Текст книги "Время астр (СИ)"

Автор книги: Вероника Тутенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

 

В воскресенье позвонил Данила. Весело, как ни в чем не бывало, сказал всего два слова: «Христос Воскресе». Зачем он позвонил? Был пьяный, наверное. Как хочется позвонить ему. Нет, не стоит. Всё кончено. И с Филимоновым тоже. Пусть дарит конфеты другим незнакомкам.

 

Весенний вечер, так похожий на ноябрьский. Хмуро, уныло и сквозь моросящий дождь – холодное дыхание надвигающейся ночи.

Полусон-полуявь. Явь. Все-таки явь.

Вдали, из окна ресторана, – колесо обозрения, как вызов или просто насмешка. Зачем нужно было ехать именно сюда? Да, потому что здесь отличный парень Сергей классно может сыграть на пианино сходу любую песню. Но оказалось, всё же не любую. Диана попросила из фильма «Океан». Старого фильма, красивая такая мелодия. Диане казалось, она о её настроении и даже жизни. Но Сергей пожал плечами. Сыграл «Как упоительны в России вечера», Диана ковыряла блинчик, искоса поглядывая на спутника.

Черные усики, животик... Типичный семьянин. Как жаль, что Сергей не знает «Океан». Океан, Вселенная, любовь... Да, блинчики немного пригорели...

Какое до этого дело девушке-сфинксу? Ешьте блины, делите постели, а ей оставьте океан и звёзды.

ДОН. Похоже на «ДНО». Вот именно туда ведут случайные связи с женатыми мужчинами, у которых, к тому же, трое детей.

 

Сыро. Серо. Дождь. Снова. Ветер срывает листья, обнажает реальность. Никуда не уйти от пронзающей промозглости.

Ветер выворачивает зонт, дождь оставляет холодные липкие следы на лице, волосах и одежде, заставляет мечтать о другом дожде.

В этот тёплый, ласковый, хотя, может быть, и приятно прохладный дождь, девушка, похожая на сфинкса, с распущенными волосами сойдёт по ступенькам какого-нибудь большого здания. Может быть, драмтеатра. Нет, это слишком торжественно.

Лучше дом культуры рядом с каштановым парком. Воздух наполнит запах дождя и цветущих каштанов.

Девушка, похожая на Сфинкса, а ещё – на тигровую лилию и лиловую астру, спустится по ступенькам, шагнёт в дождь. Лёгкое платье станет тяжёлым и прозрачным.

Автомобиль цвета зимы подъедет к девушке в светлом платье, прозрачном от дождя. Ты опьянеешь от запаха мокрых каштанов. Белая пена, серебристый дождь... Восхитительное каштановое безумие. Да, но если забыть дома зонт, тушь обязательно потечёт. Если дождь сойдёт с ума. Даже самая водостойкая. Чёрными кляксами по розовой мечте. А без косметики... Что-то не то... Ведь в доме культуры наверняка был какой-то концерт или что-то в этом роде. Зачем бы девушка-сфинкс пошла туда без косметики?

Да, вполне можно держать сумочку над головой, чтобы не было чёрных клякс.

Автомобиль цвета зимы и безумства каштанов подъедет к светло-розовой промокшей мечте. Ты скажешь: «Привет». Я отвечу: «Здравствуйте».

– Куда вас отвезти?

От нежности в твоём голосе станет жарко и холодно одновременно...

 

3

Снег падает, падает... Первый снег. Она ушла. Касается земли, становится грязью. Оставила пустоту и сожаление. О чём? Сколько грязи в её расколотой, как бабушкина глиняная ваза, душе. А скоро земля станет ослепительно-белой.

Девушка с каштановой стрижкой позвонила через неделю.

– Ты меня не простишь?

Нежный извиняющийся голос отозвался болью и радостью в сердце Данилы, а воображение, не считаясь с волей, самыми нежными красками рисовало образ мятежного и трогательного падшего ангела... Лилечка...

Падший ангел, улыбаясь своим мечтам, гладит батарею в грязном подъезде.

Не думать о ней.

«Да, я знаю, я всё прекрасно понимаю. Во всем виноваты тени, живущие в твоей душе», – говорить ей об этом, конечно, не стоит.

– Прощу. Но больше не звони!

Белые мухи искрятся в морозном воздухе. И через тысячу лет такие же белые мухи...

Чёрно-белый глянец. Пепел? Дима неплохой фотограф, и дома у него если не уютно, то, во всяком случае, тепло. У него? Ведь Дима живёт не один, у него есть родители, сестра, но все они, как декорации друг друга. Потому что такое время, когда каждый сам по себе, как астры на картине дождя. Время астр. Это сказал какой-то поэт?

– Ты любишь чёрно-белые фотографии?

– Это стильно.

Альбом с нарядной красочной обложкой. Смеющиеся двое притворяются влюблёнными. Не оглядывайся назад, если не хочешь сойти с ума.

«Я разбиваю свет фонарей». Это сказал какой-то поэт? Это сказал Артём. А может быть, Лёша. Они оба придурки.

Неоновый свет в городе мёртвых. Сожги эти мысли!

В обнимку с гитарой Лёша выглядит даже романтично. Стильная фотография. А это что за незнакомка? Случайно выбившийся локон, лёгкий мягкий профиль. Как карандашный набросок. Тень от длинных ресниц.

– Дима, кто это?

– Это... – Дима сморщил лоб. (Как можно не вспомнить такую красавицу?). – А! Это Марина. В деревне... Помнишь?

Мельница и ветер. Нелепый момент вечности на сеновале. Как его забыть?

Данила нахмурился, захлопнул альбом. Засмеялся. Июньские звёзды были так близко. Их невозможно забыть.

– Помню, ты тогда ещё хотел изобрести машину времени.

Дима помрачнел, открыл альбом.

Девушка с длинными ресницами снова воскресила июньские звёзды.

Июньские звёзды смеялись над юностью.

– Вот прошлое. Ты можешь его увидеть.

В глазах фанатизм. Скорее – одержимость. С Димой нельзя говорить о прошлом. Лучше было помолчать об этом, но Дима не мог остановиться.

– А будущее ты можешь сфотографировать?

Любой нормальный человек ответит «нет», только не Дима. По болезненному блеску в глазах друга Данила понял, что Дима всё время думает о времени.

 

Февраль. Симфония конца зимы. Но весна уже ни к чему.

Узорные кристаллы кружились в сухом морозном воздухе. Белые мечты, застывшие от холода.

Впереди Данилы по льду, присыпанному песком и солью, шли двое. Пожилые мужчины в меховых шапках.

Вдруг стало очень важно, куда они идут, не сейчас, а вообще. Ведь есть у них какая-то цель, конечная точка пути. У всех она есть. Одна и та же или разные?

Данила вспомнил, что пропустил много репетиций подряд, и очередная – сегодня.

Ещё, конечно, рановато, – тем больше шанс остаться наедине с музыкой. Тем больше шанс узнать ответ – куда мы все идём, кто-то спеша, а кто-то – созерцая, но планете всё равно – она продолжает свой путь по заданной траектории.

Двое сели на троллейбус, а Данила дошёл до своей цели на сегодняшний вечер, которой был всё тот же подвальчик, видевшейся вахтёрше тёте Маше то раем, то преисподней – в зависимости от того, что в нём происходило. Вообще-то она тонко чувствовала музыку...

– Здравствуйте, тётя Маша...

– Что-то ты рано сегодня...

– Так вышло...

Данила осторожно разбудил клавишу. Звук "до, упавший на дно колодца. А над ним – бездонно-чёрный купол неба, по которому разбросаны звёды.

Мерцающий хаос. Мерцающий страх. И падающий звукоряд, оттолкнувшись от «фа диез», протестует крещендо.

Но дисгармонию звёзд заглушить невозможно. В ней – целый мир с его пошлым и будущим.

Длинноволосый солист опустился на ступени, бесстрастно встречая восхищённые взгляды.

Мне теперь всё равно.

Дни утратили смысл.

Взгляд, упавший на дно,

Убивающий мысль

Я забыть не смогу.

Пойми, не смогу.

Восторг взорвался истеричными криками, вспыхнул свечами, закачался на поднятых руках.

«Прости, не смогу», – повторили клавиши. Все сразу. Всеми звуками мира, вселенским диссонансом. Пойми... А впрочем, как хочешь. Дни утратили смысл. Смысл, которого не было. Только пыль и грязь. А над ними – мерцание звёзд. И тишина. Безмолвие бесконечности. Чёрная дыра, которая глотает звёзды.

Звуки тревожно заметались, рассыпались в истерике ре-минора.

Твои губы и смех,

Убивающий сон.

Твои губы – для всех.

Я один. Я смешон.

Но тебя я прощу.

Я тебя отпущу.

В бесконечное небо.

Да, лети, если хочешь. Белой птицей. Над домами. Над деревьями. В бесконечность. Не бойся. Ты услышишь звуки шотландской мелодии. В ней миллиарды ручьёв. Миллиарды звенящих ручьёв.

Ты увидишь свет, побеждающий хаос. И почувствуешь запах дождя и тюльпанов. Запах мокрых тюльпанов. Это твой запах рая.

Свечи загорались и загорались. Покачивались на поднятых руках. Десятки, сотни, тысячи... Миллионы, миллиарды зажженных свечей, которые никогда не погаснут.

 

Весна. Бессмысленная, бесполезная. Дни стали бесконечными и обещают быть еще длинней. Как будто белая пелена спадает с солнца. Зачем? Если никого не хочется видеть. Даже её... И смотреть, как её глаза меняют цвет, повторяя оттенки весеннего неба – тоже не хочется.

Облака как воспоминания – о том, чего не было, никогда не будет.

Не жизнь, а цирк. Смешно. И грустно, но грусть показывать не прилично.

В цирке не плачут, особенно мальчики.

Данила работал в цирке. Вахтёром, как тётя Маша, но собирался сменить работу. Всё изменится, всё будет иначе. Пусть не сейчас. Не весной, не летом, а немного позже – когда наступит время астр. Когда пожухнут ранние цветы, как королевы, превратившиеся в шлюх. Оно наступит. Непременно.

А пока цветут тюльпаны и сирень и, собственно говоря, ничего не происходит, разве что неделю назад убежал прямо с арены медведь. Его, конечно же, поймали, в погоне принимал участие и Данила. Ему было жалко медведя и немного горожан, которых косолапый мог задрать. Но здравый смысл перевесил, и мишка вернулся в неволю, а Данила твёрдо решал искать другую работу...

 

Том торопливо доедал сосиску, а Джерри задумчиво смотрел на него.

Конечно, сегодня Джерри не заслужил сосиску, но иногда нужно поощрять просто так, тем более, что пичкать животное изо дня в день кошачьим кормом или объедками – просто издевательство.

И всё-таки угораздило же его связаться с котом! Капризное, своенравное животное! Какой-нибудь смышлёный пуделёк в два счета разучил бы «Собачий вальс». Но пудель Том – это уже не то. Том должен быть котом и только котом.

И всё-таки ведь это известно всем: коты плохо поддаются дрессировке. А может быть, это просто он, Джерри, бездарность? Вон, Максим вообще хорьков дрессирует и гремит на всю Европу. А он, Джерри, просто старый клоун. Что может быть грустнее?

Конечно, сорок два – не так уж много. Но здесь, в цирке, старше только художественный руководитель.

Был бы он бизнесменом, отплясывал бы с семнадцатилетними девчонками в ночных клубах. Но он бедный клоун и не может купить себе вторую молодость.

Том доел сосиску и проникся настроением хозяина. Потёрся о ноги, пытаясь утешить.

Джерри снисходительно погладил Тома. И будет он до конца своей кошачьей, а может быть, и его, Джерри, жизни, невпопад стучать лапами по беззвучным клавишам под запись «Собачьего вальса». И никогда, никогда не научится брать ноты в том порядке, чтобы звуки стройно сливались в простенькую мелодию. Как печальна участь старого клоуна!

«Ах, Том, Том... Если бы ты был гениальным котом», – последнюю мысль Джерри произнёс вслух, с удовольствием отметив про себя, что думает в рифму".

Почему?..

 

Данила шёл по пасмурным переулкам.

... Так несправедливо...

Зачем ему дан дар, о котором никто никогда не узнает?

Зачем воплощается музыка, которую никто никогда не услышит? Тёмные мысли. Тьму убивает неон. Прошлое и будущее здесь. Но об этом тоже никто никогда не узнает.

Лучше не думать об этом. Это очень опасно.

Человечество ещё не готово принять такую истину. Будет и другой гений, который откроет её своевременно.

В тумане мыслей Данила не заметил, как подошёл к красно-жёлтому шатру, в котором всегда звучит смех.

Из печальной задумчивости вывели звуки «Собачьего вальса». Забавный контраст со вселенской скорбью.

Данила мрачно усмехнулся. Да, жизнь проста, как «Собачий вальс».

 

«Ах, Том, Том», – повторил Джерри, взвинтил стульчик. Только нажав наугад несколько клавиш на синтезаторе, понял, что именно хочет сыграть. Душа стареющего – по цирковым меркам – клоуна просила чего-то возвышенного, свободного от земного притяжения. Из-под ловких пальцев Джерри полились звуки «Лунной сонаты».

Данила нерешительно заглянул в шатёр. И не увидел никого, кроме рыжего кота и задумчивого клоуна (Да, именно клоуна, безошибочно определил Данила) за синтезатором.

Осторожно, в цирковом полумраке, спустился к арене.

Здравствуй, Джерри. И в моей душе тоже – мелодия луны. Бесстрастного спутника маленькой планеты, вместе с которой вращается кишащая на её поверхности жизнь.

Мелодия Луны растворяется в бесконечности. Мелодия Луны – голос прошлого. Голос будущего.

А настоящее – это цирковой полумрак, и пушистый рыжий кот, и клоун за синтезатором.

Джерри кончил играть. Нужно что-то сказать. Наверное, и Джерри думает об этом. Но Джерри думал о другом. О том, как много в жизни не сбылось и, вероятно, уже не сбудется. Нужно что-то сказать.

– Я услышал «Лунную сонату».

Но, выходя из меланхоличной задумчивости, Джерри удивлённо поднял брови:

– Умеешь играть?

Данила кивнул без обиды.

Джерри протянул руку:

– Джерри.

– Данила. А как настоящее имя?

– Евгений Иванович Левшин, – насмешливо представился Джерри. – Но Джерри мне нравится больше.

– А это, наверное, Том, – усмехнулся Данила, глядя на умывающегося кота и не догадываясь, что попал в яблочко.

– Том, – клоун погладил кота по рыжей шерсти.

Джерри, эти голубые небесные блёстки – звёзды. Они кажутся такими близкими, как снежинки, которые опускаются в ладони.

Ты протягиваешь руки к мерцающей вечности, но небесные блёстки далеки, как несбыточные мечты. Том не сможет играть «Лунную сонату».

Небо всхлипывало. Вздохнуло. Просветлело. Джерри сел на барьер арены, опустил голову и был в этот момент похож на скульптуру. Гипсовый грустный клоун. Или лучше задумчивый клоун. Не важно. Можно было ни о чём не говорить. Только Тому наскучила тишина. Он сел напротив Джерри и всем своим видом выражал ожидание – от настороженных кончиков ушей, почему-то слегка загнутых, как у рыси, до кончика подрагивающего хвоста, с вопросительной интонацией отрывисто и отчетливо произнес «Мур-р». Это означало «Что случилось?»

Джерри погладил Тома, позволил ему запрыгнуть к себе на колено. Что случилось? Как будто не знаешь сам, Том? Это случилось давно. Я неудачник.

– Да, Том, я неудачник, – со вздохом повторил Том окончание своих мыслей, глядя в глаза коту.

– Кажется, он понимает, – предположил Данила, уловив следы беспокойства на рыжей мордочке.

– Он всё понимает. Только не хочет быть музыкантом. – Джерри потрепал кота сзади по шейке. – Ты давно в цирке?

– Да, очень давно.

– В оркестре?

– Нет, поморщился Данила. – Музыка – это болезнь. От неё не умирают, но сойти с ума можно.

Джерри засмеялся, как будто услышал со стороны отголоски собственных мыслей. Свет ненавязчиво проникал в шатёр.

– И всё-таки ты музыкант, – убедился в верности своего предположения клоун.

– Я играл в похоронном оркестре, – признался Данила.

– От этого, действительно, можно сойти с ума, – покачал головой Джерри. Данила помрачнел.

– У меня друг сошёл с ума, – и удивился, что произнес это почти спокойно, даже с оттенком какой-то трагической гордости. – Месяц назад.

Месяц. Этого хватило, чтобы кончилась зима. Чтобы услышать «Лунную сонату». Чтобы с неба заструился прозрачный свет. Чтобы познакомиться с Джерри. Чтобы заглушить горечь. Но жгучее «Почему так не справедливо?» снова больно напомнило о себе.

Джерри достал из кармана сигареты. «Куришь?» Протянул пачку Даниле.

Данила вздохнул, досадуя, что рука безвольно потянулась к сигарете. А ведь целых два месяца – ни одной затяжки. И вот всё сначала! Но всё это мелочи по сравнению с необъятностью времени и тем, что случилось с Димой.

Джерри щелкнул зажигалкой. Задымил. Рассказывать о Диме было бы сейчас невозможно, просто немыслимо.

Хорошо, что Джерри это понимал.

Джерри, как легко провалиться в безумие... Джерри задумчиво вертел в пальцах окурок.

Джерри, Джерри, тебе хотелось когда-нибудь повернуть время назад? Джерри, я тону в бесконечности дней, которые превращаются в призраки. Не пытайся их воскресить.

Джерри задумчиво смотрел на догорающие звёздочки окурка.

– За что ты отнимаешь у себя музыку?

Звёздочки погасли.

Джерии бросил окурок обратно в пачку.

– Я так хочу, – ответил Данила, гладя в пол и в никуда. – Убирать говно из-под верблюдов. По крайней мере, это понятно. Это просто и ясно. В этом не надо искать смысл.

Джерри понимающе усмехнулся.

– Но смысл есть во всём.

– Какой смысл в зыбучих песках и чёрных дырах, в которые проваливаются наши будни? Я научился понимать язык звёзд. Лучше я бы выучил английский!

– Ты сочиняешь музыку, – продолжал занудствовать Джерри. – И хочешь, чтобы весь земной шар слушал тебя. Ты, правда, веришь, что сможешь стать глухим к космическим звукам?

– Джерри, никому не нужны эти космические звуки.

– Но ты же пришёл на звуки «Лунной сонаты».

– Да, пришёл. Я знаю, что ты хочешь сказать, Джерри, что все мы просто звуки одной бесконечной симфонии, и у каждого своё определённое место, как у листьев на ветках, только кажется, что они пробиваются из почек наугад. И все их осенью уносит ветер.

Сквозняк, подслушав разговор, скрипнул дверью, и это послужило сигналом невидимому оркестру, но Данила не хотел слышать музыку, она могла сказать слишком много.