть] – воскликнул Жеан, вылезая из своей дыры. – Наконец-то оба филина убрались! Ох! Ох! Гакс! Пакс! Макс! Блохи! Бешеные собаки! Дьявол! Я сыт по горло этой болтовней! В голове трезвон, точно в колокольне. Да еще этот затхлый сыр в придачу! Ну-ка поскорее вниз! Мошну старшего братца захватим с собой и обратим все эти монетки в бутылки!
Он с нежностью и восхищением заглянул в драгоценный кошелек, оправил на себе одежду, обтер башмаки, смахнул пыль со своих серых от золы рукавов, засвистел какую-то песенку, подпрыгнул, повернувшись на одной ноге, обследовал, нет ли еще чего-нибудь в келье, чем можно было бы поживиться, подобрал несколько валявшихся на очаге стеклянных амулетов, годных на то, чтобы подарить их вместо украшений Изабо-ла-Тьери, и наконец, толкнув дверь, которую брат его оставил незапертой – последняя его поблажка – и которую Жеан тоже оставил открытой – последняя его проказа, – он, подпрыгивая, словно птичка, спустился по винтовой лестнице.
В потемках он толкнул кого-то, тот, ворча, посторонился; школяр решил, что налетел на Квазимодо, и эта мысль показалась ему до того забавной, что весь остальной путь по лестнице он бежал, держась за бока от смеха. Выскочив на площадь, он все еще продолжал хохотать.
Ступив на мостовую, он топнул ногой.
– О добрая и почтенная парижская мостовая! – воскликнул он. – Проклятые ступеньки! На них запыхались бы даже ангелы, восходившие по лестнице Иакова! Чего ради я полез в этот каменный бурав, который дырявит небо? Чтобы отведать обомшелого сыра да полюбоваться из слухового окна колокольнями Парижа?
Пройдя несколько шагов, он заметил обоих филинов, то есть Клода и мэтра Жака Шармолю, созерцавших какое-то изваяние портала. Он на цыпочках приблизился к ним и услышал, как архидьякон тихо говорил Шармолю:
– Этот Иов на камне цвета ляпис-лазури с золотыми краями был вырезан по приказанию епископа Гильома Парижского. Иов знаменует собою философский камень. Чтобы стать совершенным, он должен тоже подвергнуться испытанию и мукам. Sub conservatione formae specificae salva anima[119]119
При сохранении своей формы душа остается невредимой (лат.).
[Закрыть], – говорит Раймонд Луллий.
– Ну, меня это не касается, – пробормотал Жеан, – кошелек-то ведь у меня.
В эту минуту он услышал, как чей-то громкий и звучный голос позади него разразился целой серией ужасающих проклятий.
– Чертово семя! К чертовой матери! Черт побери! Провалиться ко всем чертям! Пуп Вельзевула! Клянусь папой! Гром и молния!
– Клянусь душой, – воскликнул Жеан, – так ругаться может только мой друг капитан Феб!
Имя Феба долетело до слуха архидьякона в ту самую минуту, когда он объяснял королевскому прокурору значение дракона, опустившего свой хвост в чан, из которого выходит в облаке дыма голова короля. Клод вздрогнул, прервал, к великому изумлению Шармолю, свои объяснения, обернулся и увидел своего брата Жеана, подходившего к высокому офицеру, стоявшему у дверей дома Гонделорье.
Действительно, это был господин капитан Феб де Шатопер. Он стоял, прислонившись к углу дома своей невесты, и безбожно ругался.
– Честное слово, капитан Феб, – сказал Жеан, касаясь его руки, – ну и мастер же вы ругаться!
– Поди к черту! – ответил капитан.
– Сам поди туда же! – возразил школяр. – Однако скажите, любезный капитан, что это вас прорвало таким красноречием?
– Простите, дружище Жеан, – ответил Феб, пожимая ему руку. – Ведь вы знаете, что если уж пустилась лошадь вскачь, то сразу не остановится. А я ведь ругался галопом. Я только что удрал от этих жеманниц. И каждый раз, когда я выхожу от них, у меня полон рот проклятий. Мне необходимо их изрыгнуть, иначе я задохнусь! Убей меня гром!
– Не хотите ли выпить? – спросил школяр.
Это предложение успокоило капитана.
– Не прочь, но у меня ни гроша.
– А у меня есть!
– Ба! Неужели?
Жеан величественным и вместе с тем простодушным жестом раскрыл перед капитаном кошелек. Тем временем архидьякон, который покинул остолбеневшего от изумления Шармолю, приблизился к ним и остановился в нескольких шагах, наблюдая за ними. Молодые люди не обратили на это никакого внимания, настолько они были поглощены созерцанием кошелька.
– Жеан, – воскликнул Феб, – кошелек в вашем кармане – это все равно что луна в ведре с водою. Ее видно, но ее там нет. Только отражение! Черт возьми! Держу пари, что там камешки!
Жеан ответил холодно:
– Вот они, камешки, которыми я набиваю свой карман.
И, не прибавив к этому ни слова, он с видом римлянина, спасающего отечество, высыпал содержимое кошелька на ближайшую тумбу.
– Истинный Господь, – пробормотал Феб, – щитки, большие беляки, малые беляки, два турских грошика, парижские денье, лиарды, настоящие, с орлом! Невероятно!
Жеан продолжал держаться с достоинством и невозмутимостью. Несколько лиардов покатились в грязь; капитан бросился было их поднимать, но Жеан удержал его:
– Фи, капитан Феб де Шатопер!
Феб сосчитал деньги и, торжественно повернувшись к Жеану, произнес:
– А знаете ли вы, Жеан, что здесь двадцать три парижских су? Кого это вы ограбили нынче ночью на улице Перерезанных глоток?
Жеан откинул назад белокурую кудрявую голову и, высокомерно прищурив глаза, ответил:
– На то у нас имеется брат – полоумный архидьякон.
– Черт возьми! – воскликнул Феб. – Какой достойный человек!
– Идем выпьем, – предложил Жеан.
– Куда же мы пойдем? – спросил Феб. – В «Яблоко Евы»?
– Не стоит, капитан, пойдем лучше в кабачок «Старая наука» – ста раёв наука. Это почти ребус. Люблю такие названия.
– Наплевать на ребусы, Жеан! Вино лучше в кабачке «Яблоко Евы». А кроме того, там возле двери вьется на солнце виноградная лоза. Это меня развлекает, когда я пью.
– Ладно, пусть будет Ева с ее яблоком! – согласился школяр и, взяв под руку капитана, сказал: – Кстати, дражайший капитан, вы только что упомянули об улице Перерезанных глоток. Так не говорят. Мы уже не варвары. Надо говорить: улица Перерезанного горла.
И оба приятеля направились к «Яблоку Евы». Излишне упоминать о том, что предварительно они подобрали упавшие в грязь деньги и что вслед за ними пошел и архидья-кон.
Он следовал за ними, мрачный и растерянный. Был ли этот Феб тем самым Фебом, чье проклятое имя после встречи с Гренгуаром вплеталось во все его мысли, – этого он не знал, но все же это был какой-то Феб, и этого магического имени достаточно было, чтобы архидьякон крадучись, словно волк, шел вслед за беззаботными друзьями, с напряженным вниманием прислушиваясь к их болтовне и следя за каждым их жестом. Впрочем, ничего не было легче, как подслушать их беседу: они говорили во весь голос, мало стесняясь того, что приобщали прохожих к своим излияниям. Они болтали о дуэлях, девках, попойках, сумасбродствах.
На углу одной из улиц с перекрестка донесся звук бубна. Клод услышал, как офицер сказал школяру:
– Гром и молния! Поспешим!
– Почему?
– Боюсь, как бы меня не заметила цыганка.
– Какая цыганка?
– Да та – малютка с козочкой.
– Смеральда?
– Она самая. Я все забываю ее чертово имя. Поспешим, а то она меня узнает. Мне не хочется, чтобы эта девчонка заговорила со мной на улице.
– А разве вы с ней знакомы, Феб?
Тут архидьякон увидел, как Феб ухмыльнулся и, наклонившись к уху школяра, что-то прошептал ему. Затем он разразился хохотом и с победоносным видом тряхнул головой.
– Неужели? – спросил Жеан.
– Клянусь душой! – отвечал Феб.
– Нынче вечером?
– Да, нынче вечером.
– И вы уверены, что она придет?
– Да вы с ума сошли, Жеан! Разве в этом можно сомневаться!
– Ну и счастливчик же вы, капитан Феб!
Архидьякон услышал весь этот разговор. Его зубы застучали, заметная дрожь пробежала по всему телу. На секунду он остановился, прислонившись, словно пьяный, к какой-то тумбе, и затем снова пошел вслед за веселыми гуляками.
Но когда он нагнал их, они уже во все горло распевали старинный припев:
В деревушке Каро все ребята
Попали в петлю, как телята.
