Текст книги "Завещание барона Врангеля"

Автор книги: Вениамин Кожаринов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Вот прочтите! – Гранье подал полковнику лист бумаги и нетерпеливо зашагал по комнате. – Каково?! Смоленский губернатор ищет в Семлеве Бонапартову добычу!.. Проклятый водевилист! Он испортит нам все дело. Император перехитрил себя, когда заявил при Сегюре и прочих штабных генералах о намерении утопить в Семлевском озере часть своих московских трофеев. Он хотел ввести в заблуждение весь генералитет, забыв, что каждое его слово со временем станет легендой. А этот сочинитель – я имею в виду Вальтера Скотта – не нашел ничего лучшего, как повторить «басню» Сегюра?! Вы читали его роман о Бонапарте?.. И не советую! Помяните меня, Пьер, его глупость еще аукнется… Сегодня Хмельницкий, а завтра?.. Один бог знает, сколько еще людей попадется на эту удочку!

– Дорогой барон, откуда у вас такие сведения? – Вид у Куперена был серьезный и озабоченный.

– Как ни странно, Пьер, но я и сам толком не ведаю, кто он, наш доброжелатель. Едва моя карета отъехала от кафе «Режанс», как кто-то вскочил на ее подножку и подбросил мне записку. Пьер, пора наконец исполнить завещание императора и вызволить из Семлева его бумаги, которые теперь дороже всякого золота! Надо спешить, пока Хмельницкий не поднял на ноги всю губернию. У них в России это быстро делается. В Петербурге губернатору, несомненно, поверят. Николай патологически прямолинеен и вряд ли будет утруждать себя размышлениями об истинности полученных от Хмельницкого известий. А то, что губернатор известит его о потопленных в Семлеве сокровищах, – это, Пьер, так же бесспорно, как то, что мы сидим здесь и беседуем. Скажите, Пьер, почему русские ни разу за все послевоенное время не заявили нам о вывезенных из Москвы ценностях? Они должны были знать, что вернули себе не все…

– К сожалению, господин барон, на этот вопрос не сможет ответить никто, кроме покойного русского императора.

– Пожалуй, вы правы, Пьер. – Гранье заметно нервничал. Он рассеянно смотрел на Куперена. – Да! Вы знаете, Клавери была сегодня восхитительна. В этой роли она превзошла себя. Как видно, драматург разбирается в истории. Жаль, что в его творчестве не нашла себе места судьба Бонапарта! Скажите, Пьер… только откровенно: крест… тот крест с колокольни в Кремле, – он действительно был в обозе императора?

Куперен явно не ждал такого вопроса. На какое-то время в комнате установилась неловкая тишина.

– Видите ли… – начал полковник с неохотой, но Гранье не дал ему времени на размышления. Он схватил полковника за лацканы сюртука:

– Что означает ваше «видите ли»? Говорите определенно: да или нет?

– Да, месье… но то был совсем не тот крест, о котором думали все… – Куперен с трудом высвободился из рук Гранье. – Вы могли меня задушить, господин барон!

– Простите, Пьер… – Гранье было стыдно за свою выходку.

– Не стоит так волноваться, господин барон. – Куперен наклонился к камину и подцепил щипцами уголек. Раскурив трубку, он бросил взгляд на портрет Бонапарта, висевший в простенке между окнами. – Между нами, очевидно, вышло недоразумение. Я думал, что вы знаете и это, коли император посвятил вас в тайну обоза с трофеями. К тому же для этого разговора прежде не было повода. Но теперь, когда вы хотите знать правду…

И полковник начал рассказывать барону довольно длинную историю «пленения» легендарного золотого креста. Когда рассказ его был закончен, Гранье еще долго сидел молча, обдумывая услышанное. Наконец он укоризненно сказал:

– Как жаль, что я не знал этого раньше. – Он хохотнул, затем продолжал в обычном своем тоне: – Какой я болван, право! Однажды император поручил мне передать Александру конфиденциальное письмо, в котором среди прочего были те же сведения о кресте, что поведали мне теперь вы. Я не поверил императору. Я думал, что он играет в политику. Что ж, мне искренне жаль смоленского губернатора! Ну, бог с ним! И так, Пьер, вы едете в Россию… Вы обязаны во что бы то ни стало вернуться в Париж с документами. Я дам вам с собой письмо Бонапарта, о котором только что упомянул. Используйте его в России, если что-то или кто-то помешает вам исполнить мой приказ. Вы поняли меня?

– Да, господин барон.

– Вот и прекрасно! – Гранье взял с письменного стола небольшую копию Вандомской колонны, выполненную из бронзы. Отвернув позолоченную фигурку Бонапарта, барон вынул из полости колонны письмо, а вместе с ним банкнот. – Подойдите, Пьер, сюда… – Гранье дал полковнику лупу. Куперен увидел сквозь нее на банкноте миниатюрный план Лужковского озера с крестиком и крохотной стрелкой. – Да, Пьер, именно здесь спрятаны документы императора.

– Но, господин барон! Император приказывал уничтожить в Семлеве бумаги Главной канцелярии… Выходит, и этот его приказ был обманом?

– По-видимому, Пьер, Наполеон решил разделить свои тайны между нами поровну. А теперь смотрите сюда… Документы зарыты в пятидесяти туазах [3] от этого выступа. Почва там рыхлая, болотистая… Бумаги упакованы в трех просмоленных бочонках. – С этими словами Гранье передал Куперену письмо Бонапарта и банкнот. – К слову сказать, Пьер, эти сто франков я получил от императора за пустяковую услугу: в течение часа я записывал под диктовку его мемуары… Мне удалось беспрепятственно вывезти банкнот со Святой Елены. Столь долгий путь в Европу он совершил в подошвах моих сапог.

Семлево, 15 декабря 1835 г.

Поиски трофеев Бонапарта продолжались уже два месяца, и конца им не было видно. День за днем солдаты долбили во льду все новые и новые лунки, медленно двигаясь по спирали к центру озера. Прапорщик фон Людевич, отличаясь непомерным честолюбием, надеялся все же найти сокровища и тем возродить былую славу своего рода, пользовавшегося немалым влиянием во времена всесильного Бирона.

Опытный Шванебах, назначивший Людевича руководить работами на озере, тоже исходил из корыстных побуждений. Он считал, что поручить поиски искушенному человеку – значило разделить с ним успех предприятия, на который, по мнению Шванебаха, молодой прапорщик единолично претендовать не мог.

Над семнадцатой по счету прорубью колдовал дюжий солдат…

– Ваше блахродие… – сиплым от простуды голосом позвал он Людевича к себе. – Кажись, есть, хосподин бахон… – солдат очумело тыкал железным прутом в прорубь, хотя руки его вконец окоченели от мороза.

Людевич вырвал штырь из рук солдата, сам несколько раз опустил его в прорубь…

– Данила, сатана ты этакая! Нешто, правда, что-то есть?.. Зови сюда повара! Что смотришь, болван? Повара, говорю…

Вскоре повар с красным от печного жара лицом предстал перед Людевичем.

– Никак обедать изволите, барин? – спросил он с удивлением, ибо время обеда еще не приспело.

– Дурак ты, братец! – добродушно ответил Людевич. – На-ка, держи зонд, пока руки твои горячи! Стукни, братец, раз-другой о дно да скажи, чего чуешь!

Повар немного опешил, но повиновался приказу барона. Штырь после нескольких погружений вдруг наткнулся на что-то твердое.

– Вроде бы есть, ваше благородие… Оно?! – крикнул было солдат во весь голос, но прапорщик сунул ему под нос мерзлую рукавицу.

– Тише, болван! Рашпиль неси… Живо!

Через несколько минут Людевич приладил рашпиль к длинному шесту, опустил его в прорубь и начал пилить таинственный «объект», резонно полагая, что если он металлический, то на ребрах рашпиля останутся следы металла в виде опилок.

Наконец Людевич вытащил шест из проруби, и все увидели, как под стекавшей с рашпиля водой засверкали желтые огоньки… Яркие, как крошечные осколки небесного светила. Людевич вертел рашпиль так и этак, наслаждаясь игрой холодного зимнего солнца в золотистых зернах металла.

– Ура, братцы! – вымолвил он, стоя в кругу солдат. – Вот она – частица русской святыни, милые вы мои мужички.

Восторженные солдаты принялись качать прапорщика. Людевич бессвязно благодарил их, вытирая обледенелым рукавом шинели набегавшие на глаза слезы. Ни он, ни восторженная толпа солдат не сомневались: именно тут – в двадцати саженях от берега – покоится добыча Бонапарта.

Ночью молодцеватый подпоручик остановил коня возле дома смоленского губернатора и потребовал срочного свидания с Хмельницким. Губернатор спустился по мраморной лестнице в вестибюль, где подпоручик вручил ему пакет от подполковника Шванебаха, руководившего работами на Семлевском озере. Вездесущая Мещурина стояла здесь же, подле курьера, державшего передо генералом «смирно». Прочитав донесение, Хмельницкий расстегнул ворот сорочки и положил руку на сердце.

– Ну, матушка, кажись, свершилось… – сказал он прочувствованно, а затем воскликнул: – Держись, вороные!

Едва за курьером закрылась дверь, как Хмельницкий обхватил Мещурину руками, поднял и закружил по комнате.

– А что, голубушка, не пора ли нам возвращаться в Петербург? Хватит, починовничали в провинции. Департамент, я думаю, мне как раз по плечу! Предвижу, дорогая, что сокровища Наполеоновы многими пудами исчислять придется. Верно, надо принять срочные меры к недопущению на озеро посторонних. Об этом я немедля сообщу тамошнему исправнику…

Санкт-Петербург, 2 января 1836 г,

В шесть часов пополудни флигель-адъютант доложил Николаю, что министр внутренних дел просит принять его по срочному делу…

Император заметил, что Блудов чем-то сильно взволнован, однако, прежде чем узнать о причине, побудившей министра добиваться аудиенции, Николай решил покончить с вопросом, волновавшим его последнее время:

– Дмитрий Николаевич, что в Московском университете?..

Блудов понимал: вопрос императора вызван тем, что недавно в этом храме науки был выявлен антимонархический кружок, состоявший преимущественно из детей разночинцев, – явление для России новое. Ведь до сих пор оппозиция власти исходила от дворян-аристократов.

– Ваше величество, надзор за университетом ведется неусыпно, согласно новому уставу. Число принятых в прошлом году разночинцев уменьшено. Разве что сделано исключение для тех, кто заслужил… Для таких, как известного вам Гайловского сын…

– Ты имеешь в виду агента Главного штаба?

– Да, ваше величество.

Николай привычным движением поправил концы усов.

– Хорошо, оставим это… Ты, кажется, хотел сообщить что-то?

– Новость совершенно неожиданная, ваше величество! Донесение смоленского губернатора…

Николай поморщился:

– Дмитрий Николаевич, скажу тебе откровенно: я недоволен Хмельницким. Его усердие гораздо менее моих к нему милостей. Где это видано, чтобы крепостная стена стоила двести тысяч!

– Ваше величество, грехи Хмельницкого суть следствие греховности всего нашего отечества. И все же письмо сие, смею надеяться, много расположит вас к губернатору.

Николай знал: если Блудов осмелился рекомендовать чье-то донесение, значит, оно того стоило.

– Читай! – Император повернулся лицом к окну, наблюдая за знакомой фигурой полицейского, стоявшего возле караульной будки перед дворцом.

Блудов вынул письмо из папки и начал читать: «Ваше высокопревосходительство, сведения, о коих желаю я сообщить Вам этим письмом, ниспосланы самим провидением, в чем усматриваю я лишнее проявление любви к нашему Всемилостивейшему монарху.

Известный не только в Европе романист сир Вальтер Скотт в десятом томе «Жизни Наполеона Бонапарта…» поместил приказ о сокрытии в Семлевском озере похищенной французом святыни Москвы, многих орудий и прочих ценностей первопрестольного града. Ныне по моему предложению поручено было строительного отряда прапорщику фон Людевичу прозондировать озеро… Он нашел в двадцати саженях от конца нынешнего берега груду неправильной формы…»

Жестом руки Николай остановил Блудова:

– Повтори, Дмитрий Николаевич, меру от берега…

– Двадцать саженей, ваше величество…

– Продолжай! – Было очевидно, что Николай уже составил себе какое-то мнение о донесении Хмельницкого.

– «Вероятно, сия груда имеет большое основание и в течение двадцати трех лет основательно погрузла в матером дне. Прикрепленный к багру терпуг показал неоспоримо, что означенная груда состоит из меди пушечной. Сие дает мне повод ожидать, что дальнейшие изыскания на Семлевском озере возвратят россиянам освященную драгоценность Кремля, а пушечный материал с избытком окупит неизбежные при оных работах издержки. Чтобы получить точное удостоверение, из чего состоит открытая фон Людевичем груда, достаточно устроить вокруг нее перемычку и отлить сифонами воду. Дело сие потребует расходов в двадцать пять тысяч рублей…»

Николай взял из рук Блудова донесение Хмельницкого, холодными глазами скользнул по последним строкам письма…

– Вижу, Дмитрий Николаевич, ты не на шутку увлекся этим сообщением. Признаться, не ожидал я от Хмельницкого такой прыти. Ну, а что тебе самому известно о Великоивановском кресте?

– Знаю, ваше величество, что в четырнадцатом году на колокольне был поставлен новый крест. В Стокгольме и Лондоне немало приходилось слышать упреков от французских дипломатов по поводу того, что мы не пытаемся отыскать снятый Наполеоном старый крест.

– Да, граф, весьма соблазнительную новость принес ты мне нынче. Всегда у нас так: пока француз или англичанин не надоумит, сами не додумаемся. Удобно ли будет, Дмитрий Николаевич, затевать поиски добычи без оповещения его преосвященства?

Блудов понизил голос:

– С одной стороны, ваше величество, так… Но ведь церкви немалая помощь была оказана после войны. Нынешнее же положение казны… – Блудов потупил взор, зная, как неприятен императору разговор на эту тему.

Быстрым движением пера Николай написал на донесении Хмельницкого: «Графу Толю! Назначить к изысканиям самого надежного офицера. На покрытие издержек отпустить четыре тысячи рублей. Николай».

– Быть посему, граф. Двадцать пять тысяч, что просит Хмельницкий, слишком много для почина. Да и прежние его долги еще ждут своего искупления. Передай ему, Дмитрий Николаевич, что я умею прощать старые грехи, но всегда помню их и при случае взыщу. Дай-то бог, граф, чтобы все так хорошо кончилось, как началось!

Смоленск, 21 января 1836 г.

Ровно через неделю после описанного выше разговора Блудова с императором к Хмельницкому с представлением явился следовавший проездом из Петербурга в Семлево инженер Четвериков, назначенный по повелению самого Николая к дальнейшим розыскам сокровищ Наполеона.

Смоленский губернатор приласкал гостя, намекнув, между прочим, подполковнику на генеральские эполеты как награду за содействие в важном деле, ибо уже не сомневался в благосклонности к себе судьбы. В то же время губернатор почувствовал, что крепкая рука из столицы дает ему понять, что отныне судьба добычи Бонапарта будет решаться не в Смоленске, а в канцелярии его величества. Посему Хмельницкий приказал вяземскому исправнику следить за Четвериковым каждодневно…

Тем временем в Смоленске произошла встреча, предопределившая исход дальнейших событий.

После заутрени из Успенского собора повалил народ… Юродивый появился на паперти одним из последних. Был он без шапки, рыжеватые волосы спадали ему на плечи, местами слиплись в грязные пряди. Перед ним уже образовался живой коридор из немощных стариков и старух, прокаженных всех возрастов. Они лобызали юродивому руки, падали перед ним ниц, норовя коснуться губами полы его холщового халата; иные припадали к его стопам, но юродивый шагал без остановки, ударяя голыми щиколотками по красным от мороза лбам богомольцев. Сидя в экипаже, Куперен сопровождал юродивого до Днепровских ворот городской крепостной стены. Тут полковник и нагнал его, когда тот вошел в крепостную башню. Внутри башни было сумеречно и пусто.

– Мир тебе, божий человек! – Сдавленное толстыми каменными стенами эхо глухо повторило слова Куперена. – Мне отмщение, и аз воздам. – Француз произнес известное присловье юродивого, которое тот употреблял всякий раз, когда поминал Хмельницкого.

Маркевич – так звали юродивого в миру – остановился и обернулся на голос. Он молчал, но в глазах его Куперен прочитал недоумение и любопытство.

– Ты кто? – Теперь в них мелькнул огонек тревоги.

– Не волнуйтесь, Филипп Степанович, я тот, в ком найдете вы себе верного друга против злейшего вашего врага.

– Врага? – Юродивый насторожился сильнее прежнего. – У меня нет врагов! Мои враги – враги Господина моего. – Лицо его исказила недобрая усмешка. – Видишь свет? – Он показал рукой на пространство за башней. Куперен не увидел там ничего, кроме снежного поля, перерезанного санной колеей. Маркевич сделал шаг вперед… – То божья десница. Ступай за мной! Всяк, идущий мне вослед, примет причастие Отца моего.

Придурь Маркевича начала раздражать полковника:

– Позвольте сказать вам, Филипп Степанович, что я прибыл сюда не за тем… то есть в иное время, но не сейчас… С минуты на минуту здесь могут появиться посторонние. Я хотел бы предупредить вас о намерениях губернатора Хмельницкого – они могут ввести в искушение многих.

Юродивый остановился, сжал в руках висевшее на груди – распятие и беззвучно зашептал что-то синеватыми губами.

– Господин Маркевич, едемте ко мне в нумер! Извозчик ждет…

В мрачной комнатенке захудалой гостиницы Куперен угостил Маркевича чаем. Обхватив чашку руками, юродивый сосредоточенно наблюдал, как чаинки медленно оседают на дно…

– Видите ли, господин Маркевич, я тут не случайно. Правда, всего на одну ночь – проездом. Иначе бы не сидел в этих убогих нумерах. А ведь я знавал когда-то вашего батюшку! Мельком, но приходилось встречаться с ним в Семлеве… Крепкий был человек, как все сельские священники в России.

Юродивый поставил блюдце с чаем на ладонь правой руки и стал дуть на него…

– Беда будет! – вдруг сказал Маркевич таким голосом, что полковник вздрогнул от неожиданности. И все же он почувствовал по тону юродивого, что тот приглашает его к разговору.

– Именно, Филипп Степанович! И я думаю так же. Ведомо ли вам, что Хмельницкий затеял нынче в Семлеве розыски Бонапартовых сокровищ?

– Сие господу не противно, – с деланным безразличием ответил Маркевич.

– Ну уж нет! – заиростестовал Куперен. – А знаете ли вы, сударь, что Хмельницкий собирается поднять со дна озера крест, стоявший некогда на колокольне Ивана Великого?

Юродивый поднял глаза на собеседника:

– Тебе что за корысть в его грехах? – Лицо Маркевича напряглось, нос его заострился. – Сей крест – кара нам! – Он вперил в Куперена проницательный и одновременно безумный взгляд. – Грех огромный лежит на тех, кто впустил ворога в святой град!

– Вижу, Филипп Степанович, стесняетесь вы говорить со мной откровенно, а зря. Буду краток, потому что не имею времени и далее ходить вокруг да около. Ваши мысли о греховности тех, кто пустил французов в Москву, мне понятны, но все же вернемся к нашему предмету… Хмельницкий ищет в болоте то, чего там никогда не было!

Маркевич запустил пятерню в бороду и поджал губы.

«Ага, проняло-таки!» – подумал Куперен и продолжал:

– Считайте, Филипп Степанович, залогом правды мою откровенность. Случай помог мне узнать, за что вы невзлюбили Хмельницкого… Плотоугодие и женолюбие не самые страшные грехи губернатора. Гораздо важнее его потворствование расколу, чему вы как истый верующий сопротивлялись всеми возможными средствами. Ведь Хмельницкий не единожды сажал вас за публичное охаивание его в кутузку. Поверьте, наконец, я также хочу доставить губернатору неприятности. Не будем выяснять причины того. Креста в болоте нет, а посему Хмельницкий тратит впустую казенные деньги. Вы знаете его характер: он не отступит. Вот случай, Филипп Степанович, оправдаться вашему пророчеству: «Мне отмщение, и аз воздам».

Видя, что юродивый по-прежнему не доверяет ему, Куперен прибегнул к последнему средству:

– Ну, хорошо! В таком случае извольте… – И полковник на глазах у Маркевича распорол подкладку своего сюртука. – Письмо это стоило когда-то миллион… К сожалению, в свое время оно не попало по назначению. Прочтите! Вы – последний, кому выпала такая честь.

Тонкими восковыми пальцами юродивый взял из рук полковника листок пожелтевший бумаги с остатками бечевы и следами осыпавшейся от времени печати. Он склонился над слабым огнем дешевой свечи… Прочитав письмо до конца, Маркевич долго изучал крупную размашистую подпись. Потом выжидательно посмотрел на Куперена.

– Да, сударь, это рука Бонапарта! Будем считать, что я прибыл к вам с того света.

– Отчего не сам? – спросил юродивый после затяжного молчания.

– К тому есть причины, Филипп Степанович. Мое положение…

– Ты француз, – скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал юродивый.

– Какая вам разница, сударь! Важно другое: намерения наши относительно губернатора совпадают.

– Ну как не по плечу?

На висках у полковника вздулись синие жилки.

– Не узнаю вас, Филипп Степанович! Тот ли передо мной человек, что пророчествовал Хмельницкому судный день? Вот вам случай доказать торжество справедливости. Насколько мне известно, преподобный Серафим в бытность свою епископом Смоленским общался с вашим батюшкой… Да и про вас он много наслышан. Уж кому, как не ему, открыть царю глаза на истинную судьбу креста! Епархиальному начальству в Москве легко найти в архивах документы, подтверждающие правильность изложенных в письме сведений…

Куперен взял из рук юродивого письмо Наполеона и поднес его к пламени свечи… Минуту спустя от листка остался лишь серый пепел.

Не без внутреннего трепета Маркевич последовал совету полковника и написал письмо петербургскому митрополиту Серафиму. С надежной оказией оно было препровождено в столицу.

Семлево, 30 января 1836 г.

Ранним утром, едва белый дым морозного тумана растаял над озером, поиски трофеев Бонапарта были возобновлены. Около десяти часов со дна одного из кессонов, который был сооружен как раз в том месте, где прапорщик Людевич обнаружил «пушечную медь», раздался истошный крик:

– Нашел! Ей-богу, нашел! – Сидевший на дне ямы солдат захлебывался от радости. Он изо всех сил тащил из буро-зеленой болотной жижи какой-то предмет, похожий на сплавленный кусок серебра. Через минуту все, кто был в это время на льду, сгрудились вокруг кессона.

– Господин подполковник… я же сам… я знал… – задыхающимся от счастья голосом говорил Четверикову фон Людевич. – Р-рр-раступись! – зычно крикнул прапорщик и раскинул руки в стороны, ограждая Четверикова от наседавшей толпы. – Осторожно, Крутобоков… Ты, болван, в ведро его клади… – беззлобно командовал прапорщик, чувствуя, что сегодня власть в его руках.

Четвериков присел на корточки перед поднятым со дна ямы ведром. Руками в белых перчатках он вынул из ведра находку… Радость, охватившая всех, была так велика, что ни у кого не было сомнения: в руках у столичного инженера находится и испускает серебристые лучи драгоценный слиток.

Внимательно изучив предмет, Четвериков повернулся к прапорщику и отчетливо сказал:

– Сей камень, сударь, не из рода серебряных!

Между тем сидевший на дне кессона солдат продолжал кричать:

– Братухи, еще нашел! Тама их полно… Тягайте! – Он дергал за обледенелую веревку, привязанную к ведру, в котором лежала целая куча таких же камней.

Не доверяя подполковнику, Людевич прыгнул в яму… Грубо оттолкнув стоявшего в ней солдата, прапорщик выхватил у него из рук саперную лопату… Натыкаясь на твердые предметы, Людевич вытаскивал на свет одинаковые серые булыжники. Он бормотал, как помешанный: «…четвертый… пятый… десятый…»

Вскоре у ног Четверикова образовалась внушительная груда камней. На одном из них подполковник увидел желтоватый кружок… Инженер поднял его и поднес к близоруким глазам. На губах его появилась язвительная ухмылка. Положив находку в карман шинели, он спросил усталым голосом:

– Что в прочих лунках, ротмистр?

Лицо командира саперной роты, приданной Четверикову специально для работ на озере, было похоже на голову мороженого окуня. Его выкатившиеся из орбит глаза остекленели от страха:

– Ни-ч-чего нет, ваше высокоблагородие…

Подняв ворот шинели, Четвериков пошел к стоявшим неподалеку саням. Бросив на сиденье охапку соломы, он сел в них, укрыв ноги овечьим тулупом. Застоявшиеся на морозе кони нетерпеливо перебирали ногами и трясли мордами.

– В Вязьму! – коротко бросил подполковник. Кучер свистнул, и гнедой жеребец резво взял с места.

Смоленск, 2 февраля 1836 г.

Четвериков задержался в Вязьме ровно столько времени, чтобы прийти в себя от бестолково проведенных в Семлеве дней. Вскоре он отбыл в Петербург, имея при себе особое мнение о смоленских кладоискателях, а заодно и об отвратительном шоссе, которое строилось уже не первый год без особого успеха. Он пренебрег визитом к Хмельницкому, уведомив его письменно об окончании работ на озере.

Получив это известие, Хмельницкий слег. Дом его словно вымер. На столике, рядом с постелью губернатора, лежал злополучный том Вальтера Скотта, а поверх – письмо Четверикова. Хмельницкий выучил его наизусть, но все еще не мог поверить в горькую правду.

Четвериков писал: «Прошу прощения у Вашего превосходительства за то, что до сих пор не извещал о проводимых мною на озере взысканиях. Виной тому – не злая воля, а надежда на отыскание сокровищ Бонапарта. Нынешние мои опыты теперь полагаю законченными, ибо в озере ничего не найдено, кроме нескольких камней, обычных для этих мест. Не будучи посвящен в тайны Бонапарта, считаю, что Вы лучше моего знаете, откуда почерпнул Вальтер Скотт приведенный в его сочинении приказ и какого доверия он заслуживает. Со своей стороны могу твердо сказать, что если бы таковой приказ действительно был, то проведенные мной на озере исследования его непременно подтвердили бы. Препровождаю Вам также найденную мною среди камней пуговицу с генеральского мундира французской армии. Она служит подтверждением, что неприятель действительно был на озере, но это вовсе не означает, что он потопил здесь свою добычу».

Совсем некстати в этот же день с визитом к губернатору пожаловал подполковник Шванебах, наконец-то оправившийся от пьяного загула.

– Ну? – только и сказал Хмельницкий, безразлично глядя на подполковника.

– Ваше превосходительство, ежели вы хотите узнать от меня подробности…

– Дурак! – крикнул губернатор. – Ославил на всю губернию… что на губернию – на весь мир! Мне бы давно следовало знать, кому я доверился в столь важном деле…

– Клянусь честью, ваше превосходительство, на рашпиле были железные опилки… Что до мнения, будто они «пушечные», то вы сами ясно указывали, что добыча Бонапарта находится на озере. А посему…

– Хватит, сударь! Если я и утверждал оное, то это вовсе не означает, что всякие камни надо было принимать за сокровища. Я и теперь продолжаю верить, что они лежат на дне Семлевского озера, – произнося эти слова, Хмельницкий кривил душой. Не сомневаясь в том, что французы все же потопили добычу Наполеона, губернатор уже решил для себя, что английский романист ошибся в названии озера, неправильно переведя с русского на английский надпись на карте.

Как только Шванебах откланялся, Хмельницкий послал письмо вяземскому исправнику, обязав его узнать у становых приставов Смоленской губернии, нет ли на подведомственных им территориях местечек со сходными или созвучными Семлеву названиями.

Петергоф, 12 мая 1836 г.

На сей раз Николай принял Блудова в Китайском кабинете, где они вместе позавтракали. Император был в благодушном настроении:

– Вижу, Дмитрий Николаевич, тебе тоже нравится эта комната? Право, пребывание в ней подобно чудному сну. Кстати, о снах… Сегодня мне приснилось, будто я запросто посетил какой-то петербургский салон, где всерьез обсуждался прожект о вольности мужикам. Возможно ли такое наяву? И какими способами авторы подобных прожектов собираются удержать в повиновении десятки миллионов крестьян? Не дай-то господь дожить мне до этих пор!

Известный своей хитростью, Блудов решил подыграть императору:

– Ваше величество, недавно я самолично слышал от одного мещанина из провинции, что конституция – это-де жена цесаревича, еще не обращенная в православие[4].

В глазах императора появились искорки смеха.

– Право, Дмитрий Николаевич, по этому случаю стоит поискать невесту с таким именем. – Он вытер набежавшую от смеха слезу. – А мы судим о воле…

Блудов посчитал, что самое время сказать о Хмельницком:

– Ваше величество, у меня не совсем приятная новость…

– Что еще за новость? И что может быть неприятнее твоей «конституции»?

– В Петербург вернулся инженер, искавший под Вязьмой трофеи Бонапарта.

– И что же?

– Он утверждает, что поиски их были предприняты без должного основания.

– Что сие означает, граф? – Николай поджал губы.

– К сожалению, ваше величество, за медные пушки были приняты камни, содержавшие в себе кристаллы серного колчедана. Зондирование дна озера в иных местах также ничего не показало. Между тем Вальтер Скотт…

– Ах, оставь его в покое, Дмитрий Николаевич! Я не верю англичанам ни на грош. Позор! Мы ищем в каком-то болоте сокровища, а они тем временем готовят нам смирительную рубашку на Востоке… Помнится, граф, ты очень усердно рекомендовал мне эту затею Хмельницкого? И что теперь? По мне, пусть лучше губернаторы вовсе ничего не делают!

Блудов понял, что поддерживать Хмельницкого далее не имеет смысла.

– Ваше величество, почитаю своим долгом показать вам полученную мною записку от Серафима. В ней – интереснейшие данные о Великоивановском кресте.

Николай пробежал глазами записку митрополита. Лица его приняло разгневанное выражение.

– Отчего, граф, это стало известно только нынче? – Он потряс в воздухе листком бумаги.

– Война, ваше величество… Полагаю все-таки, что более повинны в том Синод и московские митрополиты. Августин знал историю исчезновения креста, но внезапная смерть… Следующий за ним епископ Серафим слишком мало занимал московскую кафедру, Филарет тоже не был осведомлен…

– Допускаю, Дмитрий Николаевич, что так оно и было, но документы?..

– Они есть, ваше величество. По моему приказу в архиве Московской духовной консистории найдено все, что касается колокольни Ивана Великого. Серафим прав…

Николай еще раз заглянул в записку.

– Однако, граф, не возьму в толк, откуда Серафим узнал истину ранее тебя? Ты прежде сказывал, что он нимало не догадывался о судьбе креста.

Блудов развел руками:

– Странное дело, ваше величество. Сия новость пришла к нему от одного юродивого из Смоленска. Известно лишь, что этим человеком двигала сильнейшая ненависть к Хмельницкому.

Николай заметно устал.

– А что, граф, много успел израсходовать подполковник на свои изыскания в Семлеве?

– Четыре тысячи, как вы изволили приказать.

– В таком случае будем считать, что мы дешево отделались. Правда о кресте стоит того! А ты, Дмитрий Николаевич, напомни мне при случае о Хмельницком. Вряд ли он на сем успокоится. На Смоленщине и без оного болота хватит мест, где с подобным же успехом можно искать Бонапартову добычу.