Текст книги "Страх, или Жизнь в Стране Советов"

Автор книги: Виктор Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Похороны Ахматовой

Весной 1966 года умерла Ахматова. Со времен известного постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» она была вне закона как «антисоветчица» и запрещена. Однако интеллигенция прекрасно представляла величие этого человека и ее историческую роль в советской литературе. Поэтому и ее смерть была воспринята как событие историческое, а историю надо запечатлевать. И вот в голове кинорежиссера С. Арановича с Ленинградской студии кинохроники родилась идея снять на кинопленку похороны Ахматовой. Идею поддержал уволившийся со студии режиссер С. Шустер (известный коллекционер живописи). Конечно, никакой речи об официальных киносъемках идти не могло. Никто не разрешит такую съемку.

Решили не ставить в известность об этом руководство студии и провести съемку на свой страх и риск. Техническая и организационная возможность для этого была: Аранович в это время заканчивал съемки большого документального фильма «Сегодня премьера» о театре Товстоногова. В его распоряжении были съемочная группа в полном составе, пленка, аппаратура, свет и транспорт. А режиссер в нашем кинопроизводстве – это командир. Что он скажет, то все и делают.

Назову некоторые персоналии. Главным оператором был В. И. Гулин – секретарь нашей парторганизации. Я был у Гулина ассистентом кинооператора: моя задача – вовремя подносить кассеты с пленкой и необходимую оптику.

Вторым оператором был А. Шафран. Он подчинен главному и выполняет вспомогательные съемки по его указанию. На съемке были также звукооператор, редактор, осветители и механик.

В общем в условиях необычайной давки и толчеи мы сняли церковную панихиду в Никольском соборе, гражданскую панихиду в Доме писателей и сами похороны на кладбище в Комарово.

Теперь пора переходить к детективной части истории. В соборе, как и в других местах, в толпе присутствующих было, конечно, достаточно представителей КГБ в штатском. Понимая, что ни один здравомыслящий советский человек не может снимать Ахматову, да еще в церкви, они тут же сообщили своему начальству, что некие неизвестные лица производят съемку этих похорон.

Кэгэбэшное начальство поняло, что это ЧП, и тут же поставило в известность Первого секретаря обкома партии. Тот решил выяснить, кто это проявил такое антипартийное сумасбродство. Позвонил сперва на телевидение, ведь хроника событий – это их дело. Они сказали, что ничего не снимают. Позвонил директору Ленфильма – те тоже не снимают. Отказался и Леннаучфильм. Когда дошла очередь до Соловцова – директора нашей студии, то и он сказал, что Ахматову мы не снимаем – он ведь действительно ничего не знал.

КГБ, конечно, тут же выяснило, кто на самом деле проводит киносъемку. Можете себе представить, какой разразился скандал. Директор студии обманул самого Первого секретаря обкома! Проведена провокационная антисоветская киносъемка! Снятый материал весь был тут же изъят КГБ (и, к счастью, не был уничтожен, а сохранился в архивах КГБ и всплыл уже в 90-е годы).

Теперь надо примерно наказать виновных. Обком потребовал обязательно кого-нибудь уволить со студии – это высшая мера наказания в данном случае. Не важно кого. И одного человека уволили. Теперь попробуйте угадать, кого.

Конечно, больше всех «виноват» Аранович как организатор всей этой затеи и как начальник над всеми остальными. Не меньше его виноват и Гулин как человек, непосредственно проводивший киносъемку. Все остальные в разной степени подчинены первым двум.

Но увольнять ни Арановича, ни Гулина было нельзя по производственным соображениям – они должны были закончить большой и дорогостоящий фильм. Никто не возьмется заканчивать начатую другим режиссером работу, а списать огромные потраченные деньги невозможно. Уволить же секретаря парторганизации за аполитичность – это тоже нонсенс.

На кладбище в Комарово под Ленинградом. 1966 г.

Гражданская панихида в Доме писателей. 1966 г.

Вскоре на доске объявлений появился приказ директора студии, в котором наиболее подходящей фигурой на роль «козла отпущения» оказался Толя Шафран – его и уволили. Неважно, что он почти не виноват, так как снимал меньше и по чужому приказу. Коммунистов никогда не интересовала фактическая виновность человека. Надо кого-нибудь наказать – накажут, а если велено расстрелять – расстреляют и глазом не моргнут. Главное, чтобы всем другим было страшно.

Я в этой истории отделался простым выговором. Были наказаны и все остальные участники съемки.

Знаки зодиака

В 1975 году у Ленинградского завода «Русские самоцветы» появились лишние деньги, которые невозможно было никак использовать на заводе, и они решили заказать на нашей студии рекламный фильм о новой серии ювелирных изделий с изображением знаков Зодиака. Рекламное объединение студии поручило мне делать этот фильм в качестве и режиссера и оператора.

Идея фильма была такова. Владимир Высоцкий исполняет (за кадром) на свои слова и свою музыку песню о знаках Зодиака, а на экране в это время мы видим артистов пантомимы, которые изображают эти знаки Зодиака. Кому пришла в голову такая идея, не знаю. Я лишних вопросов никогда не задавал. Думаю, что редактору рекламного объединения Сергею Бондарчику – больше некому. Задумка, конечно, очень хорошая. Ведь Зодиак – это совершенная условность, и его изобразить можно только в условных формах, например пантомимой. Приглашение же Высоцкого придаст фильму зрительский интерес.

У артистов пантомимы, к счастью, были костюмы разных цветов. Это должно позволить зрителям не запутаться в созвездиях. Но беда в том, что зодиакальных созвездий – 12, а цветов костюмов было 5 или 6. Надо было как-то разбить созвездия по цветам. Когда дошла очередь до созвездия «Льва», я решил дать ему красный цвет – все же хищник – это было единственное обоснование.

Съемки прошли успешно, фильм получился хороший, и я повез его сдавать начальству в республиканский кинокомитет. Я должен был получить там разрешительное удостоверение. Оставил копию фильма и необходимые документы у секретаря и стал ждать просмотра. Через некоторое время мне сказали, что принимать будет тов. Рябинский, но он будет смотреть один, без меня. Обычно смотрят всегда с режиссером, чтобы тут же сделать ему необходимые замечания. А мне велели прийти вечером. Надо сказать, что Рябинский отличался необычайно тонким политическим чутьем (закончил Высшую партшколу), осторожностью и очень жестким характером. Его все боялись.

Храм Рождества Богородицы 1732 г. в бывшем с. Кожино Кашинского района Калининской области. Об этом храме в XIX в. была написана целая книга. Разобран на кирпичи в конце 1960-х годов XX в. 1974 г.

Вечером секретарь мне сказала, что я могу забрать фильм и ехать на студию, а документов не будет. Я понял, что фильм не принят по неизвестной мне причине. Это ЧП.

– А как же документы?

– Поезжайте на студию, – твердым голосом сказала секретарша.

На следующее утро я с повинной головой пришел в кабинет директора студии.

– Фильм не приняли.

– Я все знаю. Рябинский мне звонил. Он сказал: – «Уберите красного льва, и все будет в порядке». И еще Рябинский сказал, чтобы больше никакой режиссерской работы Петрову не давать.

Теперь мне все стало ясно, когда директор сделал акцент на слове «красный» – ведь это цвет советского флага. Значит, Петров хочет сказать, что СССР – такой же хищник, как лев! Вот до чего может довести больное и трусливое партийное воображение. Кроме того, Рябинский наверняка думал, что идея пригласить опального Высоцкого принадлежит мне, а это явный показатель моей политической неблагонадежности, и он был очень мною поэтому недоволен. Конечно, все знали, что у Высоцкого – почти все с подтекстом, все с намеком. Вот и искали везде крамолу. А кто ищет, тот найдет. В Стране Советов боялись не только мы их, но и они нас.

В данном-то случае никакого подтекста и крамолы не было и в помине, но «Льва» пришлось выбросить, заменив его общим планом, и фильм вышел на экраны и имел хорошую прокатную судьбу.

Небольшое приложение к этой главе.

Человеку XXI века очень трудно будет понять смысл некоторых песен Высоцкого, которые легко прочитывались его современниками. Для примера дам комментарий-расшифровку двух его песен.

«В далеком созвездии Тау Кита» – имеется в виду Китай. Наши отношения с этой страной прошли разные стадии. Сперва при Сталине и в начале хрущевского периода была дружба на век («товарищи наши по разуму»). Потом отношения испортились вплоть до военных конфликтов (к этому времени и относится песня). Мы их резко критиковали за отход от «правильной» линии («На Тау Кита чегой-то не так – там таукитайская братия свихнулась, – по нашим понятиям»). Мы делали всякие обличительные заявления, а они обличали нас. («Сигнал посылаем: Вы что это там? – а нас посылают обратно»).

В 70-е годы идеологи выдумали такую пропагандистскую акцию: стали призывать народ выполнить пятилетний план за 4 года. Везде, на радио, телевидении и в газетах, мы только и слышали: «Пять в четыре, пять в четыре!». Этот лозунг навяз в зубах. Высоцкий тогда сочинил песню «Утренняя гимнастика». Здесь постоянным рефреном звучат похожие слова «три-четыре, три-четыре». А заканчивается песня словами «мы в ответ бежим на месте», потому что Высоцкий прекрасно понимал, что экономика, несмотря на все пропагандистские усилия, стоит на месте.

И еще хочу отметить одну из его последних песен «Охота на волков»: «Оградив нам свободу флажками, бьют уверенно наверняка» – это он о всех нас и о серпасто-молоткастых красных флагах.

«Обложили меня, обложили – но остались ни с чем егеря!» – это уж чистая его автобиография. Как его ни «обкладывали», его творчество знала вся страна, и он был всенародным любимцем. «Охотники на Высоцкого» потерпели неудачу.

Автограф В. Высоцкого. Его собственноручные правки к песне «Знаки Зодиака». 1975 г. (Публикуется впервые)

Сколько же их было

Не было ни одной сферы жизни в нашей стране, в которой бы не присутствовала рука или тень КГБ (экономика, культура, наука, религия, спорт). Чекистами была создана всеохватывающая система сыска и внутреннего шпионажа за собственными гражданами, которых они боялись больше, чем иностранных агентов. Надзор за политическими взглядами и их соответствием партийной линии – это было главной задачей органов, но бездарная политика черни, стоявшей у власти, все равно привела государство к пропасти, и его не смогла спасти ни вездесущая госбезопасность, ни тоталитарная пропаганда.

Церковь Воскресения Христова в с. Воскресенское Любимского района Ярославской области. 1989 г.

Одним из «островов» ГУЛАГа были шахты Воркуты

Развалины бараков в одном их бывших концлагерей г. Воркуты. 1963 г.

Мы жили в мире извращенных нравственных понятий, когда предательство и доносительство являлись гражданской доблестью, символом которой стал Павлик Морозов.

С тех ранних пор, как я узнал, что в любом коллективе, среди любой группы людей обязательно незримо присутствуют стукачи, сексоты или осведомители (что было синонимами), меня все время интересовал вопрос: сколько же их? Один стукач на 10 человек, на 50 или же каждый сотый?

Со временем, по мере накопления жизненной информации, я понял, что этот вопрос наивный и даже неправильный. А ответ простой: их столько, сколько нужно, по ситуации.

В годы перестройки, когда была свобода печати, некоторые кэгэбэшники, понявшие, какой грязной и аморальной работой они занимались, сообщили в печати, как была организована эта работа. К сожалению, очень мало было таких, прозревших.

Работа эта строилась по производственному (а не территориальному) принципу (так же, как и устройство партии). За каждое предприятие или учреждение отвечал определенный кадровый офицер КГБ. Если предприятие небольшое, их могло быть у офицера несколько. Какова была у них нагрузка, я не знаю, да это и не интересно.

Кэгэбэшник же этот вербовал себе осведомителей в коллективе в таком количестве, чтобы иметь необходимую и достаточную информацию обо всех, кто его интересует. Конечно, не всегда было просто найти и завербовать стукача. Для некоторых людей честь и порядочность были выше страха. Это тоже ограничивало их количество.

Приведу два крайних примера. Однажды я снимал фильм в очень удаленном глухом лесхозе. Это был небольшой поселок, построенный в тайге за 100 км от ближайшего населенного пункта. Там не было ни транспортной связи, ни радио, ни телефона (только рация), ни детских, ни медицинских учреждений – одни рабочие, ни одного представителя интеллигенции – следить там не за кем. Думаю, что не было там и ни одного стукача. Ведь дальше лесоповала все равно посылать некуда.

Совсем другую историю я узнал, когда оказался на большом судне с тремя огромными шарообразными спутниковыми антеннами на борту. Оно стояло на ремонте на судостроительном заводе, и мы хотели снять какие-то детали устройства судового двигателя. Двигатель был несекретный, но нас попросили выбросить из головы идею этой съемки.

Одно из мест захоронений узников коммунистического режима. Воркута. 1963 г.

Дело в том, что, как нам рассказал капитан, это было судно-шпион. (Люди иногда бывают очень откровенны с представителями кино и прессы, потому что ни с кем и ни о чем говорить им нельзя.) Это был плавучий центр управления космическими объектами, т. е. разведывательными спутниками. Когда спутник находится с другой стороны Земного шара и невидим приборам с территории нашей страны, им ведь тоже надо управлять и получать с него информацию. Для этого и служат такие плавучие центры слежения.

Капитан нам рассказал, что на судне есть моряки, которые выполняют чисто технические функции судовождения, и есть так называемые специалисты или научные работники, которые и занимаются этими спутниками. «Так вот, – сказал капитан, – сколько у нас научных работников, столько же и сотрудников КГБ. Это я знаю как капитан. К каждому приставлен надзиратель, следящий за каждым шагом своего подопечного. Смешно бывает иногда наблюдать, как выйдет человек из каюты в коридор, а в другом конце коридора тут же откроется дверь и кто-то „случайно“ выглянет. За мной тоже следят. У меня даже есть дублер, я, кажется, догадываюсь, кто именно. Если им что-нибудь в моем поведении не понравится или покажется подозрительным, они тут же в море меня арестуют и поставят вместо меня дублера».

Киностудия документальных фильмов, и студия научно-популярных фильмов были идеологическими предприятиями. Поэтому им уделялось пристальное внимание. Думаю, что здесь если не каждый пятый, то уж точно каждый десятый был осведомителем. Во всяком случае среди творческих работников, т. е. режиссеров, операторов, редакторов.

Помимо стукачей, т. е. людей, завербованных из обычных граждан, были на предприятиях и скрытые кадровые работники КГБ. Они назывались у них «оперработник действующего резерва». Об этом тоже было сказано в печати в годы перестройки (АиФ. 1992. № 8). Эти люди занимали обычные штатные должности и выполняли производственные функции, но получили специальное образование в учебных заведениях госбезопасности. Они отличались высоким уровнем гуманитарных знаний, большой осведомленностью и особой верностью марксистско-ленинским идеалам.

Расскажу о двух таких людях с Леннаучфильма, не приводя их фамилий.

Если на студии документальных фильмов моя общественно-политическая репутация была сильно подмочена, то здесь я «исправился». Из комсомола я вышел по возрасту – так что по этой линии уже никаких претензий ко мне быть не могло. Идеологических фильмов, где бы мог провиниться, не снимал и был на очень хорошем счету у начальства. Всегда честно выполнял любые общественные поручения, вроде работы на овощебазе, от которой все увиливали. В общем репутация была безупречная.

И вот однажды я подошел к человеку, который у нас занимал ключевую позицию в вопросах приема в члены Союза кинематографистов. Я спросил его, почему меня не принимают в члены Союза? А он мне и говорит:

– Так ведь ты – антиобщественный элемент.

Я так и опешил. На этой студии так обо мне сказать никто не мог. Значит, хвост тянулся из прошлого, а передать его, да еще в такой интерпретации, мог только КГБ. Разумеется, рядовому стукачу они передавать свои досье не будут. Значит, не рядовой.

Другой эпизод. К нам на студию пришел работать ассистентом оператора (а это самая низкооплачиваемая должность, причем его назначили именно ко мне (!)) бывший сотрудник аэрофлота, который там работал в отделе по приему иностранных делегаций. Я понимал, что прием и сопровождение иностранных визитеров было ответственной политической миссией и случайного человека к ним не подпустят. Вероятно, он чем-то провинился и его перевели к нам на понижение. Но это было только подозрение. Вскоре пришло и доказательство.

В одном нашем с ним разговоре он тоже высказался в том духе, что я – «антиобщественный». Я ему возразил, а он мне и говорит:

– А почему ты не был в этом году на субботнике?!

Вообще я всегда ходил на субботники, понимая их политическую направленность, хотя это дело было добровольное. А в этом году, действительно, пропустил, вероятно, по уважительной причине. Я никогда не замечал, чтобы кто-то отмечал явку на субботник или делал замечание о неявке. Но, видимо, кому надо, тот знает все, и явка на субботник для них – показатель благонадежности.

Эпизод вербовки в стукачи есть в «Архипелаге» Солженицына. На человека производилось такое давление, что почти невозможно отвертеться. Это удавалось только тем, кому совершенно нечего терять и кого нечем запугать или шантажировать.

Ансамбль «Дружба» был очень популярным в стране и высокопрофессиональным. В 60-е годы его стали выпускать за рубеж, а это, как я уже писал, просто так не делалось. КГБ должен был знать всю подноготную членов ансамбля и особенно его руководителя Александра Броневицкого, который был моим соседом по коммунальной квартире. Они стали искать, у кого же можно все о нем достоверно узнать. Родители, ясное дело, ничего не скажут, брат Женя – тоже. Тогда вызвали к себе жену Евгения Ларису Броневицкую и предложили ей стать их осведомителем. Как она нам рассказала (это тоже подвиг), они очень долго, несколько человек по очереди, пытались ее уговорить или же запугать, но она отказалась! Она работала простой санитаркой на пункте переливания крови – терять ей было нечего. Однако надо было иметь большое мужество, чтобы ИХ не испугаться.

Еще не знаю, как бы я сам себя повел, если бы меня прижали.

Расскажу теперь, как я обнаружил одного такого человека, которому было что терять. Он занимал важный пост на киностудии и был моим приятелем. Я оказывал ему некоторые жизненные услуги, и у нас было взаимное уважение.

Однажды в каком-то разговоре наедине я сказал ему, что за каждым человеком ходит, как тень, какой-нибудь подонок из КГБ. Он вдруг побледнел, потом покраснел, потом быстро-быстро закивал головой:

– Да, да, да. Конечно!

Я все понял, но ничего не сказал, а только подумал: «И ты, Брут, тоже!»

Не знаю наверняка, но думаю, что несмотря на наши хорошие отношения, он все же рассказал о нашем разговоре «Кому Надо».

И еще одна история относится уже к 80-м годам, когда я был вполне зрелым и опытным человеком. Я находился в командировке на съемке с одним молодым режиссером. И вот однажды он вывел меня одного далеко в поле, а дело было в деревне, и подробно рассказал мне, кто, где и как его вербовал. Я ничего не говорил и ничего не спрашивал. История для меня была уже вполне обычной. Он не сказал мне, дал ли он согласие, но закончил разговор словами:

– Так что, Витя, будь осторожен. Ни о чем ни с кем не говори, кроме как о производственных вопросах, в том числе и со мной (!).

Это было третье в моей жизни предупреждение.

И на вопрос, поставленный в заголовок этой главы, я могу ответить: несть им числа! Страна кишела этими людьми, как грязная квартира тараканами. Причем слежка за нами называлась у них контрразведывательной работой. Ну а если они контрразведчики, то, стало быть, мы все разведчики, шпионы и диверсанты. Так они относились к своему народу.

Увольнение со студии

Какая бы идеологическая неприятность ни случалась на Ленинградской студии документальных фильмов – будь то похороны Ахматовой, будь то аполитичный фильм о директоре совхоза или история с «красным львом», – везде присутствует моя фамилия. Да еще и агентов КГБ нехорошо называет. Поэтому кто-то невидимый, но всезнающий и всемогущий, решил очистить студию от такого ненадежного элемента, как я. Мне перестали давать работу – решили взять измором.

Открыто мне никто никаких претензий не высказывал, но было дано негласное указание всем, кто мог предложить мне работу, не поручать мне никаких съемок.

По моей профессиональной ориентации в городе была еще одна студия – Леннаучфильм, куда я и решил перейти на работу. Но чтобы мне не помешали, я решил подстраховаться. Подошел к секретарю нашего парткома и сказал ему (разумеется, наедине), что хочу перейти на Леннаучфильм, но прошу никакой компрометирующей меня информации туда не давать. Иначе я придам огласке все те негативные факты о студии, которые мне известны. Потому что терять мне уже будет больше нечего. Это был чистой воды блеф – никакой компрометирующей студию информации у меня не было. Но прием сработал! Секретарь парткома сказал: «Хорошо».

Моя предосторожность оказалась не лишней. Начальник отдела кадров Леннаучфильма, куда я пришел после этого разговора, прямо при мне позвонил кому-то на кинохронику и сказал: «К нам хочет устроиться на работу ваш оператор Петров. Что это за человек? Хороший?» Ответ был утвердительный. Меня приняли.

С. Юрский в своей грим-уборной в Большом Драматическом театре. Ленинград. 1966 г.

Очень похожая история была у выдающегося артиста Большого драматического театра Сергея Юрского. Он пишет в своих воспоминаниях «Игра в жизнь», что на радио и на телевидении ему вдруг перестали давать работу, но и претензий не предъявляли, прижимали и в театре. Поэтому он был вынужден переехать из Ленинграда в Москву. Юрский пишет, что им были недовольны «органы» из-за отказа быть стукачом, которые и выдавили его из Ленинграда. Позднее, когда я уже был на новом месте, режиссер со студии документальных фильмов Арнольд Карпенко рассказал мне, что однажды на студии зашел разговор о странных на меня гонениях и директор рекламного объединения Коновалов сказал:

– Я считаю, что давать работу Петрову – это государственное преступление.

Интересно. Что он имел в виду и почему именно «государственное»? Не маячит ли здесь все та же тень «искусствоведа в штатском»?