Текст книги "Варвара не-краса без длинной косы (СИ)"

Автор книги: Вера Вкуфь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Наклонила она ведро так, чтоб месяц молодой в воде отразился. Лучше, конечно, луна полная, но где ж её сейчас возьмёшь? Так и с месяцем поговорить дозволительно, если немножко.

Наклонилась Варя к ведру самому и зашептала, так чтоб вода только колодезная услыхала: «С пути-дороги устанешь, суженый мой, у меня есть водица, приходи, дам напиться». И глядит внимательно.

Вроде успокоилась вода даже от колыхания лёгкого. Ровная стала, что зеркало. И пустая такая же. Только рожки месяца подсвечиваются. Видно, всё-таки не желает он с Варей говорить. Ладно. Так может и лучше даже.

А чего это рябь по воде вдруг пробежала? Задела Варя что ли ведро случайно? Да нет... На краю так и стоит. Ровно. А рябь идёт...

Пригляделась тогда Варя к воде. Замерла – даже сердце медленнее биться стало... А потом как погнало! Чуть дыхание Варе не перебило – потому что проступил на воде образ, которого и быть в воде ночной не должно.

Сами руки Варины ведро от себя откинули. Загромыхало оно в полную силу, обратно бухаясь. А Вари самой уж и след простыл от колодца.

Нечего было, конечно, на месяц молодой гадать. Врёт он всё. Небылицы всякие показывает. И нечего Варе о них думать. Надо домой скорее бежать – вон, голос уже мамкин раздаётся:

– Варь-ка!

Мамка-то, когда Варваре поплохело, перетрухнула, хоть и виду старается не показывать. А всё равно переживает, допоздна гулять не велит. Это она ещё не знает, чего с Варей приключалося. И хорошо бы, чтоб и не узнала. Так что Варя быстрее к дому побежала. А то мамка не докричится – так бабка с кочергой выскочит.

Подумать только Варвара успела: а Агнеша гадала ли на суженого? До того, как Бориска за неё всё порешал?

[1] Полудница – злой дух, славянская персонификация дневного жара.

[2] Глезны – ноги.

[3] Велесова ночь – славянский праздник, который встречали в ночь с 31-го октября на 1-е ноября, это праздник перехода от света к тьме, это ночь, когда открываются границы между мирами.

[4] Гузно – зад человека или животного.

Глава 6. Крада

Зачерпнул Тихон ладонями воду из речки. Чистая, ни соринки. Холодная только – ладони немеют больно. Так и хочется выплеснуть скорее, чтоб чувство в кожу обратно возвращаться начало. Да не для того Тихон сюда шёл спозаранку – чтоб как рыбе поплескаться.

Зажмурился да брызнул в лицо себе. Проняло его враз от холода. Аж фыркнуть, как старику захотелось. Они, старики, наверное от того и фыркают, что жизнь прожитую в теле вспоминают да радуются. Тихону-то рановато ещё жизнь вспоминать – только двадцатый год пошёл. Потому, наверное, так кости и сводит от холода – не привык ещё. Хотя такие как Тихон они завсегда холода не любили.

А он себя всё равно закаливает. На зло себе самому. На зло кому делать – это у Тихона в крови. Вода уж по телу бежит, отчего кожа будто мала становится, пупырышками идёт. Капли на ресницах собираются, взору мешают. Только речка знай себе – плещется, и всё равно ей на всяких там курнающихся.

Голоса человечьи Тихона от омовений отвлекли. Ухо у него по-звериному дёрнулось сперва, а потом и сам он развернулся. До работы время вроде есть – рано ещё. Да и кузнец не злой. Так что можно и полюбопытствовать маленько, чего там творится в селе родимом.

Накинул прям на тело мокрое рубашку Тихон да и поспешил к дому ближе. Тихо у него идти получается, ни одна ветка под ногами не хрустит. Девки местные одно время всё ругались на него – говорили, будто надо кому-то колокольчик на шею вешать, что корове. На что Тихон отвечал всегда: у девок тех колокольчиков отбирать не будет – пусть носят не боятся. Обижались чего-то девки тогда. Несмышлёные.

А голоса меж тем всё громче становятся. От мельницы, оказывается раздаются. И народ уж там собрался. Глядит Тихон, а друг против друга посерёдке самой стоят двое – Бориска да Варвара – а остальные по краям расставились, наблюдают да гомонят. И чего-то даже старший сельский тут же присутствует – а этот по пустому от дел отрываться не будет. Видать, важное чего. Ускорил Тихон шаги.

Варя – она девка боевая. Потому, наверное, и не сватанная до сих пор сидит. Много в ней мужеского чего-то. И норов крутой больно. Такая мужа слушаться не станет. Да улыбаться всем, ежели плохо у ней на душе, не будет. И своё всё двигать будет. С такой водиться иногда хорошо. А вот жить – так себе.

Вот и сейчас – к порченому Бориске чего-то пристать решила. Хотя чего ей дурачок сделать-то мог? Безобидный ведь – ходит по селу, наблюдает. Помочь иногда пытается. Его и не гонят особенно. Но и не привечают чего-то.

– А куда ж тогда Гореслав подеваться мог? – упёрла Варвара руки в бока, что бабка её, да сурово Бориску вопрошает. Будто знать он чего может об этом Гореславе – женихе Агнешином.

– Почём я знаю-то? – побледнел чего-то Бориска, скривился весь телом, ростом и так мал, а ещё и меньше казаться стал. Жалким таким. Только видно Тихону, как глаза тёмные злостью наполнились – не гляди, что тело мягким да податливым видится.

– Так проверим давай, – не унимается всё Варя.

– Чего ж ты к нему прицепилась? – это Дарья посетовала. – Кому он зла-то пожелать мог?

А Бориска, поддержку Дарьину почуяв, ещё ближе к земле кручиниться стал. Собаку побитую напоминать начал. Вроде и пожалеть его на этом надо, а Тихону больше хочется пинка Бориске этому поддать. Злой он, наверное, Тихон. Или чует больше, чем положено.

– А ежели он тебе потом зла пожелает? – потемнели у самой Варвары глаза, на Дарью глядючи. Убивца-то покрывать намного ли лучше, чем самому убивцем быть?

Вроде и мешается народ. Агнеша-то молодая у каждого почти в сердце занозой осталась. Да и Бориска на Агнешу тогда засматривался. Да страшно поверить, что свой убить её да жениха её смог. Тем более тот, на которого и не подумаешь.

Староста ж – Владимир – внимательным да холодным взглядом за Варей с Бориской следит. Они у него не всегда холодные – только когда дело важного больно касается. Тогда уж что Перун Владимир становится – суровый, но справедливый завсегда.

– Проверить надобно.

Тихо это Владимир сказал. Только все всё равно услышали. И мысли ни у кого спорить с старостой не возникло.

Потянулся народ за Варварой следом. В тишине, как процессией поминальной. Только Бориска всё отстать норовит. Даже на ногу западать начал. А сам глазами опущенными всё по сторонам озирается. Насторожился Тихон. Ближе к Бориске подошёл – вроде как поддержать хромого.

– Уж не сбежать ли надумал? – в самое ухо спросил.

А Бориска дёрнулся весь. Вид напустил, что не понял Тихона. Только ковылять ещё быстрее стал.

Привела Варя народ к дому мельника. Да даже место указала, где копать надобно.

Клоки земли в стороны раскидывать лопатами стали. Смотрит Варя, как яма появляется там, где трава весёлая зеленилась. Чёрным всё перечёркивает теперь. Тишиною многолюдной. Поглядывает Варя на Бориску, да не узнаёт его. Больно взгляд у него разумный стал. Аж до костей пробирает. Неприятно.

– Есть чего-то! – крикнул Стоян, землю копавший.

Все как по команде ближе придвинулись.

Вроде и непонятно, чего есть. Просто корни сильные из земли торчат, изгибистые. Да только нет поблизости деревьев, чтобы корни такие могли дать могли.

Очерчиваются кости человеческие...

Вот странно: когда внутри они – не чувствуются, и не думается об них. А как только видны становятся... Вроде и не боишься смерти – а всё равно задумываешься. О том, чего после тебя остаться может.

Вздрогнула Варвара. И от мыслей невесёлых. И от движения Борискиного резкого. Вроде как телок неразумный к ней дёрнуться хотел, да на Тихона несуразного наткнулся. Или показалось ей только.

– Вот же! – само у Вари вырвалось, со страхом даже. Рукой в яму стала показывать, будто и без неё никто не видывал.

– Да свиные это кости! – взвизгнул вдруг по-бабьи Бориска, руками всплеснув. – Маланья давно ещё захворала, так мы с тятькой её и зарубили! А чтоб хворь не передалась кому – и закопали!

Загомонил люд – видно, поверить хотелось. Да и тятьку Борискиного все уважали. Жаль только, не было его здесь, чтоб слова сыновьи подтвердить.

– А ты ж меня не любишь просто! – захныкал вдруг Бориска, что ребятёнок, на Варю пальцем толстым указывая. Лицо такое ещё скуксил – брезгливо-противное. Какие все хворые любят жалость выбивать. – Я тебе вспомнил – к Масленице веток еловых каких красивых собрал! А ты их в меня и кинула, да ещё смеялася!

Оторопела Варя – не помнила никаких веток от Бориски. Не заметила даже, как староста сам в яму выкопанную залез. А Бориска дальше давай хныкать.

– А как ты меня баламошкой[1] звала! Или помётом куриным бросалась! А как в болоте утопить грозилася!

Не было такого – не жалуется Варвара на память. Да и чего она – сама дурная что ли? Только от напраслины неожиданной онемела вся, аж язык во рту прилип. Не умеет Варвара на враньё откровенное отвечать – сама не врёт и от других не ждёт. А бабы вокруг охать начали да на Варю молчащую коситься. Думают, наверное: раз молчит, значит правда виноватая, слово молвить боится. А Бориска всё сильнее сопли по лицу размазывает.

И тот гомон, что в толпе было подниматься начал, голос молодой прервал.

Не Варин только. Велижанкин. Редко Велижанка говорила – молчала в основном да улыбалась несмело. Потому когда говорить вздумывала, все сами собой подбирались, слушать пытаяся. Приятный у Велижанки голос потому что – негромкий вроде, а что речка на закате журчит. Спокойно так, размеренно. Слушать и слушать хочется.

– Так ты, Бориска, ветки те еловые на местах супостатных[2] собирал, где душегубов всяких оставляли. Кто ж такого недобра себе захочет? – сразу все припомнили, где в лесу то супостатное место было. – И с баламошкой ты напутлял – это мамка тебя так звала, когда ты в чугунок со щами золы зачем-то насыпал. Помётом ты сам в людей добрых исподтишка бросался. А топить тебя – так это все девки обещали: ты ж подглядывать на речке за нами норовишь.

Вроде и поутих народ, уж на Варю взъесться собравшийся. Ладно больно Велижанка говаривала. А Варя только глянула на лицо её серьёзное. И хитринку, как у лисы, в глазах светлых увидала. Только ей одной, наверно, приметную.

– Так выдумщик ты, оказывается, – это Тихон голос насмешливый подал на Бориску глядя. – Эк чего выдумал... Наверно, и про свинью насочинял. Вот я твои косточки со свиными-то посравниваю...

Вот уж Тихону чего не простили – над Бориской издевательства. Заголосили, загундели бабы, мужиками молчаливыми поддерживаемые. Зато про Варвару враз позабыли.

А потом тишина разом на собрание навалилось. Как гром – даром, что небо чистое да высокое. Гром – он и внутри у человека грянуть может. Даже если слова, его вызвавшие, тихими были. Как всегда, когда староста Владимир говорил.

– Человечьи это кости...

Сказал, чело над ямою поднимая и не глядя ни на кого особенно. Знал, что и так его слушать будут. И услышат всё, чего надобно.

Холодом народ пронзило, что стрелой охотничьей. Будто одна летела, да хитро так изогнулась в полёте, что всех древком своим гибким опутала. И связала. И боль в сердцах уже есть, и кровью даже растекается, а делать чего с этим – неясно пока.

Первым Бориска догадался, чего делать – дёрнулся, как ужаленный, и зверем диким подорвался. Куда только неловкость с плаксивостью подевались? Ведь и убежал бы, скрыться успел, если б ему Тихон подножку не успел подставить.

Бухнулся Бориска на пузо с размаху, да по земле проехался. Как только не разрыдался, бедолага?

Тут уж и народ отмер. Навалились мужики на Бориску – он уж и пикнуть не успел. И дёргаться быстро перестал – сильнее его мужики озлобленные. У которых стрела через сердце только что прошла.

Спешно Владимир из ямы выбрался – одним прыжком, хотя она в пару аршинов уже была. И стремительно, словно со стрелой той злосчастной споря, вперёд пошёл. Мимо Вари прямо и Бориски, голову свесившего прошёлся.

– Бориса в подвал отвести. Тихон да Военег сторожить его остаются. Вечером их Есеня с Житеславом сменяют. Кости вынуть да ко мне отнести. Краду[3] Вецена с Искреном готовят. Остальные – за работу.

Стал народ разбредаться по заданиям старостиным. Разговаривать начали потихоньку, мыслями обмениваться.

Оно когда дело есть – всегда всё легче переживается.

***

Не выходят у Варвары ровные птички из теста – всё то у одной клюв на бок смотрит, то у другой лапы разлапистые слишком получаются. А то и на Гамаюна похожа какая получится. Такую Варя сразу без жалости сразу обратно в ком катала да заново вылеплять принималась.

– Не страшно: в животе всё одно, перемешается, – успокаивает её Велижана, ловко тестом рядом орудуя. Ей-то легко успокаивать – у самой ровные пичушки выходят, красивые. Хоть в окно выпускай – что живые. Подрумянятся ещё, как яблочки наливыные станут. И не скажешь, что для тризны[4] их готовят.

Каша уж в чугунке дымится, пироги в печке поднялись, стоят теперь – отдыхают. Теперь и козуль[5] птичьих можно налепить, которые матерь Сва-Славу изображать будут да дорогу духу, тело покинувшему, указывать будут.

– Как ты? – тихо Варя Велижану спросила, боясь настроение у той согнать.

Велижана-то, как очнулась тогда, ещё молчаливее не стала. Не по-прежнему, когда разума в её глазах и тени не было. А будто думать о чём много стала.

– Я-то? – подняла Велижана глаза на Варю светлые. – Я-то хорошо.

И замолчала. Опечались Варя – видно, и сейчас подруга к разговорам не жалует. Или может грусть в ней по Гореславу сидит?

Оно за смерть-то грустить не принято – это ж начало только. Да это только если от старости человек умер. Или от болезни – освобождением считается. А если на поле боя, за подвиги ратные – так вообще гордость разобрать должна. Но ежели от руки супостатной, подлой... Да ещё что не знал никто, душу чтоб не проводили. Так наверное душа Гореслава до сих пор на земле и мается?

Потому и торопятся все его похоронам придать. И так ему задолжали уже. Ещё и непраслину возводили.

– А я тебе потом расскажу, как оно всё было, – вдруг Велижана сама к Варе обратилась, очередную птичку вылепливая. – Не сейчас только. Сейчас об добром молодце думать надобно.

Улыбнулась Варвара. Значит, в себя приходит Велижанушка. Даже улыбка у неё прежняя почти стала. Грустная только. А Варе и самой узнать хотелось, чего ж с Велижанкой случилося. Так что веселее она своих птичек кривых делать стала.

– Благодарствую, что заступилась перед народом честным, – опомнилась, когда козули пора было в печку ставить.

– Ничего это, – снова улыбнулась Велижана, со щеки муки посыпку убирая. – Каждый растеряться может, ежели на него напраслину возводят.

Поторапливаться надо. Оно обычно на третий день только хоронят – время есть и теста блинного настоять, и краду тщательно поукладывать. Да только нет у села трёх дней этих. И так сколько времени уж Гореслав ждал...

***

Ясный вечер, тихий. Неба полоска вдалеке румянится нежно – видно в добром расположении Ярило. Синь небесная тихонько рассеивается, свежестью на мир людской опускаясь. Тишиной, голосами приглушёнными, вечер наполняя.

Собрались все, не сговариваясь, вокруг крады. Ежели не знать, то и не догадаться можно, что домик, из брёвнышек сложенный, не игрулька детская. Хотя будто ребятёнка туда несут, рушником пёстрым одетого. Только не вырастет «ребятёнок» тот никогда, в какие богатые его одежды теперь ни заверни. Потому что останки Гореславовы внутри.

Вот их уже в «домишко» и кладут. Аккуратно бревна обратно Буян укладывает. Тихо, потревожить «свёрток» боится. Извиняясь будто.

У старосты уже факел подожжённый – всех местных он в путь последний отправлял. И какое дело, что Гореслав неместный был?

Вдруг кинулась к кострерищу погребальному Дарья. На колени бухнулась. Разумом, что ли, тронулась? Сама сгореть решила?

Нет. Достаёт Дарья торопливо из-за пазухи гребень деревянный. Старый уж, зубцов некоторых не хватает. Явно таким расчёсываться не будешь. А зачем хранить? За тем разве только, что подруга твоя давняя им волос густой когда-то чесала? Да почила без времени? Только руна «Алатырь», что с началом имени подругиного совпадает, и осталася.

Положила Дарья гребень рядом со свёртком, да поскорее отпрянула. Тогда и Владимир поджёг краду.

Сразу огонь взвился, жеребцами буйными в вышину вздымаясь. Искрами разноцветными рассыпаясь. Затрещали брёвна языками жаркими раздираемые.

Хорошо осветилось, ярко. Чтоб дорогу Гореслав смог найти в мир другой. Чтоб зла ни на кого не держал. Чтоб успокоился.

Рвутся всё сильнее в синь небесную всполохи огненные. Дрожит, трясётся, поплакивает будто. Шипит бессильно, ветки сухие ломая, сжирая.

А и поспокойнее вроде становится. Ровнее уж горит. Дым тёмный острёхонько в вышину уползает, словно тропинка видимая. Осколки там от огня поблёскивают, словно звездочки на дорогу эту сыпаться стали. Поровнело пламя. Уж спокойно облизывает и «подкормку», и то, что в них сокрыто оказалось. Будто выдох у народа облегчения получился. Да кто-то барабанить по металлу принялся. Второй «голос» к звону этому подключился – помягче уже. Не ради забавы или из баловства – задать просто ритм надо. Для песни славной, провожательной.

– Традо Истра Весе Ярга Ладодея[6], – затянули людские голоса со всех сторон. Медленно поначалу, печально почти. А после, глядя как пламя будто под слова пританцовывает, веселее всё.

И действительно – веселиться надобно. Крада – она за ради печали придумана, что ли? Она чтобы путь душе осветить, из мира Яви в царство Навье проводить. Где уж предки славные да боги гордые за пиром заждалися. Нету и повода кручиниться.

Уж смеяться начали, пританцовывать.

Только Варваре не смешно. Как уморившаяся глядит она на костёр полыхающий. Ниже всё. Будто силы у него кончаются. Видит Варя, как гребень старый сжимается всё, оплавляясь будто. И исчезнуть норовит. Думает о том, как и кости Гореславовы в пыль звёздную превращаются. И не остаётся его в мире этом. Совсем.

– Чего печалишься, Варвара-не-краса? – из мыслей её Тихон вывел. Подошёл незаметно, рядом стал.

Не обратила Варя внимания на обращение обидное.

– История уж печальная больно вышла, – опустила Варвара глаза долу, даже на "не-красу" не осерчав.

– Полно те, – возразил на что Тихон. – Благодаря тебе и похороны человеческие получились. И правду все выяснили.

– Выяснили... А лучше бы эти кости – правда свиными оказались! И чтоб не был Бориска убивцем. И чтоб...

– И чтоб вообще ты ничего и не знала? – нахмурился тогда Тихон.

– Порядок в мире всё равно восстанавливать нужно, – строго он произнёс. – Мир без порядка быть не может – в безвременье тогда превратиться. А ежели дозволять таким как Бориска бесчинства свои вершить... Сама ж сказала: а если он ещё кого решит?..

– Почему он так? – беспомощно Варя вопросила.

– Злоба в душе разрослась. А некому было её проредить. Али слушать не хотел...

Тут Варя на Тихона глаза, наконец, подняла.

– Ты мне, значит, веришь, что Бориска Гореслава убил? Он жеж так и не признался.

– Верю, – кивнул Тихон.

И замолчал.

Варвара тоже замолчала.

А потом, не сговариваясь, к людскому пению оба присоседились. Друг на друга не глядючи.

[1] Баламошка – полоумный, дурачок.

[2] Супостат – враг, изменивший своё мнение человек.

[3] Крада – погребальный костёр.

[4] Тризна – поминальный ужин.

[5] Козули – печенья

[6] слова славянской агмы

Глава 7. Не буди лиха, пока он тихо

Возится Варя в сенях у себя, что мышь в подполье полном. Сподручно ей это – по всему дому лучины горят. Чтоб огонь крады похоронной поддержать да дорогу уходящему осветить получше. Да и спать в похоронную ночь не полагается – дабы душа почившая в одиночестве не оставалась. Так что после тризны поминальной все хоть по домам и разошлись, а всё же будто вместе остались, пусть на расстоянии. Везде огоньки в окнах пляшут да голоса приглушённые о своём чём-то шепчутся.

– Варька, чего опять горечи в избу напустила?

Родители с бабкой тоже не ложатся. Вот тятенька у Варвары и интересуется, почто она полыни горькой пуками на стенах навешала.

– Это от мошек, тятенька, – не отвлекается Варя от того, чтобы мешочек маленький, маком наполненный, покрепче перевязать – ещё в два угла такие положить надобно.

– А колючек чего в горшки навтыкала? – матушка это подключилась.

– Не колючки это! – у Вари аж семя маковое по полу неловко рассыпалось. – А чертополох! Красивый он!

Тятин смешок раздался. А Варя не стала семена маковые заметать. Мало ли, кому их пересчитать захочется.

– Пущай с ума сходит, – это бабка за Варвару вступилась. Она-то знала, кого чертополохом да полынью отпугивают. – Всё равно сватов днём с огнём не сыщешь.

– Ну, ба! – Варя уже крапиву сушёную под лежак свой запехтерила.

По сторонам огляделась. Вроде, подготовилась. А то мало ли – браниться-то опасно, так по другому жилище защищать надобно от гостей незваных.

Стук в дверь раздался. Это – гости званные. Чужие-то привычки стучать не имеют – через окно сразу сигают. А так на пороге Велижанка и стоит. В руках букет совравши. Из плакун-травы. Вот это наш человек – прощёлканный. Варя букет этот в свободный горшок поставила – до утра всё равно не нужен. А они с Велижанкой на лежаке устроились. Да под льняное одеяло залезли, из-под него на лучинки свет поглядывая. Огонёк на ней дрожит, извивается словно усыпить подружек желает. Не со злого умысла, просто природа у огня прирученного такая.

– Я ж тогда и не хотела особенно, – начала полушепотом Велижана. – Просто... Смелее стать хотелось очень. Все ж гадают... Ты вон ворожишь... – отвела взгляд в сторону Варвара. – А мне всё боязно было. А потом злоба на себя разобрала. Чего это все могут, а я всё как овечий хвост трясусь... Ну, и пошла.

– Чего ж ты сразу к зеркалу полезла? – возмутилась Варвара, уязвлённая тем, что вроде как отношение к несчастью Велижаниному имеет. – Можно ж было как все – сапогом в прохожего кидаться али перья у петухов драть?

– Так то оно так, – невесело Велижана усмехнулась. – Да только... Не понять тебе, Варя... Когда страх тебя съедает, его прогнать поскорее хочется. Самой себе доказать, что храбрее ты, чем думается. Да только не так это...

Грустно голову Велижана повесила, в покрывало Варино кутаясь.

– Да почему ж не так? – присмиревшим голосом Варвара спросила. – не каждая всё ж на опасное самое гадание пойдёт.

– И не каждая за это поплатится, – не приняла Велижана утешений подругиных. Она и всегда такая была – про себя всё лучше всех знала и в других, что в зеркало, не смотрелась. Зато видеть их умела честно. За то Варваре и нравилась.

– А чего... там было? – ещё ниже голос Варя понизила, к огоньку с лучинки приглядываясь. Тонкому, дрожащему. Будто убежать желавшему.

– Там? – думала Варвара, что не ответит Велижана. Да только та привычку к правде имела. – В том и дело, что ничего... Просто ничего, Варя, нету. Ни тепла, ни холода. Ни печали, ни радости. Чаяний уже нет. Пустота. И мысли только. О прошлом. И прошлое это... будто пользы лишённым кажется. Бесцельным. Только не грустно от этого. И не страшно. А просто на душу словно тяжёлый кто-то навалился и не пускает её. И нет не то, что сил – желания нету ему противиться. Просто тяжело, а даже не думается, что изменить что-то можно. Будто заслуженно это всё.

Подёрнула плечами Варя сильно, хотя и тепло в избе было, тем более на лежаке под покрывалом, да с подругой рядом. На себе вообразила, какого это – когда чувств да чаяний нету. Когда тяжело – и всё. Всё-таки лучше, когда разум силу сохраняет. Даже если с чёртом от того биться приходится.

– А потом как же? – поторопилась спросить Варя.

– А потом просто упало что-то с меня и всё. Снова краски яркие мира людского увидала. Снова дышать полной грудью смогла. И не поверишь – счастье всю голову закружило. Сердце застучало. Думала – взлечу от счастья.

– И не помнишь, как в себя пришла? – осторожно Варя в глаза Велижанины, на орехи похожие, заглянула.

Та головою мотнула.

– Хорошо, – улыбнулась Варвара.

Хорошо, что не знает подруга о приключениях её. А то бы на себя, того и гляди, новую печаль навесила.

– А ты как про Бориску узнала? – будто в мысли Велижана Варварины заглянула очами глубокими.

И как отвечать ей? Да и вообще – у всех в селе скоро мысли похожие появятся, кручина только отойдёт. Стала Варвара соображать, да не тут-то было – не соображается.

Стол, ходуном вверх и вниз подпрыгивающий, очень уж отвлекает.

Успела Варя только с лежака подскочить да лучину подхватить – не хватает ей только в доме собственном крады. А стол не один чудить вздумал – и горшки все трясутся, гремят в печке, и лавки козлами прикидываются, да и печка сама будто с места сдвинуться норовит.

Видит Варя краем глаза, как Велижанка тоже на ноги вскочила да букет свой – плакун-травы – схватила да на манер меча пред собою держит.

И у родителей в комнате не спокойно – бухается всё чего-то на пол, разбивается, шумит. Бабка веретеном над головой крутит, как если бы телёнка на старости лет треножить решила. Матушка как полоумная мечет песок какой-то вокруг себя да приговаривает непонятно. Близко Варя к родительской части оказалась – и сама под раздачу попалась. Прям в лицо ей прилетело. И в глазах защипало. Соль это была.

Пока проморгалась Варвара, искололась вся, чертополох на себя из горшка дёргая. А другой рукой в карман за мешочком с маком сунулась. Да проморгавшись едва с дороги тятькиной отскочить успела – пронёсся он вепрем диким мимо неё с топором железным. К двери. И встал на изготовку, на дверь и замахиваясь. Рубить что ли собрался?

А, нет. Ждёт просто, ежели дверь не выдержит да слетит.

Трясёт всю избу, пол из-под ног норовит уйти. Грохочет всё невпопад, бьётся. Кочерга мимо Велижанки пролетела. Корыто чуть в торец Варе не ударилось. Лежаком в тятю со спины налетело, да не покачнулся он даже, только плечом его отопнул в сторону – не мешайся, мол.

А всё и прекратилось резко – так, как и началось. Замер просто дом, будто и не было ничего. Черенки только по полу раскиданы – но может их хозяева бурные и пораскидали?

Смотрят все по сторонам, но оборону бросать не спешат, так на изготовке и стоят. Пока, наконец, тятя Варин топор не опустил. Тогда и остальные расслабились. Прислушались, чего на улице делается. Тихо вроде. Тятя дверь отворил, и все, в кучу сбившись, на улицу выглянули. Обычная ночь прохладная. Только крада догорает.

– Неужели Гореслав на нас осерчал так сильно? – матушка Варина спросила.

– Вряд ли, – сразу бабка отозвалась. – Да и на нас-то чего серчать? Мы ж наоборот – правду восстанавливали.

Глянула бабка на Варвару притихшую, чертополох ковыряющую.

– Так может и хотел он дальше в земле лежать, – опять матушка вступила.

– Вот уж... – это уже Велижана ей возразила. – Кто просто лежать, чтоб не пошевелиться было, хочет...

В ночи перед улицей смысла стоять нету, только избу выстужать. Так что закрыли дверь да принялись порядок наводить – всё равно сна ни в одном глазу уж не было. И обереги все Варины на места свои повесили. Да так и успокоились за работой. А там и рассвет стал воздух ночной голубить. Можно и прикорнуть теперь перед днём рабочим.

***

Все дома в селе в ту ночь тряхнуло. Только Гореслав и дух его не при чём тут был. Шёл по улице другой совсем гость чужестранный.

Большой, с двух мужиков ростом. Сутулый, словно от труда многолетнего скривившийся. Руки – до земли почти свисали. Волосы косматые всё лицо почти заполонили, что виден только один глаз был. Который то на один дом глядел, то на другой. А второго глаза и вовсе не было. Не задумано.

Всё равно прохожему было, кто правый, а кто виноватый. Страх оно есть, что в сердце человеческое забирается.

***

– Откуда про Бориса узнала? – не называет староста убивца больше «Бориской». Словно не способен был Бориска на злодеяния.

И врать Варе не хочется. Но и правду говорить – не с руки как-то. Так что полуправдой Варвара решила отговориться:

– Видение у меня было.

– Какое видение? – брови Владимира враз на переносице сошлись – не любил он сказок таких.

– Когда ворожила. Всем женихи мерещатся, а мне вон чего...

Потёр бороду Владимир.

– Заканчивали бы вы со своими вороженьями, – строго велел. – Одна вон разуменье потеряла, другая мертвяков всяких видит.

– Так что же мне – молчать надобно было? – взъерепенилась Варвара.

– Молчать не надо, – потише заговорил Владимир. – Да ненадёжны обвинения такие.

– Так может это и не Гореслава кости! – вступился Стоян, до этого молча на собрании присутствовавший.

– Сознался Борис, – махнул рукою Владимир, и по всей избе старостиной вздох человеческий прошёлся. – И про Агнешу, и про Гореслава.

– И делать-то с ним чего теперь? – спросил Военег, руку за пояс сувая, будто меч невидимый достать захотел.

Помолчал Владимир. Не от раздумий тяжких, а разумение собравшихся полное получить желая.

– Изгоним его. Туда, где поселений нет. И окрестные сёла предупредим, чтоб не привечали убивца.

Зашумел, загалдел народ разом.

– Да как это?! – Дарья закричала. – Он двоих загубил, а его просто отпустить?!

– А ты чего предлагаешь? – ещё тише голос Владимира прозвучал, только твёрже намного. Как в камень вокруг него воздух превращался.

Примолкла Дарья – поняла, к чему староста клонит. А Радибор – нет.

– Так умертвить его самого и дело с концом! – запальчиво воскликнул. На что шёпоток по собранию пошёл.

– Ты умертвлять будешь? – строго тогда Владимир на Радибора воззрился. Тому бы в пылу вроде и согласиться, да разумение не дало. Это ж получается, он уже убивцем сделается... Задачка.

– А что ж Прозор, отец Борисов? – стариковский голос мысли народные перебил.

– Отказался от него, – ответил Владимир.

Снова тишина в воздухе повисла.

– А ежели вернётся? – Стоян снова заговорил.

– Вернётся – всё равно жить не сможет по-человечески, – и ему ответил староста. – Станет подворовывать да иначе как вредить. Тогда и решать будем... По законам Прави.

Ветер вдруг дверь входную настежь распахнул. Обернулись на неё все, как по команде. Замерли. Словно в ожидании, что зайдёт кто. Только нет никого за дверью. Пустота одна. И воздух холодный очень, не летний, тела людские покусывать стал. Тихо подошла к ней Умила да затворила покрепче. На всякий случай на улицу выглянув.

Нету никого. Только листья у берёзы, что во дворе растёт, всё под порывом ветряным к дому старостиному тянутся. Словно внутрь попасть хотят. Да сказать чего.

Не против никто Древобога[1] послушать. Да только неясно он для потомков Сва-Славы да Даждь-бога высказывается.

***

Непогодится. По небу бессолнечному облаков обрывки серым цветом грустят. Как обрывки крады недавней. Краду-то разобрали. Да есть примета, что один покойник за собою другого понесёт обязательно.