Текст книги "Аарон (СИ)"
Автор книги: Вероника Мелан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Нет, не всегда. Раньше жил в городе, потом переехал.
– Работали, наверное, с природой или животными?
– Нет. Работал с ними. Солдатом.
Майкл кивнул на шагающих впереди ребят.
– Правда?
Он нравился ей все больше.
– Да, правда. А когда попал сюда, понял, что хочу другого – покоя, тишины.
Ей было понятно.
– И с вами живет…
– Марика – моя девушка.
Здорово. Это очень здорово – жить там, где хочется, да еще и не одному.
– А она тоже пришла сюда исполнять желания?
– Тоже.
Теперь ее собеседник улыбался. Она не ошиблась – у него был очень красивый рот, мягкий, спокойный, как и характер.
– Вы не волнуйтесь…
– Да я не волнуюсь, – Райна напряглась. Всегда напрягалась, когда кто‑то пытался уличить ее в слабости. Но Майкл не пытался – она поняла это, когда посмотрела на него снова. А следом услышала слова.
– Если уж эти парни взялись вас проводить, они проводят. Доведут куда угодно и сохранят живой и невредимой.
– Я знаю. Я им верю. Они… хорошие.
Собеседник кивнул. Не стал больше ничего добавлять. И ускоряться не стал.
Так, шагая бок о бок, они и дошли до леса.
*****
(Jesse Cook – Into he Dark)
Стемнело неожиданно быстро.
Потрескивал поленьями, унося искры в алмазное небо, разведенный на скорую руку костерок. Майкл ушел, сказал "дела" – попрощался, уверил, что вернется завтра.
Райна радовалась – хорошо, что вернется. Может, они снова о чем‑нибудь поговорят, а, может, просто пройдутся рядом, как сегодня. С ним было хорошо и без слов.
В рюкзаках, что несли с собой ее провожатые, нашлись четыре одноместные палатки – ей досталась самая маленькая, треугольная и, на ее взгляд, самая уютная. В палатках раскатали коврики, закинули внутрь тонкие, но теплые одеяла. Специально для нее отыскали надувную подушку. Она обошлась бы и без нее – несмотря на ошибочное мнение остальных, не так уж сильно она нуждалась в комфорте. Ну и что, что жила в пентхаусе и носила дорогой спортивный костюм, на который, как она заметила, изредка косились остальные?
Это все Рид. Без него она до сих пор работала бы секретаршей или уборщицей. Или вообще бы продолжала скитаться по приютам для бездомных.
Зачем‑то вспомнился Джокер, даже не он сам – его тень, силуэт. Еще живой когда‑то человек – дурак, наверное, но ведь мертвых не судят.
Сидя на пахнущем мхом бревне Райна думала не о нем самом, а о том, как странно повернулась жизнь: не встретила бы его в чате, не опустилась бы до самого дна и не получила бы шрамы, и этот поход бы не состоялся. Не подписала бы Комиссия свой страшный приговор, не встретилась бы Дора и ее юрист, не нашелся бы совершенно "случайно" долгожданный и "долгоискомый" ею Аарон.
А теперь вот нашелся.
Хитро. И слишком сложно, чтобы думать о том, что все произошедшее есть великий замысел Великого Творца. А вообще, как знать.
Выданный ей сухой паек Райна жевала медленно – не привыкла есть, не запивая чаем. К тому же сухая полоска непонятно чего пахла не то рыбой, не то мясом и почему‑то, несмотря на голод, вставала поперек горла. Наверное, сказывалась усталость. Шутка ли, в один день пройти "площадку", а потом еще прошагать несколько километров на гудящих ногах? И потому кусок в горло не лез.
А они, вероятно, думали, что она – сноб. Что привыкла лишь к роскоши и ресторанным блюдам – вот посмеялись бы, если бы узнали, что Райна все это время питалась черствым хлебом, булками, сыром и колбасой.
Сноб. Да.
Возможно, она им в какой‑то момент и стала. Не снобом даже – просто дурой. Той самой Марго, которая, ожесточившись, зачем‑то ставила на колени всех встреченных на пути особей мужского пола – никак не могла перестать мстить почившему уже Джокеру.
Сломал.
Обидно. Не потому что сломал, а потому что поддалась. Унизилась сама, унижала других, по странной причине решила, что найдет в этом если не удовлетворение, то секундную злую радость. Вот только не было ее – радости. Месть не оставляет на языке вкуса победы – месть разъедает душу.
Зубы автоматически грызли паек; сыпались на колени крошки.
На нее никто не смотрел – говорили о своем. Сидели по другую сторону костра, пили из складных походных кружек горький чай, общались – упоминали то некую Элли, то Марику, то кота Арви. Какой такой кот? Чей? И кто такой вечно задеваемый в беседе Дрейк?
Райна не знала никого из них.
Да и пусть – ей было не до беседы – она смотрела на Аарона. Осторожно, чтобы не привлекать внимания, наблюдала за его лицом, мимикой, жестами. Ловила адресованные не ей мимолетные улыбки. Она собрала бы их все – эти улыбки. Все бы отдала, чтобы их стало больше, чтобы его брови никогда не хмурились. И за то, чтобы иметь возможность подойти ближе, провести рукой по его лицу, погладить по волосам, стереть из глаз усталость.
Он так и не залечил шрам. "Ее" шрам.
Сидел на бревне, держал в руках кружку, кивал собеседникам, на нее не смотрел. А сердце Райны заходилось от грусти: как же это сложно – быть рядом и не иметь возможности не то, что коснуться, а даже просто поговорить.
Он не разговаривал с ней. Вообще. Может, подумал, что она изменилась, а, может, плохо помнил и в отличие от нее никогда не ценил те времена на Восьмом. Это все иллюзии – жизнь ими полна. Представил то, чего нет, и держишься за выдумку, за бесценную мечту, как за спасительный плот, а другой человек живет своей жизнью и в ус не дует. Зачем ему чужие мечты?
Блестело в свете пламени на пальце тонкое кольцо. То самое, что стало для ее сердца удавкой.
Занят.
Ее. И занят.
Вот только Райна все равно не могла оторвать от него взгляд. Кто знает, как повернется жизнь дальше? Будет ли возможность посидеть пусть не рядом, но недалеко – полюбоваться фигурой, обласкать лицо взглядом, впитать ушами голос.
У нее в жизни не так много, но есть этот самый момент. И Аарон по другую сторону костра.
И глупые мечты, которые не уходили.
Райна смотрела на него так долго, пока не почувствовала, что увлажнились от слез и от жалости к себе глаза. Жизнь бывает несправедливой. Почему? Риторический вопрос.
С ней никто не говорил, ни о чем не спрашивал.
Паек закончился.
Она отхлебнула остывшего чаю, стряхнула с коленей крошки, поднялась с бревна и отправилась к себе в палатку, зная, что никто не пожелает ей "спокойной ночи".
И все равно шепнула, не глядя на других, "спокойной ночи".
Треск раскачиваемых ветром сосновых веток в вышине был ей ответом.
*****
Все это время он делал вид, что не замечает ее взгляда.
Ночь, треск поленьев, друзья рядом. Крепкая заварка в кружке, искры в небо, бежевые угли. Хорошая ночь, дивная. Свежо и сыро вокруг, холодит затылок вечерний воздух, неспешно течет беседа.
Ему бы подумать о себе, о "Милке", о том, что случится тогда, когда он вернется домой.
О Милке не думалось.
Канн изредка, когда та опускала голову или отводила взгляд, смотрел на Райну.
Райна – Райна. Рейка. Одинокая, притихшая, потерянная и очень грустная. Он раздражался на себя за те чувства, которые она в нем вызывала. Что тогда, что сейчас: подойти, помочь, защитить.
Но кого защищать – убийцу? Человека, на чьем счету столько денег, что можно скупить акции самых прибыльных компаний столицы? Женщину, живущую в апартаментах размером с футбольное поле, способную вытряхнуть из кармана пару миллионов и не заметить этого? Холеную даму с длинными (не то, что когда‑то) волосами, отправившуюся в поход в костюме из "вортексной" ткани?
Он знал ребят, которые неплохо зарабатывали, но не могли позволить себе такой покупки. А их "заказчица", кажется, вообще не обращала внимания ни на траты, ни на реакцию, которую они вызывают у остальных.
Убийца. Ему приходилось напоминать себе о том, что Райна – убийца. Что та бабка, оставившая Марго Полански все свое состояние, вероятно, еще пожила бы, не приложи кое‑кто к этому руку.
И, тем не менее, сидящая напротив девчонка меньше всего походила на убийцу.
Как и когда Канн начал так сильно ошибаться в людях?
Баал, скрывая названия и детали, рассказывал о последней вылазке на Танэо, хвалился тем, как удачно теперь справляется и с новым домом, и с работой. Дрейк помог, да, Дрейк. Дрейк помогал им всем – так или иначе.
Мила. Он должен думать о себе и Миле. Должен.
Не думалось.
Райна грызла паек с неохотой; он и сам не сразу привык к такой пище. А уж она‑то…
Почему она так часто и пристально смотрит на него – помнит? Их дом, те времена, тот короткий период, когда жили вместе? Он и сам его помнил – тепло помнил. А теперь, вот, судьба развела и свела вновь – уже не тех, уже других людей. Не безработного военного недоучку, перебивающегося разовыми заказами, и не бывшую безбашенную, сидящую на экстази девчонку – уже профессионала и богатую женщину из Ланвиля. Один выполнял заказ, чтобы заработать денег, а второй шел "смывать грехи". Грехи за чье‑то убийство.
Да, жизнь меняет людей.
Деньги меняют.
Когда Райна поднялась с бревна и ушла в палатку, ему почему‑то стало одиноко. И на улице как будто чуть похолодало – мираж.
– Хитер Майк. Карты не оставил, а.
– Ничего, дойдем и без карты, не заблудимся.
Коллеги пили чай, обсуждали дальнейший путь; Канн, пытаясь отстраниться от ненужных чувств, попытался вклиниться в беседу.
– Удивил он, надо же – два дня или пять. Обычно заранее известно, сколько займет дорога.
Регносцирос взглянул на него золотыми от света костра глазами.
– А тебе какая разница – два или пять? Ты ведь сам говорил, что тебе нужно разобраться в делах сердечных, так что оно чем больше, тем лучше. А мы с Реном пока полюбуемся природой – давно не отдыхали в красивых и спокойных местах.
Декстер согласно промолчал.
Действительно, пять, наверное, лучше – больше времени на то, чтобы разобраться в себе.
Аарон еще какое‑то время сидел молча – смотрел то на тлеющий костер, то на звездное небо, несколько раз безуспешно пытался переключить мысли на Милу, но так и не смог. Сходил отлить, выплеснул из кружки заварку, сполоснул водой из фляги – Майк сказал, что завтра наберут еще, – и отправился спать.
*****
Когда кто‑то длинноволосый произнес "дела сердечные", Райна как раз думала о том, как хорошо будет завтра проснуться не в квартире с видом на небо, а под шум сосен. И забыла о соснах тут же, как только разобрала смысл слов. Допустила их внутрь.
Дела сердечные. Аарон?
Аарон?!
И вдруг икнуло от тревоги и радости сердце.
"Дела сердечные" – это ведь личная жизнь, так? А если Аарону нужно в них разобраться, значит, что‑то идет не так? Несчастлив в любви? Не уверен в избраннице? И есть ли в этом случае шанс на то, что он снимет с чужой женщины кольцо и когда‑нибудь подарит его ей, Райне?
Она чувствовала себя преступницей, крадущей чужого мужчину. Крала и радовалась. Обрела вдруг надежду и еще долго лежала с кружащейся от счастья головой.
Один шанс на миллион. Один. Но он у нее есть.
Заснула она лишь тогда, когда голоса затихли, мужчины разошлись по палаткам, а костер прогорел.
Глава 13
Утро не просто бодрило прохладой. Оно – сырое и туманное – заставляло желать одного – как можно скорее юркнуть обратно в палатку, зарыться с носом в одеяло и не вставать до самого обеда. До момента, когда солнце разгорится над лесом в полную силу.
Изо рта шел пар.
Призванный защищать от холода костюм, пока не нагрелся, сам холодил кожу так, что у Райны стучали зубы. За ночь она продрогла, толком не выспалась, но пребывала в приподнятом настроении – сегодня она попытается с Аароном поговорить. Выспросить, что идет не так, узнать, не может ли она чем‑нибудь помочь?
Хоть чем.
На завтрак выдали новых сухой паек и кружку горячего чая. Паек напоминал слежавшийся и спрессованный в камень батон, крошился на зубах и не улучшал своего вкуса даже намазанный мясным паштетом.
Райна не роптала. После завтрака попыталась помочь собрать палатку, не обиделась, когда ее попросили постоять в стороне, к удивлению остальных даже принялась мычать себе под нос какую‑то мелодию – сердце пело.
– Хорошее настроение? – Баал, скручивая коврик, одобрительно кивнул. – Это хорошо.
Она робко улыбнулась в ответ, но на нее уже не смотрели. Аарон складывал котелок – выплеснул из него остатки заварки и теперь упаковывал в чехол.
– Куда путь сегодня держим? – спросил он у занятого сбором скраба ассасина.
– На горы. Так Майк сказал. Дорога одна.
– То есть компас нам не нужен.
– Нет.
– А он найдет нас сам?
– Угу.
– Значит, есть шанс, что вечером заглянем к нему и Марике в гости. Видит Создатель, я бы не отказался от горячего ужина.
– Я бы тоже, – промычал длинноволосый. – Алеста приучила к хорошей жратве. Пайки теперь поперек горла.
Райне стало легче от осознания того, что не одна она кривит нос при виде превращенной в кусок бетона еды. Значит, не привереда.
Как ни странно, в приподнятом настроении пребывали все – то ли отлично выспались на тонких ковриках, то ли шум сосен обеспечил приятные сны, то ли так действовала волшебная и неповторимая Магия.
Тронулись в путь.
А Магия и правда действовала на Райну удивительным образом. Шагая по едва заметной тропке – впереди Баал и Канн, позади ассасин, – она рассматривала все, что могла рассмотреть – пробившиеся из влажной почвы и бурно цветущие на мшистых кочках сиреневые цветочки, длинные разлапистые, качающиеся в вышине ветки сосен, ребристые стволы, бурую хвою под ногами.
Ботинки мягко утопали в ковре из опавших иголок, подошвы изредка похрустывали по тонкой корочке льда – лужи за ночь замерзли; под деревьями все еще лежал снег. Весна. И новый день.
И пусть костюм холодил кожу, мерзли руки и утренний воздух кусался за щеки, Райна чувствовала себя непривычно легкой изнутри, будто без багажа. Будто те самые чемоданы с прежним тяжелым опытом, которые она все это время с каторжным упорством несла, вдруг остались стоять на полянке, а она, стряхнув с себя заботы, развернулась и зашагала прочь. Впервые разрешила себе не думать – просто смотрела по сторонам, просто дышала, ощущала, как легко и приятно бытие. А ведь и забыла, что так бывает.
Однако мысли возвращались тут же, стоило взгляду упасть на широкую спину стратега.
Любимый. Ее любимый. Как же хорошо рядом, пусть даже он на нее не смотрит, пусть не знает об испытываемых к нему чувствах. Все равно рядом.
Рен замыкал процессию.
Пока Канн не отстанет или не останется один, им не поговорить. Ну и ладно – пока шагают, она подумает, что именно ему сказать, как начать беседу.
Может, с простого "привет"? Так ведь виделись у костра утром, а не столкнулись случайно у дверей кафе. "Как поживаешь?" Приторно и неестественно. Излишне деловито. "Как жизнь?" Нормально, скажет, жизнь. А чего ненормального?
А ей бы спросить – спросить о главном: что именно пошло не так? Что случилось, что пришлось уходить далеко и надолго, лишь бы разрешить "дела сердечные"? Ведь не от хорошей жизни уходят люди в походы, не из‑за "у меня все прекрасно" вдруг срываются с места, садятся в поезда и мчатся в неизвестном направлении. А она еще думала, что "просто работа". Ан – нет, не просто. Все не так просто.
Так как же заговорить? Спросить "помнишь меня?" – так ведь и так помнит, сразу назвал по имени еще у дверей пентхауса. "Чего не разговариваешь?" – так и не должен. А зачем ему с ней разговаривать – просто заказчик, просто "клиент".
Черт, как же начать?
Райна ощущала себя сапером: один неверный шаг, и ногу оторвет на мине. Стоит спросить не то и не тем тоном, и человек захлопнет створки, как раковина, не захочет общаться. А мужики – они такие – к ним нужно правильно – умно и ласково. Мудро.
Она, увы, мудрой себя не чувствовала. Счастливой от того, что выпал шанс завязать беседу, – да. Пьяно – радостной от расправившей крылья надежды – конечно. Но только не мудрой. Мудрая бы не стала красть чужого мужчину с кольцом на пальце. Но Райна не хотела быть безгрешной – она хотела одного: его.
Возможность поговорить не выпадала долго.
Плыл мимо сначала лес, затем стволы потихоньку поредели, все чаще мелькали по сторонам чистые и светлые полянки. Взобрались на холм, с него спустились в лог, вновь миновали густой пролесок, а из него попали в кусты и бурьян. Там на какое‑то время мысли пришлось оставить – то и дело лезли в глаза ветви, а корни норовили запнуть о себя ноги.
Говорили мало. Просто двигались вперед; неспешно вскарабкалось по небосводу солнце, засияло – довольное и начищенное золотым боком. Сделался теплее воздух; уже не покусывал щеки и не валил изо рта паром, а вдруг насытился ароматами земли и цветов, напитался шумом прогретой лучами листвы и травы.
А потом удалось.
Почему‑то вдруг отстал Баал – захотел задать вопрос ассасину, и Канн неожиданно остался один; Райна моментально ускорила поступь. Быстрее – быстрее! Когда еще удастся пообщаться?
Со стратегом поравнялась не сразу. Как все тот же сапер, приближалась потихоньку – с минуту шагала позади его спины, затем пристроилась чуть сзади – сбоку, затем догнала окончательно. Покраснела, когда он бросил на нее мимолетный взгляд.
Бросил.
И не заговорил.
Она не пала духом. Нужно просто начать разговор – просто начать, а там пойдет…
– Привет, – звучало глупо, но другого приветствия у нее не нашлось. Ей сдержанно кивнули. – Как поживаешь?
– Да так же, как и ты, – шагаю в лесу. Как видишь.
Канн всегда был хмурым. И чуть грубоватым – она привыкла. Тропка вновь поползла вверх, потянулась змейкой по пологому холму; шелестела примятая ветром бурая прошлогодняя трава.
– Все ли у тебя хорошо?
Наверное, не стоило так прямо с места в карьер; брови Аарона нахмурились.
– К чему вопрос?
– Просто ты со мной почти не говоришь.
– А должен?
Точно как она и предполагала. Конечно, не должен.
– Просто… я… я, когда лежала в палатке… вчера…
– Что "вчера"?
– Услышала, что ты…
Разговор не клеился – извивался, как акробатическая лента, – выписывал пируэты и не спешил впадать в нужное русло.
– Что я "что"?
Канн начал раздражаться.
Черт. Райна быстро оглянулась, чтобы убедиться, что их не догоняет Баал, – тот о чем‑то беседовал с Реном.
– Что ты пошел в этот поход, чтобы решить… дела "сердечные". Это так?
И она внимательно заглянула ему в лицо.
– Ты бы меньше слушала чужие разговоры, больше толку было бы.
– Я просто хотела помочь.
– Чем?
– Не знаю. Поговорить, предложить помощь…
– Какую помощь, Райна?
– Не знаю, быть твоим другом.
– Похоже, что мне нужна помощь?
Теперь он однозначно злился – она неумно повернула беседу не так и не туда. Блин.
– Ты не подумай плохого… Я просто хотела сказать, что… – сейчас ее точно пошлют, – что тебе нужна такая женщина, которая бы тебя любила.
Канн зверел все сильнее с каждой секундной.
Дура. Дура! О чем она говорит? Чтобы хоть как‑то исправить ситуацию, Райна затараторила быстрее:
– Ты только не позволяй любить себя на половину, ладно? Тебе нужна особенная! Такая, которая бы принимала тебя таким, какой ты есть: плохого, хорошего, доброго, злого. В хорошем настроении, в плохом – в любом. Ведь ты того заслуживаешь…
– Райна…
– Просто поверь – никогда не стоит размениваться на полумеры.
– Райна!
– Я знаю, о чем говорю. Поверь, знаю…
Он ускорил шаг, ей показалось – ему бы сбежать. Она – настойчивая, как никогда, – неслась рядом.
– Аарон…
– Давай прекратим эту беседу.
– Аарон!
И тот вдруг остановился. Посмотрел на нее зло, выплюнул с презрением:
– И эти советы даешь мне ты?
"Ты" прозвучало так унизительно, будто не было во всем мире существа более гадкого, нежели Райна Вильяни.
– Я, – не ответила она – пролепетала. – Я… А почему ты так… говоришь?
– Потому что ты, Райна, – совсем не тот человек, которого я все это время помнил.
– Тот. Тот самый…
– Не тот. Может, мне стоит называть тебя не Райна, а Марго? Мисс Марго Полански?
– Не стоит.
Ей вдруг начало давить сердце. Беседа не просто повернула не туда – она стала опасной. Кажется, Райна все же наступила на мину.
– Может, стоит встать в очередь из женихов к самой завидной бабе Ланвиля? Самой богатой? Той, которая славится тем, что ставит мужиков на колени. Всех, которых встречает.
Она сделалась пунцовой. Потом бледной – он знает.
Нужно что‑то сказать – оправдаться, объяснить, только не оставлять все это вот так.
– Я не… там такие мужики!
– Какие? Какие, Райна? Может, и я такой?
– Ты не такой! – заверила жарко. – А они… они… не такие, слабые. Плохие.
– Не бывает плохих мужиков, но бывают настоящие стервы, знаешь ли. А ведь прежде чем взяться за эту работу, я кое‑что почитал о тебе. Послушал. И сильно удивился. Ты не просто не та Райна, которую я знал, – ты…
Она видела – ему хотелось сплюнуть. И казалось, он уже сделал это – прямо в душу.
– Ты не знаешь всех обстоятельств.
– Но я уже понял, как ты себя ведешь.
– Ты не понимаешь… я… я…
Она задыхалась. Снова не хватало воздуха, грудь теснило тоской и болью – она не такая. Не такая!
Но ведь такая?
– Они не стоили… большего…
Стальные глаза прищурились.
– Каждый человек на свете чего‑то стоит. А вот такое поведение точно не стоит ломаного цента. И потому ты не такая, Райна. Вообще не Райна. Спрашиваешь, как у меня дела? Так вот я скажу – лучше, чем у тебя. Сильно лучше. Я не славлюсь на весь город неадекватным поведением, не унижаю людей без причины и, в отличие от тебя, никого не убивал, чтобы потом с чистой совестью отправиться в поход к озеру очищения грехов. Стыдно, Райна. Стыдно. Сильно. Я всего этого не ожидал.
Она не смогла идти дальше. Когда Канн резко дернул плечом, поправил сползший рюкзак, развернулся и зашагал по дороге, она продолжила стоять – красная, как рак, глаза в пол, на щеках два неестественно ярких пятна. Убитая, онемевшая, с утыканным ядовитыми дротиками слов сердцем.
"Марго Полански…", "стерва", "ломаного цента не стоит…"
Стерва. Стерва. Стерва…
Она не заметила, как мимо, стараясь не выказать удивления, прошагал длинноволосый брюнет, а затем и ассасин.
Дождалась, пока все уйдут вперед, села прямо на тропинку, подняла дрожащие руки к лицу и закрыла ладонями лицо.
Пусть уходят насовсем.
А она останется.
(Sia – Dressed In Black)
Два человека – он и она,
А между ними глухая стена.
Из расстояний и прожитых лет,
Горьких падений и ярких побед.
Из недосказанных вовремя фраз,
Из равнодушия поднятых глаз,
Из необъятной, как море, тоски,
И не протянутой в горе руки.
Из подозрений и мелких обид,
Из выяснений, где больше болит.
Из череды мимо пройденных лиц,
Из перевернутых вроде страниц.
Можно пытаться друг друга забыть,
Можно на горло любви наступить,
Только Создателем предрешено –
Два человека, а сердце одно.
(автор: Марина Яныкина)
Она не знала, как и когда наступило время обеда.
Шла медленно и в самом конце. Не пошла бы вообще, но за ней вернулся ассасин, поднял с земли, подождал, пока у нее перестанут дрожать колени, какое‑то время вел, держа за руку. Молчал, ни о чем не спрашивал, а она ничего и никого не видела вокруг. Не хотела на поляну, не хотела новую стоянку, не хотела в палатку и к озеру. Вообще больше ничего не хотела.
И меньше всего смотреть в глаза Канну.
Райна думала, что за свою жизнь испытала такую боль, сильнее которой уже никогда не будет, – ошиблась. Нет боли хуже пустоты, когда внутри все немеет, перестает чувствовать, как будто отмирает, неспособное выдержать навалившееся горе.
Кто‑то ходил вокруг, разводил новый костер, шуршал рюкзаком; все молчали.
Райна сидела на бревне, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой. Она оглохла и ослепла.
Она одеревенела.
Наверное, кто‑то что‑то ел. А, может, и нет.
Шли минуты. Или часы. Когда она очнулась и кое‑как выплыла из оцепенения, на полянке потрескивал костерок, стояли вокруг рюкзаки, но никого вокруг не было.
Ушли. Куда все ушли?
И сразу поняла – они обсуждают ее. Находятся где‑то рядом и говорят о ней. Ставит миллион – точно говорят! Что она слабачка, что не стоило ее, наверное, вообще куда‑то вести, что…
Сердце тут же задохнулось от паники – она должна их найти, должна все это услышать, оправдать себя! Вскочила с бревна, огляделась, на несколько секунд затихла и прислушалась. И точно – слева из чащи звучали приглушенные голоса.
Крадучись, ступая как можно тише, она пробралась туда, где к ней стояли спиной. Говорил киллер, стратег слушал:
– Так не делают, Канн. Клиентов не оскорбляют – на них просто работают. Ты повел себя в высшей мере непрофессионально.
– А я должен был молчать? Когда она привязалась и тут же заговорила о личном?
– Ты разучился в ответ молчать?
– Извини, сорвался! Не выдержал, когда эта, – в этом месте повисла такая гнетущая пауза, что Райна успела подумать о целых пяти нецензурно звучащих словах, – …пигалица начала давать мне советы, как жить? Да кто она вообще такая?
– Наш клиент.
– Она убийца, Рен. И не говори мне, что я должен был об этом молчать.
– Должен был.
– Наверное, должен был, – Аарон сплюнул за землю. Процедил зло: – Только, знаешь, я до сих пор не пойму, чем ей помешала эта бабка? Старуха, Рен! Я понимаю, если бы кто‑то другой, но немощная бабка?
На этом месте Райна не выдержала – задрожала, затряслась, как осенний лист, сжала руки в кулаки и выкрикнула:
– Я ее не убивала! Не убивала, слышишь? Я ее…
Они повернулись к ней одновременно – застыли, как изваяния.
– Я ее…
Она никак не могла продолжить фразу – мешали подступившие от негодования жгучие слезы. У нее тряслось все, что может трястись, – колени, руки, подбородок.
– Я ее… любила, – последнее слово Райна прошептала. – Очень любила.
Глаза Канна прищурились от ярости.
– То есть ты никого не убивала, так? Давай, скажи мне.
Деревянная от боли, она нашла силы и смелость ответить:
– Убивала.
Ей все равно. Пусть знает – все равно он ее ненавидит, и уже ничего не исправишь.
– Видишь, я же тебе говорил! Не прутся в такие походы безгрешные люди…
Райна не стала дослушивать. Вновь ослепшая и оглохшая, возродившаяся и умершая изнутри, развернулась и побрела назад, на поляну.
Не увидела того, как посмотрел на стратега друг, не услышала брошенного в сердцах слова "дурак".
На ватных ногах она плелась назад к костру.
Где‑то и когда‑то она читала, что "стыд – это энергия смерти". И теперь поняла, почему. Когда стыдно за себя чуть – чуть, хочется уйти от людей, скрыться. Никого не видеть, не слышать, не бояться, что осудят. А когда стыдно сильно, хочется умереть. Потому что сам перестаешь верить, что чего‑то стоишь, что кому‑то можешь быть дорог или полезен, потому что такой – жалкий и никчемный – больше не хочешь топтать ногами землю.
Пусть топчут достойные.
Они так и не смогли ее больше уговорить идти посередине процессии. Как ни убеждал ее Рен или Баал в том, что замыкать цепочку должен мужчина – так безопаснее, – Райна либо садилась на тропку и сидела пеньком, не желая двигаться с места, либо плелась в самом конце цепочки.
К вечеру, когда солнце вновь начало клониться за лес и им навстречу неизвестно откуда вывернул Майкл, она не подошла, не поздоровалась и вообще не подняла глаз.
*****
(Johannes Linstead – Between ears)
Их бревенчатый дом, стоящий посреди соснового леса, выглядел сосредоточением уюта – двухэтажный, с резным балконом, растущими в кадках цветами и стоящими на крыльце креслами, – тихий рай для утомленных путников.
Ночевать сегодня собирались здесь.
– Как путь? – вопрошал проводник. – Не подвела ли погода? Нормально ли спалось в палатках?
Он пригласил всех на ужин.
Внутри оказалось не хуже, чем снаружи, – деревянная мебель – чуть грубоватая, но удобная на вид, – цветастые подушки, узорчатые коврики, расшитая на столе скатерть, потрескивающий в стене камин; похожая на тень Райна заняла самое дальнее кресло в углу и теперь рассматривала убранство. Когда наткнулась взглядом на нечто, лежащее у стены, удивилась – шкура? Тушка? Неужели Макйл промышляет в здешних лесах охотой? Это она не уважала и потому почти расстроилась. Почти. Потому что в этот момент бежевая шкурка дернулась, поднялась с пола кошачья голова с длинными ушами, и на Райну взглянули круглые золотистые глаза.
Живой! Он живой!
Ее изумленный взгляд перехватила вошедшая в комнату женщина:
– Не пугайтесь – это наш питомец. Арви. Он – сервал.
Сервал – это дикий кот?
И вдруг накатило облегчение – хорошо, что не тушка, хорошо, что питомец. Хоть на вид и дикий.
А Марика оказалась роскошной. Высокой, темноволосой и темноглазой. Из той породы женщин, которые выглядят на миллион, даже будучи одетыми в обычный вязаный свитер, домашние леггинсы и тапочки. Волосы блестят, будто вымытые сотней шампуней и бальзамов, на лице безупречный, почти незаметный макияж, глаза хитрые и смеются. От такой и не поймешь, чего ожидать – то ли того, что ласково пригласит к столу, то ли насмешки – мол, как ты могла выйти из дома без маникюра? Казалось, она когда‑то была безмерной гордячкой, а потом вдруг осознала что‑то жизненно – важное и непостижимым образом сменила отношение к людям. Превратилась из тигрицы – дамы, которой Райна мечтала когда‑нибудь стать, – в нечто настоящее, живое. Просто в человека.
Разве так бывает?
А вот оно как. Значит, Майклу повезло. Повезло даже больше, чем она подумала поначалу. Оба интересные, яркие, спокойные и теплые – прекрасный союз. Два человека и странный кот; наблюдая за общением хозяев, Райна даже временно забыла про собственное беспрестанно болящее сердце.
– За стол, все готово! Садимся за стол.
Ее усадили у стены. Напротив стояли эмалированные керамические чашки и кружки, блестели от холода графины с соком и чем‑то покрепче, сверкало хромированными боками столовое серебро – его достали специально для гостей. Хозяева предпочли давно полюбившиеся им и идущие этому месту деревянные ложки.
Райна бы тоже попробовала деревянной ложкой, но ей такой не дали, а голоса она подавать не собиралась. Ела мало и молча, разговоры слушала вполуха, мечтала об одном – как можно скорее подняться в спальню и остаться в одиночестве. Здесь – снова друзья, а она лишняя.
Впрочем, как и всегда.
Но выйти из‑за стола так просто не получалось – почему‑то не желал сдвигаться с места сидящий рядом проводник (в другую сторону стена), а беседа все текла и текла. О том, сколько у Майкла и Марики на Уровне домов, о том, где находятся и легко ли добираться. Ребята спрашивали, откуда на столе столько печенья и очень даже городской на вид выпечки. Марика смеялась:
– Это все Изольда – бесконечно что‑нибудь заказывает, а потом передает нам, когда выходим в город. Я ведь постоянно шныряю туда – сюда – работа. Иногда пишу сценарии в квартире, иногда здесь, но здесь лучше отдыхается, а не работается. Поверьте, как посмотришь из окна на горы, так все мысли о том, что "надо", вылетают из головы. Так и выходит, что, вроде как, села что‑нибудь написать, а уже обнаружила себя на озере. Или в озере с бабочками на голове. Или гуляющей в Золотом лесу – ну уж сильно там красиво и каждый раз по – разному.
