Текст книги "Узкие улочки жизни"

Автор книги: Вероника Иванова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– А вот так. Её мысли похожи на обдумывание совета или приказа, а не на принятие самостоятельного решения. Словно кто-то велел ей умереть, но она и сама не против, потому не возникает ни малейшего внутреннего сопротивления.

В любом случае, психическое состояние женщины не было и не могло быть нормальным после представления, устроенного Евой в ресторане, но следов намеренного подавления воли в сознании фроляйн Нейман также не наблюдается. Хотя, что можно сказать, когда под рукой только одна-единственная и очень невнятная улика?

– Приказ, говоришь? Такое возможно? Что, если мы имеем дело с гипнозом?

Качаю головой:

– Нет, в случае гипноза всё выглядит иначе. Мне трудно объяснить, но... Уж обдумывания точно не происходит! Человек, которому посредством гипнотического внушения приказали что-то сделать, не задумывается. Он делает – и всё, проговаривая про себя лишь необходимую последовательность действий. А фроляйн Нейман занималась вполне обычной мыслительной деятельностью, по крайней мере, в тот момент, когда пользовалась маркером, и некоторое время спустя.

– Она не хотела умирать, но и не сопротивлялась мыслям о смерти, – задумчиво обобщил Берг. – Полная пассивность?

– Такое бывает. Собственно говоря, когда я уходил из ресторана вчера, женщина находилась в состоянии своеобразной апатии. Но о смерти она не думала, в этом я совершенно уверен.

– Значит, кто-то подсунул ей эту мысль позже... Осталось узнать, кто.

Хороший вывод. И наверное, чертовски правильный, однако, не облегчающий работу полиции:

– В любом случае, промежуток времени довольно большой: с обеда и до возвращения фроляйн Нейман домой. Экземпляр договора был обнаружен в её квартире, верно?

Берг кивнул:

– Да, на письменном столе, прямо посередине.

– А маркер? Возможно, с его помощью удалось бы точнее...

– Извини, – вздохнул герр старший инспектор. – Его я ухватить уже не успел.

– Что ж, ничего не поделаешь.

Пластиковая трубочка рассказала бы что-то более внятное? Вряд ли. В лучшем случае, позволила бы сделать уточнения. Впрочем, теперь, побывав в руках криминалистов, она всё равно ни на что уже не годна.

– Точно не гипноз? – полицейского не оставляла мысль о преднамеренном убийстве.

– Точно, не сомневайся. Это можно сравнить... Ну, скажем, с тем, что влияние извне, как зерно, попало в подготовленную почву и очень быстро проросло.

– Но что могло быть источником такого влияния?

Сама жизнь, что же ещё? Мы существуем не в безвоздушном пространстве, не в вакууме дальнего космоса, отделённые друг от друга сотнями световых лет. И даже высокие ограды с бахромой острых пик враждебности, не помогают нам оставаться в одиночестве.

– Если бы я знал... В принципе, всё, что угодно. Даже нелестный комментарий от соседа по вагону метро.

– Нейман пользовалась личным автомобилем, – уточнил Берг.

– Могли быть неприятности на стоянке или во время её пути домой. Но не думаю, что можно проверить все возможности.

– Это наша работа, Джек. И мы её выполним.

Я улыбнулся в ответ бурному потоку мыслей герра старшего инспектора, вовсю планирующего вечер и завтрашний день своих подчинённых. М-да, парням предстоит оббегать если не весь город, то его половину наверняка! И хотя описание выявленной причины вряд ли можно будет приложить к материалам следствия...

– Герр инспектор, ну сколько ещё ждать?!

Берг, не оборачиваясь, небрежно махнул рукой:

– Сколько понадобится.

– Учтите, я подам жалобу вашему начальству, если...

– Подавайте. Только сначала внимательно прочтите третий пункт подписанной вами заявки.

Нервная краснота кожи лица, неприятно контрастируя с лиловым атласом галстука, совсем не украшала благообразного седовласого мужчину, гневно взирающего на Йоакима Берга... Хотелось бы сказать, «с высоты», но неумолимая реальность состояла в том, что незнакомец был ниже моего собеседника больше, чем на голову.

Сухощавый коротышка лет пятидесяти, а может и старше: у такого живчика обязательно нужно узнавать паспортные данные, чтобы не ошибиться. Лишённый даже намёка на следы влаги костюм-тройка и отсутствие плаща-дождевика как на плечах, так и в руках новоприбывшего, позволяют предположить, что это один из обитателей деловой части «Сентрисс». Но какие претензии у него могут быть к инспектору полиции?

– Вспомнили? – со скучным спокойствием, по-прежнему глядя в мою сторону, поинтересовался Берг. – Или мне процитировать? С момента подачи заявки на привлечение сторонних специалистов к расследованию может пройти не более суток. Сутки. Вам понятно определение этого промежутка времени? Двадцать четыре часа. А прошло всего-навсего около пяти... Наберитесь терпения, герр Краус. Или вы считаете, что все сьюпы ещё вчера выстроились в очередь в ожидании именно вашей заявки? Они ведь нарасхват, знаете ли.

Хм. Однако. Запрос в коллегию всё же был отправлен? Так вот почему Йоаким торопился! Хотел успеть получить консультацию независимого эксперта до прибытия оплаченного специалиста. Ну и гад!

Впрочем, прекрасно понимаю мотивы герра старшего инспектора. Меня он знает намного лучше, чем всех прочих медиумов Ройменбурга, вместе взятых, и кроме того...

– Эй, посмотрите-ка! – присвистнул один из стоящих у окна полицейских. – Ничего себе, машинка!

Желающих отвлечься от порядком уже наскучившего кофепития и копания в протоколах опроса свидетелей оказалось немало. Собственно говоря, все люди, находившиеся в ресторане, покинули свои места и прильнули, что называется к окнам. Я тоже решил не быть исключением из всеобщего помешательства и занял место рядом с Бергом, дабы насладиться поистине замечательным зрелищем.

На площади перед «Сентрисс» парковался лимузин.

Нет, не так. На площади перед зданием делового центра парковалось чудовище цвета розовой лаванды, поблёскивающее хромированными деталями внешней отделки даже под хмурым осенним небом. Впрочем, источников яркого света было предостаточно: фоторепортёры, очевидно, пронюхавшие о том, что ожидается пришествие сьюпа, осыпали лимузин молниями фотовспышек ещё до того, как его колеса остановились, а уж когда шофёр открыл дверь, чтобы помочь пассажиру выбраться из машины, стало светло, как в самый погожий день.

– Огооо! – полурастерянно, полувосхищенно протянул кто-то рядом со мной, но не Берг: герр старший инспектор остался равнодушен к происходящему внешне, а вот внутренне...

«Позы и позёры, мать их! Ещё бы время не тянули зря...»

Я хотел было возмутиться и возразить, что в большинстве своём медиумы – вполне обычные и довольно пунктуальные люди, ничем не выделяющиеся в любой толпе, но прикусил язык, разглядев получше объект, вызвавший бурю эмоций.

Из лимузина вышел... вернее, вышло Нечто. С большей или меньшей точностью можно было определить только рост человека, делая скидку на каблуки, но все остальные параметры фигуры и половая принадлежность прятались в просторах тёмно-лиловой бархатной накидки, отороченной длинноворсным мехом. На голове пассажира лимузина громоздилась широкополая шляпа, задрапированная густой вуалью. В общем и целом, при взгляде на творящееся под окнами ресторана в моём сознании возникала лишь одна ассоциация: явление дивы эпохи немого кино. О чём думали другие зрители, я узнавать не собирался, и пока не оглох от эха повторяющихся мыслей, решил вернуться за столик. Берг, также не являющийся любителем звёзд, звёздочек и звезданутых, насмешливо предложил коротышке:

– Проводите даму на место преступления?

Герр Краус, стряхивая оцепенение, вздрогнул и отрицательно мотнул головой прежде, чем сообразил, что означает подобный жест в возникшей ситуации.

Всё верно. По доброй воле ни один нормальный человек не подойдёт к сьюпу на расстояние ближе, чем десяток метров. Особенно если человеку есть, что скрывать.

– Тогда этим придётся заняться мне, – хмыкнул герр старший инспектор. – Вынужден откланяться. Джек, поговорим позже?

– Разумеется. Без проблем.

Седовласый бизнесмен, отметив приятельскую интонацию обмена репликами, видимо, принял меня за одного из сотрудников полиции, потому что, стоило Бергу отойти, кашлянул и обратился ко мне:

– Это поможет?

– Что именно?

– Этот... медиум, который только что приехал.

Хочет поговорить? Пожалуйста. Но не под внимательно-насторожённым взглядом молодого и рьяного Дитера.

– Если вас не затруднит, давайте, пройдём в коридор: здесь стало совсем душно.

– О, конечно, как скажете!

Точно, записал меня в полицейские. И ведь ни тени сомнения не испытывает... Смешно и грустно одновременно. Самые страшные государственные и личные тайны именно таким образом и становятся достоянием общественности: из-за простейшей человеческой ошибки, основанной на доверии. Правда, что бы мы делали, если бы разучились доверять? Скорее всего, вымерли бы в считанные месяцы, потому что спасти свою собственную жизнь в большинстве случаев можно, лишь вручив её целиком и полностью другому человеку.

– Простите за малоприятный вопрос, кем вы приходились покойной?

Герр Краус нервно сглотнул:

– Начальником. Консалтинговая фирма «Краус и партнёры», кстати, весьма известная в определённых кругах. Не слышали?

И слава господу, что не слышал. Делать мне нечего, как изучать биржевые новости и толстенные аналитические издания для воротил финансовых рынков!

– К сожалению, нет. Профиль моей работы не слишком соотносится с...

– Да, конечно. Извините.

А вот извиняется он неискренне: заученно и равнодушно. Хорошо ещё, без выраженного чувства превосходства, иначе это было бы уже обидным.

– Ещё один вопрос, скорее, из личного любопытства, а не по делу... Вы подали заявку на сьюпа. Почему?

– Потому что я хочу знать причину смерти. Это вызывает у вас удивление?

О да. Вызывает, и немалое. Обычно к услугам членов Коллегии медиумов прибегают редко.

Во-первых, цена за участие сьюпа в расследовании довольно высока, и оплатить подобную роскошь в состоянии далеко не каждый. Иногда, если преступление или происшествие имеет федеральное значение, финансовое обеспечение поступает непосредственно из бюджетных фондов полицейского управления, кроме того, каждый гражданин Ройменбурга имеет право вызвать сьюпа за счёт городской казны, но во всех прочих случаях платит частное лицо. Если оно кровно заинтересовано в результатах следствия, но тут вступает в игру коварное «во-вторых».

Сьюп не делает различий между личным и общественным, когда работает. Хотите узнать, о чём думал покойный перед смертью? Пожалуйста. Но будьте готовы к тому, что на свет божий могут быть вытащены сведения, которые вы предпочли бы видеть навечно похороненными в небытии. И как правило, больше всего людей пугает именно «человеческая» составляющая чужих мыслей. Пусть коммерческая тайна перестанет быть таковой, но не приведи Господь, сослуживцы узнают, что, скажем, умершая секретарша во время оргий в кабинете ласково называла директора «любимым плешивым ковриком»... Мы стесняемся самих себя. Стыдимся. Даже боимся. И этот страх, родившийся задолго до нас, неистребим, однако вполне преодолеваем. В определённых случаях.

Герр Краус, судя по его поступку, либо набрался смелости, либо... Искренне горюет о погибшей женщине. Впрочем, и тот, и другой вариант заслуживают уважения. Но если верно второе предположение, то копать нужно в направлении чувств, а не разума.

– Какую должность занимала фроляйн Нейман в вашей фирме? Была младшим партнёром?

– Это имеет значение? Почему вы спрашиваете?

– Потому что хочу понять, устраивали ли её условия работы, заработная плата и прочие будничные, но важные для счастливой жизни вещи. Итак?

На лицо коротышки снова вернулся нервный румянец:

– Мы – солидная фирма, и у наших сотрудников, а тем более, партнёров, нет причин жаловаться.

– То есть, фроляйн Нейман была всем довольна?

– Лично я не слышал, чтобы она каким-то образом выказывала своё недовольство условиями работы и всем прочим.

Осторожничает. После рекламного выпада о солидности фирмы последовал резкий уход на заранее подготовленные позиции. Впрочем, коротышка действует правильно.

– А другие сотрудники? Возможно, с ними покойная была несколько более откровенна?

«Другие? Причём тут другие? Она никогда ничего от меня не скрывала! Она просто не могла! Ведь мы были друг другу ближе, чем отец и дочь, и если бы хоть что-то случилось...»

Всё-таки, легче быть простым полицейским: нет возможности слышать то, что прячется за звуками устной речи, и нет необходимости сомневаться. Между начальником и подчинённой существовали доверительные отношения? Или это только убеждение герра Крауса, а не реальное положение дел?

– Вы можете их допросить.

– Непременно. Но вы, как глава фирмы, наверняка, видели всю картину целиком, с высоты, так сказать, вашего опыта и положения. Не так ли?

Капелька лести никогда и никому не вредила: бизнесмен немного успокоился.

– Я не отмечал ничего настораживающего. Но почему вы спрашиваете именно о таких вещах?

– Потому что есть основания считать произошедшее самоубийством.

– Нет, позвольте! – Он едва не подавился вдохом. – Хотите сказать, она сама?...

– Очень вероятно.

– Нет... Не может быть...

А мужчина и в самом деле потрясён. Интересно, почему? Сотни людей ежедневно во всём мире шагают вниз с крыш и мостов, бросаются под машины, повисают в петле, ловят виском пули... Мы живём и умираем, как захотим того сами. Если боги всех времён и народов вынуждены были пугать свою паству муками загробного мира, дабы отвратить от мысли о собственноручном сведении счетов с жизнью, но не добились особого успеха, есть ли смысл удивляться?

«Почему? Это неправда! Она не могла... У Клари не было никаких причин... Ни малейших!..»

– Как у фроляйн Нейман обстояли дела с личной жизнью?

– У Клариссы на первом месте всегда стояла работа! – гордо сообщил герр Краус.

– Значит, она была одинока?

– Одинока? Э-э-э...

Запинается? А мысли настолько громки, что я вновь не могу закрыться и не читать.

«Она не была одинока! У Клари всегда был я, с самого детства! И у меня всегда была только она... Никого, кроме Клари...»

– У неё был возлюбленный? Или, может, возлюбленная?

– Нет! Что вы такое говорите?!

Я улыбнулся, пожимая плечами:

– Прогресс не стоит на месте. Пора бы всем нам, даже самым упрямым консерваторам, признать право людей любить свободно.

– Ничего такого у Клариссы не было!

«Клари – самое чистое и невинное создание на свете! Как можно говорить о ней такие мерзкие вещи? Ах да, он же полицейский, а все полицейские – ско...»

– Вы утверждаете, что фроляйн Нейман не имела интимных отношений?

– Ахм... Как я могу это утверждать?

«Я всегда мог только надеяться, что её прекрасный цветок останется закрытым бутоном, пока... Пока я не решусь... Пока у меня не накопится достаточно...»

– Извините, не слишком корректный вопрос. Но ваш на него ответ отчасти подтверждает версию о самоубийстве.

– Каким образом? – Голос коротышки захрипел возмущением.

– Люди, занимающиеся только работой и не имеющие того, что называется «личной жизнью», очень часто выбирают именно этот способ ухода из жизни. Вполне возможно, фроляйн Нейман больше не могла выносить одиночество, отчаялась встретить свою любовь и...

«Если бы она хоть словом... хоть взглядом... Мне хватило бы и самого крошечного намёка, чтобы... Но откуда я мог знать? Клари всегда была так уверенна и спокойна, так любезна, что трудно было заподозрить... Неужели? Я был слепее крота?! Но предложить ей... Она бы не приняла и не поняла... Старик, годящийся в отцы, как я мог сделать её счастливой? Ведь Клари и так была счастлива... Или только притворялась? Я должен знать правду! Правду, какой бы она ни была!..»

Я хочу того же, герр Краус. Хотя бы потому, что женщина умерла частично и по нашей вине. По вине беспечности и неудовлетворительной работы персонала салона «Свидание».

Нет, огульно приписывать Еве преступную несдержанность, а себе халатную медлительность не буду. Фроляйн Нейман, когда я покидал ресторан, находилась в состоянии, вполне совместимом с продолжением жизни, именно в той катарсической пустоте сознания, которое является предвестником нового этапа существования, а вовсе не гибели. Но во второй половине того дня случилось что-то, отрезавшее Клариссе пути к будущему. Возможно, Бергу удастся выяснить подробности, а возможно, причины смерти так и останутся тайной. По крайней мере, участие сьюпа однозначно установит используемую терминологию: убийство или самоубийство. А большего, наверное, и не нужно.

– Она могла выброситься из окна только потому, что...

Сейчас он выглядел стариком: разбитым, немощным, дряхлым. Резко углубившиеся морщины, сеточка кровеносных сосудов, поменявшая цвет на холодно-сиреневый, муть, поднявшаяся со дна взгляда – передо мной стоял уже не солидный бизнесмен, а его тень.

– Ещё рано говорить об истинных причинах происшедшего, герр Краус. Я всего лишь предположил. Извините, если мои слова оказались неуместными.

– Вы так легко всё это сказали... – Кожа на лбу коротышки собралась рассеянными складочками. – Вас такому учат?

Не нужно заглядывать в его мысли, чтобы прочувствовать боль и горечь ситуации. Я и не буду. Тем более, в нашу сторону направляется герр старший инспектор.

– Нет, специального курса обучения не существует. Сами до всего доходим.

Хотелось добавить: вместе с вами, вместе с потерпевшими, свидетелями, родственниками и просто знакомыми. Если каждый раз пускать чужое горе в сердце, скоро в нём не остаётся места для тебя самого. С одной стороны, так легче жить. Полностью растворяешься в окружении, чувствуешь необыкновенное единение со всем миром сразу... Но есть одна загвоздка. Пойдя по этому пути, со временем ты не сможешь ни минуты находиться в одиночестве, каждое мгновение наедине с самим собой станет смертельно опасным, потому что тебе нечего будет «разделять». Зато в компании ты, что называется, душа, солнце, звезда и всё прочее. Если умеешь одновременно с поглощением чувств обеспечивать выход их же, только чуть обработанных и видоизменённых, наружу. Лично я подобным талантом не наделён, поэтому в какой-то момент перестал наполняться чужими чувствами. Попросту захлебнулся, и много сил ушло на то, чтобы откашляться, отплеваться и выгнать из лёгких души воду не принадлежащих мне переживаний. Означенный процесс не доставил ровным счётом никакого удовольствия, скорее наоборот, и теперь я никогда не открываю калитку настежь. Так, оставляю небольшую щёлочку для незваных гостей. Но и засов опускать не собираюсь.

– Беседуете? – поинтересовался Берг, хитро прищурившись.

– Немного, – поспешил ответить я, чтобы у герра Крауса не возникло желания задать вопрос о моём имени и звании. – Сьюп уже закончил?

– Да.

– И каков результат?

Герр старший инспектор сделал многозначительную паузу, для меня послужившую намёком типа «и сам всё знаешь», а потом сообщил, подпуская в голос соболезнующих ноток: – Фроляйн Нейман покончила с собой, по всей видимости, находясь в состоянии глубокого отчаяния.

Коротышка, у которого до оглашения вердикта ещё оставалась надежда на другую версию событий, судорожно задержал дыхание, чтобы потом отрывисто переспросить:

– Отчаяния?

– Полный отчёт будет предоставлен вам чуть позже, если позволите.

– Да-да, разумеется...

Он повернулся и тихо побрёл по галерее в сторону лифтов. Сознание герра Крауса, в отличие от его бывшей подчинённой, не было пустым, а скорее наоборот, стремительно наполнялось под завязку бессодержательными эмоциями, повторяющимися вопросами и горестными стенаниями.

– Ему не помешало бы внимание психотерапевта.

– Думаешь? – Берг посмотрел вслед заметно пошатывающейся на каждом шаге низенькой фигуре. – Я позвоню в службу реабилитации. Но ты и сам мог бы...

– Нет уж, спасибо. Он не оценит и не поймёт, а потом ещё и обвинит во вмешательстве в частную жизнь.

– Это точно! Обвинит обязательно. Кстати, если он узнает, что ты вовсе не принимаешь участие в расследовании, и кроме того, сам являешься сьюпом...

– Не приведи Господи!

Герр старший инспектор приглашающе подмигнул:

– Накопал что-то? Расскажешь?

– Я могу отказаться?

– Можешь, конечно. Но это будет...

– Не по-дружески. Знаю. В принципе, ничего необычного или криминального. Старик относился к погибшей очень тепло, практически как отец, но при этом в мыслях держал несколько иные чувства, которые, правда, так и не стали реальностью. Соответственно, сейчас он убит горем, и участие со стороны только приветствуется. Но ты помнишь? Всё это не для протокола.

– А жаль, – вздохнул Берг.

Конечно, жаль. Было бы много проще, если бы сьюпам официально разрешали читать мысли живых людей. Но та же знаменитая «Хартия свободы сознания» строжайше запретила всем, кто обладает подтверждёнными и официально признанными медиумическими способностями, делать информационное содержимое ментального поля индивидуума достоянием общественности. С одной только поправкой: при жизни данного индивидуума. После смерти – пожалуйста, и на этом, собственно, и основывалось широкое привлечение сьюпов к полицейским расследованиям. Ещё одно исключение делалось для пропавших без вести, поскольку вмешательство медиума могло помочь установить возможное местонахождение потерявшегося или хотя бы причины, побудившие или вынудившие человека исчезнуть. На всё прочее был наложен запрет.

Разумеется, государственные службы, как рассказывали многочисленные слухи, ограничениями пренебрегали, но действовали всё же на свой страх и риск, поскольку если бы в прессу просочились малейшие доказательства нарушения Хартии, скандал смел бы с лица земли всех и вся. Но мне всегда казалось, что сплетни о бесцеремонности всевозможных разведывательных управлений и служб безопасности всё-таки именно выдумка, а не реальность. Ну кто, скажите, будет по доброй воле и в твёрдом разуме иметь дело с медиумом? Да, ты можешь заставить его прочитать мысли твоих врагов, но при этом он прочитает и твои мысли тоже! Риск слишком велик и малооправдан. Держать подле себя человека, который будет знать о тебе ВСЁ... Нужно или всецело доверять, или безрассудно любить, третьего не дано.

К тому же, запрет облегчил жизнь не только обычным людям. Медиумы благодаря ему тоже получили самую настоящую свободу, ведь иначе их не стали бы пускать ни в одно людное место, а так... Ну да, прочитает. И что? Всё равно никому ничего не вправе рассказать. Своего рода тайна исповеди, не менее свято и строго соблюдающаяся. Другое дело, что собственную личную жизнь мало кто пожелает связать с медиумом. Но это уже проблемы самих читающих. Мои проблемы, в частности.

– Я тебе ещё нужен?

– А? – оторвался от собственных размышлений Берг. – Пожалуй, нет. У меня сейчас куча работы с оформлением свидетельских показаний, результатов экспертизы и всей прочей дребеденью.

– Закроете дело?

– Скорее всего. Но пока решение не принято, я погоняю парней, вдруг что-то найдут?

– Зачем? Хочешь доказать «доведение до самоубийства»? Тогда записывай в главные виновники меня. И вредоносные поползновения коллеги не предотвратил, и потерпевшей помощи не оказал. Думаю, достаточно для обвинения.

Герр старший инспектор зло фыркнул:

– Не шути так, Джек. Я понимаю, ничего не получится, но мне нужно узнать всё возможное. Чтобы быть готовым.

– К чему?

– К действиям, если увижу похожую ситуацию или в неё попадут мои близкие и друзья. Довольно всего лишь резкого слова, да? Косого взгляда? Толчка плечом?

Иногда и ещё меньшего. Смены направления ветра, к примеру.

– Да, Йоаким.

– Так вот, – он прямо и серьёзно посмотрел мне в глаза. – Если я буду знать, как распознавать такие орудия убийства, очень возможно, несколько человек останутся живы. Даже один, и тот станет моей победой. Понимаешь?

Как бы я хотел сказать то же самое, герр старший инспектор! Хранить жизни. Это ли не мечта настоящего полицейского? Неудержимое желание взять всё в свои руки, защитить, оградить, спасти...

И прочитать в сознании спасённого отчаянно-ненавидящее: «ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?!» Я всего несколько раз слышал такой крик, и пусть он был адресован не мне, оглохли мои уши. Вместе с душой.

Каждый человек – своего рода крепость. Или дом, двери и окна которого обычно наглухо закрыты. Можно до самой смерти нежно и взаимно любить одну-единственную женщину. Можно положить всего себя на алтарь помощи другим людям, занимаясь благотворительностью. Можно даже стать святым при жизни, но твой личный домишко как был предназначенным для одного жильца, так и останется. Мир людей похож на палаточный лагерь. Мы разговариваем, работаем, готовим пищу, развлекаемся: очень многие вещи делаем вместе, но всё равно наступает момент, когда полог палатки опускается за спиной каждого из нас, и о недавнем единении напоминают лишь гаснущие костры. Это не хорошо и не плохо. Это особенность зверя, некогда наречённого «человеком».

Сьюпы могут заглядывать в чужие палатки, а многие люди получают удовольствие как от запретного зрелища, так и от осознания, что за ними наблюдают исподтишка. Но переступить порог... Ни-ни. Даже не думайте. Покушение на неприкосновенность частной собственности – самое страшное преступление. Страшнее убийства. Потому что умирая, перестаёшь чувствовать, а оставаясь жить, долгие годы мучаешься от боли утраты и ненавидишь. Грабителя? Отнюдь. Ты начинаешь подозревать весь мир в дурных намерениях, ведь один раз тебя уже обокрали. Где гарантия, что ещё кто-то из людей вокруг не протянет руки к твоему имуществу? Её нет. И ты старательно запираешь двери своей души, чтобы... В один прекрасный день кто-то распахнул их пинком и вывел тебя из горящего дома за миг до того, как начали рушиться перекрытия. Казалось бы, нужно быть благодарным спасителю. Как бы не так! Ведь оказавшись на улице, хоть и живым, ты потерял всё, что у тебя было. И вот тогда рождается крик, в котором неизвестно, чего больше, злобы или обиды: «ЗАЧЕМ МЕНЯ СПАСЛИ?»

Очень многие остаются на этих пепелищах. Почти все. Поэтому, стараясь сохранить чужую жизнь, нужно всегда быть готовым к смерти души. Хорошо ещё, наши личные дома горят слишком редко, чтобы мир ослеп от зарева невидимых пожаров...

Я завидую вам, герр старший инспектор. Всеми имеющимися силами. И я мог бы многое рассказать о своей зависти и чужой ненависти. Но бури, начинающиеся в сознании и заканчивающие бег своих вихрей рядом с сердцем, не интересны никому вне меня. Поэтому остаётся только спокойно кивнуть и ответить, чуть приподнимая уголки губ в дежурной улыбке:

– Понимаю.

***

Толпа зевак, собравшихся посмотреть на лимузин, рассосалась только с отбытием лавандового монстра в неизвестном направлении. Я вышел из дверей «Сентрисс» как раз в тот момент, когда двигатель машины грозно рыкнул на мешающих проезду людей, и те недовольно расступились. Водружение дивы под вуалью в недра грандиозного экипажа прошло без меня, но жалеть о прошедшем мимо моего внимания зрелище не хотелось.

Что всё это вообще означало? Сьюпы никогда не славились любовью к эпатированию общественности, наоборот, тщательно скрывали своё присутствие от случайных свидетелей. А сегодня перед моими глазами развернулось красочное, но невероятно нелепое представление. Что происходит? Резкая смена имиджа хороша для эстрадных звёзд и политиков, но не для тех, чьё призвание – оставаться в тени.

Я остановился неподалёку от места стоянки лимузина, застёгивая куртку и перебирая в уме бусины фактов, упрямо нанизывающиеся на нить логики в единственно возможном порядке. Лучшая защита – это нападение. Выставление сьюпа напоказ вполне можно сравнить с отчаянной контратакой. Но если так оно и есть... Требуется защита? От кого и от чего?

«Как жизнь молодая, пенсионер?...»

Лично для меня мысли не имеют вкуса, цвета и запаха. Даже эмоции не могу прочитать, как бы ни пытался: затачивали меня вовсе не для этого, да и с глубиной заточки перемудрили по неопытности и неосведомлённости. Я читаю только словесное содержимое чужих голов. Но иногда и по небрежно обронённой фразе можно безошибочно определить её автора.

– Спасибо, не жалуюсь. Какими судьбами здесь, До?

Я никогда не называю её полным именем. Потому что ей не нравится подаренное родителями «Дора», о чём было заявлено хоть и мысленно, но сразу и непреклонно, а мне дважды повторять не нужно.

– А то ты не догадываешься?

Я постарался добавить немного улыбки в мысленное: «Догадкам я предпочитаю факты, ты же знаешь», и мои старания не прошли незамеченными. Впрочем, кто-кто, а Дора, сколько я её знаю, всегда очень тонко различала именно оттенки эмоций.

– Хватит засорять эфир. Я устала. Хочешь поговорить, воспользуйся языком.

– Как пожелаете, фроляйн.

Поворачиваюсь лицом к окликнувшей меня старой знакомой. Да, всё течёт, всё изменяется, но только не наши привычки.

Тёмные от падающей с неба воды пряди неравномерно постриженных волос. Бледное лицо, на котором ярче всех прочих черт выделяется прилипшая к губе и почти потухшая сигарета. Свитер крупный вязки, бесформенный и необъятный, балахоном висящий на узкой, как щепка, фигуре. Широченные брюки с накладными карманами, приляпанными к месту и не к месту, массивные ботинки со стальными накладками на носках, ядовито-жёлтый платок с набивными чёрными черепами, повязанный на левое запястье. В целом, получается нечто среднее между нонконформиствующим подростком и вечным студентом, лишённое внешних половых признаков. Знакомьтесь: госпожа Дора Лойфель, практикующий сьюп.

– Работала?

– Я же не могу позволить себе нежиться на пенсии, – привычно съязвила она, но тут же посерьёзнела: – Да. Только что.

– По делу Нейман?

Сигарета перекочевала в другой уголок рта.

– Понятия не имею. Имена меня не интересуют.

– Кларисса Нейман. Женщина, выбросившаяся из окна.

– А... Да, она.

– И каков вердикт?

Дора нахохлилась, как воробей, и посмотрела на меня снизу вверх:

– Тебе-то что?

– Хочу получить подтверждение собственным выводам. Или опровержение, тут уж как кости лягут.

– Верно говорят: полицейским родился, полицейским и умрёшь, – с высоты прожитых тридцати пяти лет глубокомысленно заключила госпожа Лойфель. – Задело за живое?

– Скорее, за мёртвое.

– Нарочно интригуешь?

Рассказывать всю подоплёку заинтересованности я не стал бы и самому близкому другу, а уж для давней соперницы хватит и намёка:

– Я прохожу свидетелем.

– Выброса, что ли? – хихикнула Дора.

– Обстоятельств, предшествующих самоубийству.

– Ага! – Она ткнула указательным пальцем мне в грудь. – Читал уже?

– Только косвенные улики. Но поскольку твоё мастерство, несомненно, выше моего, я...

– Льстить ты не умеешь. А не умеешь, не берись.

Можно было бы пуститься в долгие и утомительные объяснения, что я, действительно, не умею льстить, поэтому озвучиваю свои настоящие ощущения, но зачем тратить время, если результат известен заранее? Дора отнюдь не кристально чиста и светла, и это ни для кого не секрет, а других мы меряем по себе, потому что иначе просто не получается. Человек, у которого рыльце в пуху, никогда не поверит в искренность собеседника. Обидно? Нет, прекрасно! Что может быть желаннее, чем спрятать свои истинные намерения от окружающих и тем самым сохранить крепость своей души в неприкосновенности? Только осознание бесконечной свободы. Я разучился скрывать свои мысли именно когда понял: они не нужны никому, кроме меня. Да и мне не особенно.