Текст книги "Время астр (СИ)"

Автор книги: Вероника Тутенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

– Я разбиваю свет фонарей, потому что... я разбиваю свет фонарей. Они заражают тревогой улицу. Что за странная парочка? Лохи! Это сразу видно! Девка в шляпе и с косой, и парень с усиками. Как из восемнадцатого века. Да не оглядывайся же! Это неприлично! Так на чем я остановился?

Тёма сумасшедший. Совершенно отмороженный. Да, парочка странная. Никто и не спорит. Девушка в длинном, до самого асфальта, вишнёвом пальто и вишнёвой шляпе. Длинная чёрная коса. Лучше бы распустила косу, надела рваные джинсы. Или мини-юбку. Была бы тёлка очень даже ничего. А этот... Где она его только подцепила? Маленький, усатенький. Похож на таракана. Но Тёма и сам не лучше. Идти с ним рядом по улице, где ходят приличные люди, невозможно совершенно. Кричит, размахивает руками, постоянно, сияя глазами, без умолку говорит о какой-нибудь шлюхе.

– На монголочке...

– Знаешь, как её зовут?

Помнить всех сучек Тёмы, которых он сам не помнит?

– Наиля! Правда, красивое имя? Оно ей очень идёт!

– Хорошо, – (спорить с Тёмой – занятие совершенно бесполезное) – Она тебе нравится. – А я здесь при чём? Я не собираюсь ни в кого влюбляться.

... Листья нежатся на ветру.Апрельский вечер, кажется, с Тёмой заодно – смеётся, растворяется в искусственном свете.

– Никто тебя и не заставляет. – Тёма ёжится, прячет руки в карманы чёрной толстовки. – Но нужно же когда-то становиться мужчиной. Или ты хочешь навсегда остаться девственником?

– Нет... Не знаю...

Неоновый свет ложится на тротуар, тает в закоулках, обнажает фасады киосков: упорядоченную пестроту пивных этикеток и пачек сигарет, фрагменты стройных женских тел на нарядных упаковках.

– Тогда делай, что я говорю. Тебе сколько лет? Шестнадцать? Я на год моложе, и то думаю, как бы не было потом слишком поздно. Всё должно быть своевременно. Наиля ждет нас в десять.

Придурок, романтик, рыцарь двадцать первого века. В каждой тёлке видит королеву. Счастливый!

– И запомни: – Тёма, довольный, трясет рыжей головой, закуривает «Приму» с таким смаком, будто это «Parlament», – женщины любят, когда ими восхищаются, но делать это надо с долей презрения.

– Артём, а ты уверен?

– Всё, Данила, поздно отступать. В этом киоске купим презервативы. – Тёма небрежно бросает окурок прямо на асфальт. – Смотри, как это делается.

На окошке табличка с неровными буквами. «Стучите. Открыто». Неровные буквы, как будто писали с похмелья. Неоновый вечер – это безумие. Тёма немного смущён и, конечно, пытается это скрыть. Кто-то другой, может быть, и не заметил бы, только не тот, кто сидел с ним за одной партой.

«Стучите. Отрыто».

Тёма небрежно толкает окошко, заглядывает внутрь. В тесной глубине киоска – продавщица с жёлтыми, как пакля, волосами и мальчик лет пяти. Может быть, сын. Мальчик жуёт жвачку, смачно надувая пузыри, с таким же гордым видом, как Тёма, когда курит «Приму».

Обесцвеченная чёлка наклоняется к окошку. Тёма гордо извлекает из кармана две мятых десятки.

– Упаковку «Сhitos», пожалуйста. – Получилось довольно внушительно. Только зачем нам «Chitos»? Тем более у них только с луком. Что вообще они будут с ней делать вдвоём, хоть Тёма и говорит, что ложится она подо всех, и сколько сразу – ей всё равно. Тёма знает и сам, что пришел не за чипсами, но мнётся, его щёки в рыжую крапинку (оставило отметины весеннее солнце) покрываются пятнами. Быстро заговорщицки шепчет. – А на остальное – резинки.

Притоки – потоки огней – сливаются в магистрали. Неоновая паутина – тайна, как фрагменты красоты на упаковках презервативов. Неоновый плен, тлен огней, как головокружение, планетовращение вне времени и пространства. Безумие сверкающих радуг.

Я разбиваю свет фонарей, потому что я разбиваю свет фонарей...

Жёлтая чёлка равнодушно кивает.

– Серёжа, отсчитай дяде десять «Love is».

Голос у продавщицы тусклый, как её волосы.

– Раз, два, три... – карапуз поглатывает «эр». – Четыре...

На Тёму смешно и больно смотреть. Он переминается с ноги на ногу, злится на себя и бестолковую продавщицу, презрительно косится на жвачки с сердечками на обёртках.

– Не такие!

Продавщица бесстрастно трясет жёлтой чёлкой:

– Сережа, отсчитай дяде десять «Turbo».

Мальчик кладет «Love is» обратно, тянется к другой коробке.

– Да нет же, – выходит из себя Тёма и краснеет ещё больше. – Мне нужны другие (!) резинки.

Ещё немного, и Тёма расплачется. Значит, так надо покупать презервативы! Сдерживать смех уже невозможно, но надо сдержать. Получается хрюканье. Тёма в гневе, грозит кулаком:

– Ну, сволочь, ладно, ладно...

Рука с лиловым маникюром появляется в окошке. Вот это другое дело!

– Пожалуйста!

– Спасибо, – цедит Тёма сквозь зубы, и спешит к трамвайной остановке, по пути забывая обиды.

Звуки вечернего города становятся тише, и в этом диминуэндо отчетливо слышится музыка звёзд. Холодная. Вечная. Волнующая. Страстная.

– Здравствуй, Наиля. Это мой друг Данила...

Наиля уже ждёт у подъезда. На железной двери нацарапано «Love» и белой краской написано «Rock forever».

У Наили восточные глаза: глубокие, как космос, зрачки и белки, ослепительные, как новая сантехника. Глаза принцессы. Как странно. Шлюха. А какого цвета глаза у монголочки? Радужная оболочка – самое главное. Кажется, карие. Не важно.

– Есть закурить?

Тёма кивает, достаёт «Приму», протягивает монголочке. Окна загораются, складываются в мозаику улиц. Сигареты, мерцая, превращаются в дым. Но какая-то тётка появляется из-за угла, портит всю романтику. Хотя при чём здесь романтика?

– Бессовестная! – бросает она в лицо Наиле.– Ладно эти ... ребята. Де-евочка"!

Неряшливо одетая тетка укоризненно качает головой. Наиля раздражённо отбрасывает окурок:

– Это ваше дело?

– Хамка!– последнее относится уже не только к Наиле, а ко всем дворовым девчонкам в лице монголочки. Неопрятная женщина, наконец, уходит, бормоча что-то под нос. Что-то о том, что вся молодежь – сволочи, не то, что они, когда... Да, какая разница, что было тогда, когда неряшливая тетка курила в подворотнях! Сейчас другая эра.

Весна, но вечерами ещё очень прохладно.

– Пойдёмте в подъезд...

Окурок падает в грязь.

В подъезде тоже грязно и много окурков.

– Дай ещё закурить! – просит Наиля.

Данила видел: Артёму хочется её обнять, но не решается. Вместо этого, смутившись, выдаёт:

– У тебя такие глаза...

– Какие? – Наиля удивлена.

– Таинственные!

– Он хотел сказать «сексуальные», – пытается исправить ситуацию Данила.

Тёма продолжает корчить из себя рыцаря.

– Я никогда не встречал такой девушки, как ты...

– Какой? – презрительно сплевывает Наиля.

– Не-о-бык– но-вен-ной... – выдаёт Тёма.

Наиля спокойно докуривает ещё одну сигарету.

– Вы всегда такие? – в голосе досада и вызов

– Какие? – бормочет Артём..

– Придурки! – отшвыривает окурок. – Я пошла домой. – И быстро поднимается по лестнице.

Лучше не вспоминать.

Миша и Дэн хохотали, как сумасшедшие. И даже Лёша, депрессивный Лёша, который даже на самый бородатый анекдот реагирует своей обычной снисходительной ухмылочкой, захлёбывался истерическим смехом.

– Ну вы даёте! Надо быть отморозком, чтобы не зацепить Наилю. Она же подо всех ложится!

– Заткнись, Лёша! – но как заставить его замолчать, если он, откинувшись вместе со стулом на стену, обклеенную постерами, и испытывая на прочность ножки табуретки, вышел из своего обычного сонамбулического состояния. А Лёша-иппохондрик просто ангел по сравнению с Лёшей-весельчаком. Ничего хорошего от такого перевоплощения не жди.

Кому-кому, а Даниле это хорошо известно. Они с Лёшей в музыке как два звука, сливающиеся в унисон. И всё-таки надо его как-то утихомирить, пока этот ипохондрик не разошёлся окончательно. Есть только один способ.

– Подай мне гитару.

Истерика оборвалась. Сработало.

Данила осторожным движением разбудил струны.

– Я вызываю дух Курта Кобейна, – сострил Лёша, и опять в унисон.

Они вместе обклеивали подвальное помещение дома культуры железнодорожников постерами «Нирваны».

Я раз-биваю свет фонарей.

Свет фонарей, но на улице – весёлое безумие весеннего солнца.

Жалко, в этот подвал оно не проникает – никогда. Зато здесь много музыки – иного света.

Я разбиваю свет фонарей.

Мои мечты прорастут сквозь асфальт.

Лёша уже подбирает бас. И обшарпанное подвальное помещение наполняется оглушительным смыслом, с лихвой оправдывая своё существование.

Железный плен закрытых дверей.

Я в чём-то перед ним виноват.

Миша садится за установку, оглушительно нащупывал пульс новой песни. Дэн пьёт пиво прямо из горлышка.

Я разбиваю свет фонарей, потому что я разбиваю свет фонарей, потому что я разбиваю...

Соло обрывается, но ударные и бас по инерции ещё долго смешиваются с бетонным гулом.

– Дальше ещё не придумал...

Денис допил пиво:

– Космический рок и немного блюза – оригинально. – Ставит на пол бутылку, подходит к синтезатору, чтобы развеселить всех нехитрым мотивчиком «Собачьего вальса».

Когда так весело, хочется добавить ещё веселья.

Соло-гитара отброшена. Лёша перехватывает её, повторяет всё сначала. Он, конечно, немного ревнует Данилу к своей гитаре, тем более, что тот (друг называется!) и не скрывает, что она ему нравится больше, чем бас. Но солисту играть на бас-гитаре оч-чень проблематично. Хорошо хоть Данила это понимает.

Вот Денис – совсем другое дело. Многолюб. И с девчонками, и в музыке. Ему всё по барабану: на ударных, на синтезаторе или на гитаре. На то он и учится в музучилище.

А вот они, два друга – Алексей и Даниил – в ПТУ. И, кстати, Мишина мама очень не одобряет дружбу сына (он у неё умный, будущий экономист) с ограниченными ПТУ-шниками. Но в конце-концов Миша сам отыскался, пришёл по объявлению «Рок-группа ищет ударника» в рекламной газете. Так что Мишина мама может говорить что угодно, но никто его никуда насильно не тащил.

Ну да ладно. Это её проблемы, а у них свои дела, своя музыка.

– Покажи, как ты это сыграл, – пристаёт к клавишнику Данила.

Дэн усмехается – снисходительно, даже самодовольно, хотя, может быть, просто навеселе.

Предупреждает:

– Сразу не получится.

Данилу нервирует пьяная снисходительность клавишника.

– Я не спрашиваю, получится или не получится. – Повторяет отчетливо и настойчиво. – Покажи, как ты это сыграл.

Денис пожимает плечами. Пожалуйста. Жалко, что ли?

Незамысловатый мотив «Собачьего вальса» сливается с оглушительным «Я разбиваю свет фонарей».

– Лёша, да заткнись ты! – Данила напряжённо следит за руками Дениса и почти не обращает внимания, как что-то отскочило от его плеча. Это Лёша, кретин, запустил жестяной банкой из-под пива. Хорошо, что пустой. Права Мишина мама, права. Незачем связываться с такими...

Пальцы Дениса, уверенно отскакивая от клавиш, проходят до автоматизма заученный путь.

Данила осторожно нажимает «фа». Замирает, наслаждаясь её серебряным звучанием. Но это – для лирики.

Нужно только запомнить две первых клавиши, оттолкнуться и больше не думать – ни – о – чём. Гармония найдет себя сама.

– Ты же говорил, что не умеешь играть на синтезаторе, – Денис слегка удивлён. Данила тоже, но ещё больше очарован вдруг открывшимся перед ним чёрно-белым клавишным пространством, наполненным самыми чистыми и яркими оттенками звуков – такой полнозвучной восхитительной радугой.

– Я никогда не играл раньше на синтезаторе, вообще на клавишных...

Денис недоверчиво хмурится.

– Ну «Собачий вальс» – это легко. – Лёша не спеша ставит одну гитару к другой. – А слабо сыграть что-нибудь посерьезнее? – Неспеша поднимается, так же медленно подходит к синтезатору.

Леша всё делает медленно, и иногда эта неспешность выводит из себя весельчака Дениса. Но Данила безразлично пожимает плечами:

– Не знаю, может, и слабо.

Денис расплывается в пиратской ухмылке, легко отталкивается от клавиш, и его пальцы разбегаются по клавиатуре, бойко выстукивают «Ректайм», уверенно застывают в неустойчивом последнем аккорде.

– Ну? – победно улыбаясь, Денис уступает место Даниле. – Ну же!

Данила осторожно опускает пальцы на чёрно-белое поле. Главное – вспомнить начало. Дальше – как дежа вю. Руки сами повторяют мелодию. Погружаются в страстность и томность джаза, в колдовскую южную ночь с крупными звёздами, похожими на жемчужины. В голубоватый дым и дымку голубеющих скал, над которыми ослепительно ярко сияет голубая луна. И последние септаккорды ещё долго дрожат в терпкой и влажной тишине южной ночи... тишине южной ночи... Боясь их вспугнуть, расплескать то волшебство, которое внезапно открылось перед ним, Данила осторожно снимает пальцы с клавиш. Голубоватый дым рассеивается постепенно.

– Ну ты, блин, даёшь! – Денис первым вырывается из дымки очарования. Данилу ещё почти незаметно бьет дрожь озарения. Прозрения?

Миша хитро щурит левый глаз:

– А ты уверен, что никогда не играл эту мелодию?

– Он даже нот не знает, – вступается за друга Лёша.

– Давайте ещё раз проверим... Чтобы наверняка... Денис уже что-то наигрывает, обрывает мелодию, начинает другую.

– Завтра проверим. Я устал.

И не хочется ничем нарушать эту усталость, эту умиротворённую опустошённость.

Денис, конечно же, ещё пробует возражать. Настойчиво упрашивает: «Ещё одну мелодию». Но Данила непреклонен.

Так что придётся Денису подождать до завтра. А сегодня они, конечно, ещё немного порепетируют, а потом начнётся самое интересное – в первую очередь для Лёши.

– А кто у нас самый старообразный? – бросит он, многозначительно косясь на Дениса. Клавишник, и правда, тянет на все двадцать – высокий, мускулистый, с тёмными бакенбардами.

– Думаешь, ты выглядишь моложе? – огрызается Денис. – Иди за водкой сам, алкаш!

И Дэн по-своему прав. Задумчивый вид и редкая щетина не то, чтобы очень взрослят Лёшу, но в сочетании с длинными светлыми волосами и неполными семнадцатью годами придают ему какой-то отрешённый и немного нелепый вид.

– Идите вместе, – решает Миша. – А мы с Данилой молодые ещё, мы здесь останемся.

От C2H5OH Лёша всегда немного веселеет, но ненадолго. Потом начнёт занудствовать опять, и уже никто и ничто не заставит его замолчать.

Первым уходит домой Миша. Почти трезвым. Сразу видно, из приличной семьи. Не то, что некоторые, которые готовы весь день глушить водку из немытых пластиковых стаканчиков и разглагольствовать о том, что жизнь – дерьмо. А если даже и так, сколько можно об этом повторять? Хватит! Достал! Последний тост – за весну. Денис уходит, хлопнув дверью.

Я разбиваю свет фонарей, потому что я разбиваю свет фонарей, потому что...

Ночь опять нагрянет незаметно.

Равнодушная грусть фонарей. Зажигается каждый вечер, чтобы снова погаснуть на рассвете.

– Ты думаешь, я просто так пью? Потому что мне хочется выпить? Ошибаешься, Даниил.

– И почему же ты пьёшь?

Фонари освещают тихие улочки, и небо смотрит вниз миллиардами мерцающих звёзд. В весеннем воздухе – предвкушение счастья. Его так легко подхватить, как простуду. И Данила уже болен предчувствием чего-то огромного, сверкающего. Но, кажется, у Лёши стойкий иммунитет против этого вируса.

– Я пью, потому что не могу избавиться от депрессий, – заводит Лёша любимую пластинку. – Я пытаюсь казаться весёлым, но мне становится хорошо, только когда выпью. А потом опять... И во всём виноват этот город!

Лёша с вызовом окидывает пьяным взглядом плеяды зажигающихся окон. – Ты только посмотри, как мы живём? Суета, иллюзия – и больше ничего.

– У тебя есть ещё музыка, – приводит Данила веский довод, провожая рассеянным взглядом уносящиеся вдаль фары автомобиля.

– Музыка... – эхом повторяет длинноволосый и продолжает в том же духе. – Ты никогда не задумывался, почему на небе столько звёзд?

– Наверное, со стороны мы выглядим, как пьяные придурки, – не безосновательно предполагает Данила.

– Я не пьян. Я просто хочу пообщаться с живым человеком. Ты только посмотри, как живёт большинство людей. Едят, спят, рожают детей и больше ничего им не нужно. Они думают, что живут, но на самом деле они – мёртвые. Обыватели. Ну почему никто не думает о главном?

Данила молчит, и Лёша сам отвечает за него.

– Музыка? Ты сказал «музыка»? -(Вот и Лёшин дом, рядом с магазином «Продукты». Наконец-то! Даниле – направо, на улицу 8 Марта).

Данила останавливается у «Продуктов», но Лёша не излил ещё душу до конца.

– Что-то мне не хочется идти домой. Пройдусь с тобой немного...

Хорошо, улица 8 Марта через два квартала. Значит, две минуты пьяного бреда.

– Я понял, Лёша, нам нужен саксофон...

С саксофоном космический блюз зазвучит по-другому, позовёт, как это небо.

А сегодня – тёплая прохлада весенней ночи. Это навсегда, потому что ничто на свете не может быть лучше апрельских звёзд.

– Считаешь себя гением? Да кому на фиг нужен твой космический рок! Я никогда не выберусь из этой дыры...

Гением? Как странно... Почему Лёша это сказал? Смешно, конечно, но, может быть, он прав, может быть, та голубая дымка, то откровение, и есть та реальность, другая реальность, откуда проникает в будни неземной свет?

В конце-концов что такое две минуты по сравнению с Вечностью? Стоп! Это уже из Лёшиного репертуара. Так недолго поверить в город мёртвых... Лучше вспоминать голубую дымку и думать о том, что откроется завтра за чёрно-белым кодом. О музыке звёзд, обжигающей, величественной...

 

Бабушка Димы живёт в деревне на берегу реки. Точнее деревушки. И название у неё, как у сотен дряхлеющих деревень – какая-то там слобода. Но эта слобода особенно дряхлая, потому что в ней есть мельница. Старая деревянная мельница.

А по пути к слободе – кресты, кресты... А дальше кладбище. С каждым годом оно всё ближе и ближе подступает к деревне.

Только закат между небом и землёй – неизменен. В каждой травинке – зов бесконечности, тревога и беспечность июня.

– Ведь это только сейчас кажется: двадцать первый век, – Дима сосредоточенно грызёт какой-то стебель. Смотрит на небо. – Для наших потомков мы будем чем-то вроде, как для нас – неандертальцы. Уже через пару десятков лет жизнь станет совсем другой. Можно будет летать в прошлое, в будущее... Только подумай, Дань, когда-то полёт на самолёте казался фантастикой...

– А я никогда не летал на самолёте...

Это, и правда, странно. Наверное, когда взлетаешь, захватывает дух, а в небе укачивает и хочется вернуться на землю.

– Ты чувствуешь, Дань, как сквозь тебя проходит время?

– Да перестань ты, философ хренов!

Как же, заткнётся этот зануда!

– Кажется, оно течет в одну сторону, но им можно управлять. Замедлять, ускорять и даже повернуть назад! Свет может преодолеть любые расстояния. Свет способен видоизменять материю времени. Молекулы света, неоны, всемогущи. Вселенная произошла из неона. Когда наступит эра неона, не будет ни времени, ни расстояния.

На небе нависло белое облако, похожее на огромный воздушный шар... Как на другой планете.

Такое умиротворение, что хочется спать.

– Что-то ты рано зеваешь...

Дима отрывается от неба. Из дома, который рядом с домом бабушки Димы, важно выходит толстая девчонка, за ней другая. Дима следит за ними взглядом – не то, чтобы равнодушным, но без особого интереса.

– Видишь толстая девчонка? – Дима вертит стебель в руках. – Это Маринка. А та, другая, – не знаю. Сейчас они подойдут к нам. Им скучно здесь, в деревне, молодёжи мало.

Крылья ветра. Карусель мельницы. Лёгкость облаков в подвижном зеркале реки. Молодость лета.

– К бабе Тони гости приехали!

А нам ничего не сказали, – белозубый оскал на пухлом лице. – Здра-австуй, Ди-имочка. Это Алёна. А как зовут твоего друга?

Прохлада летнего вечера. Беспечность июньской росы. Да, конечно, никто не спорит, здесь скучновато, но зато какой воздух! И закат! Нет даже дискотеки. Зато какая речка. И поля. Надоело? Не найдётся сигаретки, молодой человек? Данила – слишком длинно. Нельзя ли как-нибудь покороче? А ты, Димочка, так и не куришь? Правильно. Здоровье надо беречь смолоду. Что ж, почему б и не выпить? Тем более, что заняться всё равно нечем. Ну и что, что закрыт магазин. У дяди Максима всегда сивухи полно. Он и трепаться не станет. Сбегает Даня. Его никто здесь не знает.

О-о, ка-ак хорошо-о! Упасть в траву, смотреть на звёзды. Дима, тебя баба Тоня не будет искать? Смотрите, Ковш! А где же Большая Медведица?

– Алё-на! Встань с травы! Она холодная и мокрая. Или ты ждёшь, когда тебя изнасилуют?

– Отстань, Марин! Кому тут насиловать? Дима, тебя не спрашивают. И вас, молодой человек, тоже. Как вас зовут? Денис? Извините. Да-ни-ло. Данила – мастер. А я хозяйка Медной горы! Да я их сама изнасилую!

– А правда, может женщина изнасиловать мужчину?

– Этих-то? Раз плюнуть! Димочка, у тебя все друзья такие хилые?

Большая Медведица гуляет по звёздам. Бродит в мерцающем, сверкающем космосе. Взирает на свежесть июньской ночи.

– Алёна, Дима побудет с тобой. А мы с Данилой на минутку отойдём. Димочка, последишь за Алёной? Алёна, веди себя хорошо. Лай собак и зов загорающихся окон. Мгла и свет. Нескончаемый и величественный фейерверк Вселенной.

– Куда мы идём?

– Не бойся. Останешься жив. На сеновал.

Запах сена и волос. Зачем всё это? Если бы она была немного похудее!

– Что ж ты хилый такой, городской!

Как глупо! Завтра о его позоре узнают Дима и Алёна. Скорей бы это закончилось.

Свет фонаря как спасение. Баба Тоня.

– Ах вы, негодники!

 

Лето ещё не успело начаться, а Дина уже грустила о том, что когда-то оно закончится. И неизбежно наступит осень. Конечно, будет другое лето. Но тем, следующим летом, ей уже не будет семнадцати лет. Неумолимость бытия. И века назад предвещали лето такие же золотистые и уже поседевшие, но ещё не податливые ветру одуванчики. Замкнутый круг мироздания. Новый виток бесконечности.

Длинные по-утреннему безмолвные улицы с одноэтажными похожими домами и кое-где возвышающимися над ними коттеджами, мосты через речку, лестницы с шаткими подгнившими деревянными ступенями, ведущими из низины к центру города. Все это не нарушает уединения. Неоспоримое преимущество тихих маленьких городков.

Лёгкость наступающего лета, прозрачная прохлада наполнена запахом сирени. Он проникает под кожу, в кровь, даже в мысли. От него никуда не уйти, и остаётся только с наслаждением наполнять лёгкие этой лёгкостью, этим сладковатым ароматом пробуждения. Как остро ощущаешь неуловимое в семнадцать лет, и кажется, каждым миг приближает к чему-то до боли желанному и неизбежному. Может быть, это неизбежное наступит уже сегодня? Дина улыбнулась неясным образам и обрывкам фантазий, в такт размеренной походке обещающим счастье. И от этого парящего предвкушения маленький город отрывается от земли, поднимается в облака.

Роберт... Она видела его только один раз в фотосалоне за прилавком – мельком, но этого оказалось достаточно, чтобы заметить, что он потрясающе красив. И очень самоуверен. Настоящий нарцисс. На самом деле его зовут Рома, но Роберт подходит ему гораздо больше. Так его называют друзья и Ира.

Ира рассказывала, что одно время Роберт работал манекенщиком на трикотажном комбинате и даже получил от какого-то модельного агентства приглашение на работу в Англию. Но почему-то отказался, и теперь безумно жалеет об этом. Не удивительно. Удивительно, как он вообще мог упустить такой шанс, ведь красавчик Роберт, опять-таки по рассказам Иры, просто помешан на всём иностранном, в совершенстве знает английский и предпочитает общаться с необычными людьми, а особенно – с иностранцами.

Дина и сама слышала тогда, в фотосалоне, как бывший манекенщик разговаривал с кем-то по телефону на безупречном (как, по крайней мере показалось Диане и Ире) английском.

И как только у Иры хватило смелости первой познакомиться с таким самовлюбленным красавчиком? Хотя и Ире в самоуверенности не откажешь.

«Я люблю окружать себя красивыми людьми». Кажется, за последнюю неделю она повторила эту фразу раза три.

И всё потому, что неделю назад решилась обратиться к стильному белозубому продавцу.

«Вы не могли бы мне показать во-он тот фотоаппарат?». Повертев в руках «Olimpus», покупательница, смутившись, откровенно призналась:

«Вообще-то мне понравился не фотоаппарат».

«Я это уже понял», – не уступил в искренности и остроумии нарцисс.

На следующий день Ира попросила подругу сходить в фотосалон вместе с ней. Дина не возражала. Во-первых, ей всё равно нужно было сделать фотографии. А во-вторых, как можно отказать в такой мелочи подруге, которой как воздух, нужен совет: «Встречаться ли с ним»?

Правда, нарцисс тогда ещё не предложил Ире встречаться, но она не сомневалась: рано или поздно...

И это, действительно, произошло. Впрочем, и Диана, взвесив «Наверное, он избалован женским вниманием» и «Он, и правда, очень стильный» посоветовала подруге встречаться, но не влюбляться. По крайней мере, пока.

К первому совету Ира прислушалась, а вот ко второму...

Дина пыталась представить себя со стороны глазами Роберта. В фотосалоне он даже не взглянул на неё...

Может быть, её и нельзя назвать сногсшибательной красавицей, но едва ли даже такой красавчик как Роберт усомнится в её привлекательности. При среднем росте у неё фигура не хуже, чем у античной богини Дианы. Овал лица – необычной формы, с широкими, выдающимися вперёд высокими скулами, сильно сужающимися к подбородку. Большие ярко-синие космические глаза с чётким миндалевидным контуром, в зависимости от освещения меняющие цвет от оттенков морской волны до сиреневых. Тёмно-ореховые волосы ниже плеч с золотистыми мелированными прядками, красиво очерченные брови, чуть удивлённо приподнятые, бледно-розовая кожа с нежной синевой под глазами. Нос с лёгкой, почти не заметной горбинкой, мягко приподнятым кончиком и красиво и чётко очерченными ноздрями, строгая верхняя и немного пухлая кокетливо-капризная нижняя губа.