Текст книги "Узкие улочки жизни"

Автор книги: Вероника Иванова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Где ты там, моё сердце? Прячешься, трусливое, забиваешься в глубь костяной клетки рёбер и недовольно отпихиваешь ладонь, старающуюся дотронуться до твоего тревожно дрожащего бока? Не буду тебя беспокоить, не бойся. Нет нужды.

Я и в самом деле мог бы не работать. Мог бы сидеть дома, благо пенсии, назначенной магистратом, достаточно для достойного существования. Тогда зачем я здесь? Зачем каждый будний день встаю рано утром, зачем толкаюсь в вагоне подземки, зачем воюю с бронзовым чудовищем, запирающим дверь? Для беззаботной жизни мне всё это не нужно. Стало быть, моя работа – моё... Удовольствие. Временами извращённый и трудоёмкий, но именно каприз, а не настойчивое зарабатывание денег.

– Отнюдь.

Я ожидал, что в ответ старушка произнесёт нечто вроде обличающего: «Вот видите!», но она неожиданно кротко улыбнулась:

– Рада за вас, молодой человек. Пусть так продолжается подольше.

– Ваши слова да Господу в уши... И всё же, не будем отвлекаться: вы согласны рассказать, что случилось, а может быть, не случилось, но поссорило вас с жизнью?

Раздумывая над моим предложением, женщина молчала довольно долго, а потом с растерянным удивлением заметила:

– Вам невозможно отказать. Вернее, почему-то не хочется отказывать, хотя я меньше всего собиралась вспоминать... Ну да ладно.

Она положила ладони на край стола, как примерная ученица, собирающаяся отвечать домашнее задание.

– Я живу на этом свете уже семьдесят два года, и последние пять из них – только потому, что не могу решиться себя убить. Не спрашивайте, пожалуйста, я всё сейчас объясню! У меня была дочь. Поздний, любимый ребёнок. Единственный. Я посвятила ей всю мою жизнь. А уж как радовалась, когда она вышла замуж! Мечтала понянчиться с внуками на старости лет. И тут случилось... Её муж погиб. На работе. Разбился, упав с пятого этажа недостроенного дома. А она была беременна... Год потом не выходила из дома. Не могла слышать детские голоса. Врачи разводили руками, говорили: мы бессильны, только время поможет. Помогло. Марика успокоилась и даже решила усыновить младенца из приюта. В тот день как раз ехала на первые смотрины... Самая обычная авария, в таких почти никогда не бывает жертв, самое большее, переломы, а моя дочь... Умерла. Через несколько минут после столкновения. А я живу. До сих пор.

И что я теперь смогу сказать? Предложить завести собачку или кошечку, чтобы женщине не было одиноко? Бред.

– Вы пришли сюда после того, как...

– Прочитала утренние газеты. Нет, не подумайте, что я считаю вас виноватыми в смерти той девушки, но вы... Это ведь вы сделали так, что она набралась смелости и... Сделала то, на что я никак не могу решиться.

Вообще-то, Кларисса пришла к нам в поисках долгого и счастливого будущего, а не выбирать надпись на надгробной плите. Эх, рассказать бы старушке, как всё было в действительности! И ведь можно, согласно условиям договора, но... Не хочу. Словно тень умершей запрещает тревожить память.

– А почему не можете? Причина в ваших религиозных взглядах?

Старушка строго поджала губы:

– Я не верю в бога. Уже пять лет. Перестала верить после всего, что произошло. Это всё страх. Но меня пугает вовсе не греховность моих намерений.

Невольно захотелось спросить «А что?», но пока я мучился дилеммой: высказать своё любопытство открыто и произвести впечатление вконец обнаглевшего субъекта или притворно вежливо промолчать, женщина избавила меня от необходимости принятия решения.

Она посмотрела на меня взглядом, с ясностью которого могло бы поспорить только полуденное июньское небо, и виновато призналась:

– Я боюсь, что у меня не получится.

Вот так-то. Всё просто. Жизнь вообще простая штука, какой стороной к себе не повернёшь. Пять лет ждать, пока подвернётся надёжный случай покончить с собой? Почему бы и нет. Она не заказывает нам своё убийство, а всего лишь желает, чтобы мы помогли ей утвердиться в намерении, подсказали, научили, подбодрили... Выступили в качестве консультантов, то бишь. Если бы мне нужно было подзаработать, я бы легко справился с предложенной ролью. На крайний случай, порылся бы в своих «полицейских» архивах или побеседовал с фрау Хедерсхоф, с близкого расстояния пронаблюдавшей за свою практику не один десяток нервных срывов и попыток самоубийства, в том числе и удачных. Но ведь, как мы только что установили, работа для меня не источник средств к существованию, а способ получения удовольствий, поэтому...

Тупичок тупиковый. Если деньги для меня – не самоцель, не следует помогать старушке умереть. Но по долгу... службы, если её можно так назвать, желание клиента – закон для меня и моих коллег. Клиента – да. Но не моё желание. Вершить чужую судьбу? Пожалуй, в конце концов я бы поддался этому соблазну. Но вести человека к смерти? Такую стезю для профессиональной карьеры я бы никогда и ни за что не выбрал.

Попробовать живописать все неприятности, связанные с самоубийством? С надрывом поведать о том, что будет и страшно, и больно? И главное, придёт очень горькое сожаление, либо мимолётное, либо длящееся всё время до последнего выдоха. Я не звезда драматического театра, и всё же, думаю, смог бы убедить женщину в том, что... Смерть – не выход. Да и не вход, в общем-то. Меня в своё время удержала от подобного рукоприкладства по отношению к себе простая и скучная скупость. Когда я осознал, сколько всего хорошего и полезного есть у меня на этом свете, мне стало обидно всё бросить и уйти в неизвестность. Может быть, и старушке необходимо что-то похожее для принятия и осуществления окончательного решения?

Земные блага стоит отбросить сразу же. Личный комфорт и прочая дребедень никогда не были важны этой женщине, если верить рассказу. А я – верю. И не потому, что не ощущаю в её сознании лживой дымки. Я вообще не читаю её мысли: скольжу по поверхности пруда, пробуя водяную гладь на ощупь, и никак не могу определиться, холодная она или тёплая, потому что... В реальности этой воды вовсе не существует.

Жаль, что она разочаровалась в Создателе: было бы немного легче найти аргументы в защиту продолжения жизни. Наверное, у меня не поднялась бы, что называется, рука уговаривать смертельно больного человека терпеливо ждать естественного завершения биологических процессов, но эта женщина вполне здорова и ещё полна сил, а значит, намеренная смерть в любом случае ляжет грехом сразу на две души. Допустим, старушке всё равно, что уносить с собой на тот свет, а я? Наберусь смелости и беспринципности, чтобы объяснить женщине, каким способом она может быстро и надёжно покончить с собой?

Эх, если бы она пришла в салон всего несколько дней назад, до того злосчастного утра, когда Кларисса Нейман шагнула из окна на каменный ковёр площади! Возможно, я бы согласился помочь, тем более, обнаружив в сознании старушки поле, готовое для любого влияния. Но с тех пор что-то изменилось то ли в мире, то ли во мне. Вернулось нечто до боли знакомое. И пока не удастся предотвратить хотя бы одну смерть, я буду чувствовать ту самую клятую неуверенность, которая уже дважды стоила мне желанного триумфа...

Вам не повезло, фрау. Вы будете жить. А я на Страшном Суде как-нибудь вымолю прощение у Господа за то, что пошёл наперекор человеческой воле.

– Ещё один вопрос. Маленький. Расскажите, как вы обычно проводите свой день?

Она если и удивилась, то ничем не показала этого. Наверное, устала от ожидания так же сильно, как я – от размышлений.

– В моём теперешнем распорядке нет ничего примечательного.

– И всё-таки?

– Я просыпаюсь на рассвете, завтракаю, выхожу в город за покупками, возвращаюсь к обеду, занимаюсь домашними делами, перед ужином гуляю в парке: мой дом совсем рядом с Зеехайн, и каждый вечер я прихожу на одну и ту же скамейку...

Зацепка или нет? Рискну проверить.

– Каждый вечер? Независимо от сезона и погоды?

Старушка утвердительно кивнула.

– Эта привычка возникла у вас давно?

Она задумчиво призналась:

– Не очень. Но я не поручусь за точную дату, хотя... Да. Я начала гулять вечером вскоре после того, как моя дочь...

А сейчас я стану самым злостным обманщиком всех времён и народов.

– Подумайте и скажите: у вас была причина в тот, самый первый раз, прийти в парк?

– Наверное.

– Какая? Не думаю, что вы желали общения с людьми, а Зеехайн в вечернее время всегда полон народа. И всё же, вы направились туда. Один раз, потом второй, третий... И вчера вы тоже были там?

Старушка невольно начала нервничать:

– Конечно. Но к чему вы клоните?

– В прежние годы вы любили по вечерам гулять в парке?

– Я... Может быть, но я не помню точно.

– А теперь внимательно послушайте меня, прошу вас. С мгновения зачатия человек начинает обрастать привычками, дурными, хорошими... Всякими. Каждое действие, произведённое им самим или произведённое с ним, откладывается в памяти тела и сознания. Каждое чувственное переживание меняет нас, пусть незаметно, но неотвратимо. Да, с возрастом начинаешь думать, что ты уже такой, как есть, и даже божий промысел не способен внести в твой характер малейшие коррективы. Но зачем Господу утруждать себя тем, что с успехом исполняют даже бытовые мелочи?... Вы ходите в парк каждый вечер не просто так, уверяю вас. Можете думать, как и что угодно, но ваши прогулки предопределены.

– Кем?

– Вами самой. Человека удерживает от смерти только одно: чувство неоконченных дел.

– Но у меня не осталось...

– У вас? Вполне возможно. Ваших личных дел. А как быть с общественными?

Она гордо подняла подбородок:

– Я никому не обязана.

– Отнюдь. Вы очень обязаны. Миру.

Если я хотел вконец спутать мысли старушки, это мне удалось. Непонимание и обида столкнулись с тем, что прячется под слоем сознания, но имеет на человека больше влияния, чем громы и молнии. Столкнулись с привычкой и... Начали отступать.

– О чём вы говорите?

– Мир, при всей его бесконечности, ограничен в возможностях. Даже в количестве людей. Где-то всплеск рождаемости? Значит, в другом месте – кровопролитная война или эпидемия. Мы рождаемся, потому что должны были родиться, уж с этим-то спорить не будете? Но если наше рождение предопределено заранее, то и час нашей смерти назначается вовсе не нами. Вы живёте до сих пор не из страха сделать что-то не так, а потому что чувствуете: чего-то вы ещё не сделали.

– И... что это может быть?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Да и вы, скорее всего, не знаете. Зато знает он. Мир, некогда принявший вас и поставивший на уготованное только вам место. И пока вы не сыграете свою партию до конца, не освободитесь. Можете верить или нет, ваше право. Но подумайте хотя бы о следующем. Каждый вечер вы проводите в парке, наблюдая за жизнью, продолжающейся вокруг. И вполне может быть, что именно ваше присутствие там не позволяет совершиться чему-то... ужасному.

– Ужасному?

– Например, преступлению. Или несчастному случаю. Ведь если вы увидите, как в пруду тонет ребёнок, вы позовёте на помощь или попробуете помочь сами, верно?

– Вы хотите сказать...

– Только одно: если вы ходите каждый вечер в парк, это необходимо ещё кому-то кроме вас. Пусть и одному-единственному человеку на свете. Вернее, необходимо его будущему, которое не состоится без одинокой пожилой фрау, каждый вечер встречающей закат на парковой скамейке.

Она молчала долго, веря всем сердцем и одновременно отчаянно боясь превратить веру в уверенность. А я с нетерпением ждал, что получится из моей нелепой, но вполне искренней проповеди. В конце концов, и себя мне в последние годы удавалось утешить только тем, что моё существование кому-то может пригодиться. Надеюсь, пригодилось. Может быть, и я поступил на работу в салон лишь для того, чтобы в один прекрасный день встретить эту самую старушку? Встретить и... Но остальное уже в руках Господа. И мира.

– Скажите, а когда произойдёт то, что как вы говорите, не даёт мне пока уйти... Я умру? Я смогу умереть?

– Вы сможете исполнить ваше желание, в этом я не сомневаюсь.

– Что ж, – Женщина решительно кивнула и встала со стула. – Если вы правы, мне в самом деле есть ещё, чем заняться. Но если нет...

– Давайте проверим, только и всего. Любая теория всегда нуждается в экспериментальном подтверждении.

– Надеюсь, ваша теория верна.

– Рано или поздно мы это узнаем.

Или убедим себя, что узнали. Но какая разница? Знание – всего лишь иллюзия объяснения, попавшая в резонанс с нашим собственным мироощущением, ведь недаром одни школьники любят точные науки, а другие предпочитают изящную словесность. Каждому своё, как говорится. И я не исключение: внушил женщине то, о чём она никогда не задумывалась. Потешил собственный эгоизм, отказавшись выполнять желание клиента. Ох, чувствую, всыплет мне хозяйка по первое число! А если учесть, что у нас только-только наступило седьмое... Перспектива безрадужная. Зато привычная.

***

На сей раз дверное кольцо выбило по бронзовой пластине слишком замысловатый ритм, чтобы предполагать безмятежный приём обычного клиента, но я искренне считал себя готовым к встрече с любым демоном или ангелом. Ровно до того мгновения, как открыл дверь новым гостям салона.

– Это здесь убивают? – прожевало юное создание неопределённого пола, вваливаясь в прихожую в сопровождении брата-близнеца. Или сестры.

Не знаю, каким образом и когда у меня выработалось непреклонная уверенность в том, что мальчики должны выглядеть именно мальчиками, а девочки – девочками, но я устоял перед веяниями нового времени. А современная мода решила не отставать от политических тенденций и вслед за социальными правами уравняла внешний облик лиц мужского и женского пола. Люди зрелые, а значит, консервативные, в большинстве своём избежали вредного влияния унисексуальности, зато молодёжь с радостью ухватилась за возможность отовариваться на одном и том же прилавке, спутав, правда, небрежность с неряшливостью.

Кто бы мне объяснил, в чём состоит удобство штанов, пройма которых начинается в области коленей или всего лишь немногим выше? Я со своей небогатой фантазией могу предположить только одно назначение необъятного мешка на заднице: скрывать подгузник. А футболки, рубашки, фуфайки и свитера отравляющих глаз расцветок, напяленные друг на друга? Причём, вовсе не в том порядке, которому лично меня учили в детстве. Не говоря уже о том, что мгновенно возникает ощущение встречи с клошарами, только-только выползшими из-под моста, все эти «семеро одёжек» ещё и мешают коже нормально дышать, являясь причиной... М-да. Стойкого несвежего запаха.

– Здесь, да? – повторил разговорчивый пришелец.

Его спутник не проронил ни слова, хотя не менее энергично двигал челюстями. Надо бы проследить, чтобы не прилепил жвачку к дверному косяку или ещё куда.

– Вы что-то хотели узнать, молодые люди?

Две рваные крашеные чёлки качнулись навстречу друг другу, когда пришельцы растерянно переглянулись, потом первый продолжил:

– А чего непонятного? Я ж сразу сказал. Вон, во всех газетах написано...

Он читает газеты? Похвально. Но полезно иногда просматривать не только жёлтую прессу, а и научно-популярные журналы. И сборники правил хорошего тона не помешали бы.

– И что же написано в газетах?

– Прикалываешься, дядя?

– Ещё не начинал.

– Так у вас тут, правда, притон?

Он, а теперь я был совершенно уверен, что разговаривающий со мной – парень, всего лишь рисовался перед своей подружкой: мол, это же круто, заявиться в такое опасное место, которым назначили салон «Свидание» журналисты городских изданий. Мол, вот какой я отважный и рисковый. Можно было бы подыграть ему, но у меня внутри всё начало закипать.

Десяткам, если не сотням людей, живущим или находящимся в Ройменбурге по делам, по-настоящему нужна помощь, моя и моих коллег, а приходится тратить время и силы на... Всякую дрянь! Сатанистов, религиозных фанатиков, а теперь ещё и юных идиотов, желающих только покрасоваться друг перед другом. Взять бы и врезать им обоим, не глядя на половые различия и разницу в возрасте и весе. Или ремнём отходить так, чтобы неделю сидеть не могли...

Мои пальцы только коснулись холодной пряжки, когда на лицах подростков возникло, мягко говоря, недоумение, а взгляды растерянно уставились в точку, находящуюся позади, выше и левее меня. В неожиданно наступившей тишине каждый шаг спускающегося по лестнице человека был слышен отчётливо и громко, но доски ступеней не привычно поскрипывали: они пели. Нечто гулкое, протяжное и древнее.

– Так что вы хотели узнать, юноша?

Я обернулся, услышав голос леди Оливии, и сам удивлённо застыл на месте.

Такой хозяйка салона ещё ни разу не представала передо мной. Умиротворённая улыбка, распрямившаяся линия суровых бровей, жёсткие пепельные пряди, обрамляющие лицо то ли овалом медальона, то ли кольчужным подшлемником. Она была одета всё в то же утреннее прямое платье цвета слоновой кости, по которому вниз всё так же стекал тёмно-красный палантин, но мне чудилось совсем другое: плащ рыцаря, запылённый у стен какой-то восточной святыни, а электрический светильник на стене вдруг превратился в рассветное солнце. Стоит ли говорить, что двуручный меч, плашмя лезвием лежащий у леди ван дер Хаазен на правом плече, показался мне в эти минуты самым уместным аксессуаром для статной женщины, с каждым неторопливым шагом приближающейся к парочке юных озорников?

– Вы хотели спросить о смерти? Или увидеть её?

Сорванная с плеча уверенной рукой и сверкнувшая рассеянным белым бликом стальная полоса совершила разворот, пронесшись опасно близко с носами пришельцев, и остриём ткнулась в паркет. Уйдя в лакированную древесину по меньшей мере на дюйм.

Леди Оливия положила ладони на кованые крылья перекрестья и ласково спросила ещё раз:

– Итак?

Никогда бы не подумал, что можно улепётывать с такой дикой скоростью. Даже испугался за сохранность салонного имущества, но, к счастью, руки юнцов, пусть и до смерти испуганных, не налились силой, способной повредить старинную бронзу. Но я подошёл к двери и несколько секунд держался пальцами за дверную ручку не столько выполняя свои обязанности, сколько боясь обернуться и увидеть... Или может быть, боясь больше никогда не увидеть того, что впечаталось в моё сознание раскалённым тавром?

– Какие-то проблемы, мистер Стоун?

Тон её голоса не изменился ни на йоту. Ласковый, всепонимающий. Но всепрощающий ли?

Вопрос возник словно бы сам собой, и лишь на мгновение почудилась некая чужеродность, как будто он всё-таки пришёл извне, правда, прокрался настолько умело, что стал «своим» сразу и безоговорочно.

Чувство вины... За что или перед кем? Неужели мои проступки так дурно пахнут, что я поневоле думаю о прощении и о том, что, обернувшись, могу встретить клинок собственной грудью?

Впрочем, какие бы страхи и сомнения меня ни мучали, дольше оставаться спиной к даме, тем более, работодательнице, невежливо и непростительно. Но вперёд себя разведчиками пущу слова. Неискренние, незначительные, ни к чему не обязывающие:

– Эти молодые люди... Их потрясение не оказалось слишком... большим?

– А вы не думаете, что только они сами смогут верно оценить своё состояние? Следовательно, нам с вами нет никакой необходимости заниматься бесполезными умозаключениями.

Медленно поворачиваюсь.

– И мы не должны чувствовать ответственность за...

– За что именно, мистер Стоун?

В облике хозяйки салона ничего не изменилось, но вуаль сверхъестественного уже успела рассыпаться обрывками тоненьких ниточек, и меч теперь выглядел лишь дешёвой сувенирной поделкой из лавки Роберто. Правда, при этом он без труда сохранил вертикальное положение, даже лишившись поддержки ладоней леди Оливии.

– Они всего лишь дети. Наверное, не стоило их пугать.

– Стоило выпороть, хотите сказать? Не знаю, как вы, а я считаю, что недавнего самоубийства для частого упоминания названия салона всуе пока вполне достаточно. Членовредительство оставим на будущие рекламные компании, согласны?

Она снова догадалась. Не читая мои мысли, а пользуясь иными источниками информации. Но какими, чёрт подери?

– То есть, вы не будете против?

– Славной драки? Нисколько. Потому что моя в ней роль – зритель, а не участник, – подмигнула леди ван дер Хаазен и, не дожидаясь какой-либо реакции, направилась к лестнице.

Впрочем, моё растерянное молчание могло оказаться самым подходящим ответом на щедрое предложение ничем не стеснять себя в общении с непонятливыми и надоедливыми бездельниками, терроризирующими салон. И всё же, я не мог позволить хозяйке уйти так, как она это обожает: оставив за собой последнее слово.

– Миледи, у меня, как вы правильно заметили, нет проблем, зато есть вопрос. К вам.

Она остановилась на третьей ступеньке сверху.

– И вы, разумеется, хотите его задать?

– Не отказался бы.

– Вам нужен правдивый ответ, мистер Стоун? Или такой, что позволит развеять ваши сомнения и опасения?

Ройменбургская устроительница встреч со счастьем – мастерица загадывать неразрешимые загадки, это было ясно с первой же встречи, и предложенный сейчас выбор не исключение. Правда, на сей раз рамки очерчены на удивление строго и ясно, наверное, именно поэтому мне и не... Не хочется выбирать! Но ответ должен быть получен, иначе я сгрызу ногти до основания, мучаясь неизвестностью. Осталось только выбрать, чем предпочту обзавестись сегодня: правдой или спокойствием.

Дин-дин-дин-дин-дин! Дин-дин-дин-дин-дин!

О, наш телефонный аппарат ожил. А я-то все годы работы в «Свидании» считал его предметом интерьера, а не средством связи... В рекламных объявлениях номер салона не указывается, на этом настояла хозяйка, уверенная, что настоящие переговоры ведутся только лично и с глазу на глаз, а не посредством проводов и электромагнитных волн.

Кто может нам звонить? Я вопросительно посмотрел на леди Оливию, та равнодушно пожала плечами: мол, желаешь – отвечай, не желаешь – сделай вид, что оглох. Поднимать трубку не очень-то и хотелось, но любопытство, как ему и положено, оказалось сильнее чувства самосохранения.

– Вас слушают.

– Это салон «Свидание»? – в задавшем вопрос взволнованном мужском голосе слышались нетерпение и надежда.

Вот ещё один отличный шанс уничтожить возможный разговор в зародыше: солгать. Правда, тогда я не узнаю что-то новое и, очень может быть, интересное.

– Да.

– Я могу поговорить с герром Стоуном?

– К вашим услугам.

– Вы... – он сделал небольшую паузу, видимо, сражаясь с сумятицей нахлынувших чувств. – Вы, правда, были «Кофейной роще» за день до того, как Кларисса умерла?

– Да. Но зачем вы спрашиваете? Об этом рассказывали городские газеты, если не ошибаюсь, а им врать не с руки.

– Возможно вы помните... А если не помните, ничего страшного. Я сидел за столиком вместе с Клариссой.

Её несостоявшийся жених? В самом деле, внешность помню слабо, а голоса вообще не слышал. Зато при личной встрече кое по каким другим свойствам организма узнаю сразу.

– Мы могли бы поговорить? Только не официально, пожалуйста! – без дальнейших предисловий попросил мужчина. Именно попросил, а не предложил или приказал. Можно было бы решить, что просьба звучит излишне заискивающе, если бы волнение моего собеседника не ощущалось с каждой минутой всё сильнее.

– Думаю, это возможно, – уклончиво ответил я, не желая давать хозяйке салона лишней информации о звонящем.

Если в доме установлена записывающая аппаратура, леди Оливия так и так узнает содержание телефонного разговора, но в данном случае человек хочет побеседовать со мной, а не с кем-то ещё, и вполне может быть, сохранение конфиденциальности для него важнее всего прочего.

– Вы могли бы уделить мне время обеденного перерыва? Обещаю, голодным вы не останетесь ни в коем случае. Разумеется, всё за мой счёт.

Ещё более заманчивое обстоятельство для того, чтобы решиться на встречу. Хотя бесплатный сыр обычно находится в одном крайне опасном устройстве... Но мне тоже кое-что нужно от этого парня. Личное успокоение путём выяснения окончательного диагноза, если получится.

– Хорошо. Где?

– Я так понимаю, в «Сентрисс» к вам будет привлечено слишком много внимания, поэтому... Что вы скажете насчёт кафе в конце Гертен, «Обед на двоих»? Вам удобно будет встретиться там?

Ээээ... Касательно местоположения возражений нет. Правда, в этом заведении делят трапезу в основном парочки, влюблённые и супружеские, а не деловые партнёры. Наверное, он часто приходил в кафе вместе с Клариссой, поэтому и не мог предложить ничего другого, если решение о звонке принял спонтанно... Ага, как же. Чтобы найти номер телефона салона, нужно было приложить не только усилия, но и время. Много времени, которого хватило бы на подготовку подробнейшего плана действий. И всё же, в голосе звонящего не слышно расчётливости, что позволяет предположить...

Не тратил он много времени. Он просто выбрал, наугад или осознанно, самый оптимальный источник информации. Кто у нас знает всё-всё о городе и его жителях? Правильно, полицейское управление. А кто в этом управлении самый любопытный и ответственный инспектор? Герр Йоаким Берг, по странному стечению обстоятельств хорошо осведомлённый и о ходе расследования, и о моей трудовой жизни.

Тааак, кажется, я немного разозлился. Но мои чувства никоим образом не должны повлиять на чужие планы. Да и на мои – тоже. Мне необходима информация, а её лучше добывать в равновесном состоянии духа.

– Как вам будет угодно.

– Я буду ждать вас с половины первого, но это не значит, что прошу поторопиться: у меня есть дела, которые закончатся как раз в это время, а вернуться в офис я уже не успею. Но если вы придёте раньше начала обеденного перерыва, буду крайне вам признателен.

Боишься, времени на разговор не хватит? Точно. Не хватит, если не сможешь чётко сказать, что тебе нужно.

– До встречи.

– Я очень буду вас ждать! – успел он прокричать в трубку, находящуюся уже на полпути к телефонному аппарату.

Разумеется, леди Оливия всё прекрасно расслышала, но предпочла вернуться к отложенному разговору, а не проявлять любопытство, чем только ещё больше укрепила мои подозрения о существовании подслушивающей и подглядывающей аппаратуры в пределах дома:

– Вам ещё требуется ответ, мистер Стоун?

Ответ? Какой ответ? Ах да... Правдивый или успокаивающий. Нужен, разумеется. И я готов сделать осмысленный выбор именно теперь, после короткого разговора.

– Да, миледи.

– Так правда или?... – на губах хозяйки салона мелькнула и пропала улыбка, самым лучшим определением которой было бы «коварная».

– Второй вариант.

– Спрашивайте.

– Когда вы спускались в прихожую, с моими органами чувств происходило что-то странное.

– А конкретнее? – серые глаза почти превратились в щёлочки.

Стоит ли быть честным? Нет, лучше повременю, потому что, как убедительно доказывает мировая история, долгая дорога к истине обычно оказывается полезнее и, уж конечно, безопаснее короткого рывка.

– Я видел или, правильнее будет сказать, воспринимал образы, не имеющие отношения к реальности.

– Только зрительные?

Хотел ответить утвердительно, но в памяти вдруг всплыло дуновение необъяснимо сухого и тёплого для ройменбургской осени воздуха, потрепавшее меня по щеке.

– Осязательные тоже.

Она снова улыбнулась, с некоторым, как мне показалось торжеством, странно похожим на удовлетворение мастера, в споре с учеником доказавшего, что натруженные руки не забывают того, чему научились однажды.

– Можете не волноваться на свой счёт, мистер Стоун. Ничего нереального вы не видели и видеть не могли.

Леди Оливия закутала плечи в палантин, повернулась и продолжила так бесцеремонно прерванный мной путь в личный кабинет.

Ну что, доволен? Получил ответ на свой вопрос? Да, с одной стороны, он вполне способен успокоить, мол, всё в норме, не бойся мальчик, поганки нынешней осенью уродились не особо забористые. А с другой?

Её ответ может означать и совсем загадочную вещь. Всё, что я видел, существовало в реальности. Или могло существовать? Всё, запутался. Ничего себе, попросил успокоения! Интересно, чем бы меня тогда порадовал «правдивый» вариант?

– Мистер Стоун, раз уж вы собираетесь в скором времени покинуть рабочее место на заслуженный обеденный перерыв, не сочтите за труд вернуть коллекционный экспонат в кладовую. И пожалуй, после титанических утренних усилий можете быть свободны. До конца дня, – звонким эхом донеслось с площадки второго этажа.

Да, с такой хозяйкой нет нужды придумывать отговорки и оправдания: она всё равно всё узнает заранее или по мере свершения. А если предпочитает иногда притворяться неосведомлённой, остаётся лишь благосклонно простить эту маленькую женскую слабость. Но что она имела в виду под утренними усилиями? Разбор газет? Ни в коем случае: первую читку, своего рода мониторинг произвела она сама, а я снизошёл лишь до ознакомления с наиболее выдающимися экземплярами журналистского творчества. Что ещё происходило утром? Три разговора. Целых три. И все непохожие не только друг на друга, но и на среднестатистический мой диалог с клиентом, пожелавшим обрести счастье путём приобретения услуг салона «Свидание». Хозяйка наблюдала за мной всё это время? Скорее всего. Но соизволила вмешаться лишь в общение с подростками, потому что...

Поняла или почувствовала мою усталость? Полно, какое ей может быть дело до состояния моего здоровья? Например, прямая заинтересованность в том, чтобы я продолжал выполнять свои обязанности эффективно и как можно дольше. Но насколько можно было заметить за прошедшие пять лет, леди Оливия легко разрешала в любой необходимый мне день и на любой срок брать отгулы, а уж насчёт отпуска по болезни и вовсе никогда не было споров. Хотя бы потому, что мою медицинскую страховку оплачивает магистрат. И какое впечатление создаётся? Она дорожит моей работой, но по неизвестной причине. В конце концов, я не уникален: в том же Ройменбурге проживает несколько десятков сьюпов, и если не ошибаюсь, часть их является полноправными гражданами города, так что, в экстренном случае меня можно заменить без проблем. Остаётся единственный вариант. Личное отношение.

Но чтобы понять, кем я должен стать или уже стал для хозяйки салона, необходимо... Искренне поговорить или коварно прочитать. Правда, на первое леди не настроена, ясно показав это прощанием, не терпящим возражений, а второе... Чёрт подери, она ведь подарила мне шанс, самый настоящий! И пусть все беспристрастные свидетели мира уверяют, что меч оставлен на моё попечение случайно, по рассеянности и без всякого злого умысла, я не поверю их голосам. Потому что моя хозяйка никогда и ничего не делает просто так.

Коллекционный экспонат, стало быть? И с каких пор леди ван дер Хаазен собирает коллекцию оружия, да ещё... Такого потрёпанного.

На расстоянии вытянутой руки меч перестал притворяться пришельцем из волшебной сказки: взгляду стали заметны щербинки на лезвии и кромка, давно переставшая быть идеальной. Кованый рисунок, покрывающий крестовину, сильно стёрся, и орла, летящего в сторону острия, напоминал теперь только общий силуэт рукояти. Одна лишь оплётка выглядела сравнительно новой, хоть и залоснившейся, словно от частого использования.