Текст книги "Я уничтожил Америку 4. Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

За пару секунд до того, как автомобиль врезался в двери коттеджа, распахнулось окно первого этажа и там показался усатый мужчина с пистолетом в руках. Дверь машины открылась, но мальчишка-кедди не успел выпрыгнуть – ударили три выстрела и «Бьюик» влетел в дом.

Через мгновение раздался мощный взрыв. Земля содрогнулась и меня швырнуло на землю. Сверху полетели обломки шифера, осколки кирпичей. Я закрыл руками голову, чтобы не огрело чем-нибудь потяжелее…

В ушах несколько секунд стоял оглушительный звон. Потом его начали пробивать другие звуки: треск огня, гулкое эхо обрушения, где-то вдалеке – истеричные крики. Тяжёлый, сладковато-горький запах горелого бензина, пластика и… чего-то ещё, подгоревшего мяса, ударил в ноздри.

Я поднял голову. Там, где минуту назад стоял аккуратный коттедж с колоннами, теперь зияла чёрная дыра. Стена была выворочена, из пролома валил густой, едкий дым. Огонь пожирал остатки здания. На лужайке, среди обломков штукатурки и искорёженного металла, лежало что-то бесформенное, тёмное. Почерневшая рука, в рукаве дорогого кроя. Я отвел взгляд.

Мысли работали с леденящей, кристальной ясностью. Инстинкт кричал: бежать. Сейчас. Пока не опомнилась охрана, пока не примчались первые пожарные. Но ноги будто вросли в землю. Бежать означало навлечь на себя первый и главный удар. И неважно, был я причастен или нет. Я был тут. Я уехал на этой машине. Я – идеальный козёл отпущения.

С другой стороны… Если они все там? Если костяк…

Прозвучал щелчок предохранителя. Из-за угла дома выскочили двое охранников с карабинами. Их лица были масками ужаса и ярости. Стволы нацелились на меня.

– Руки! На землю! Сейчас же! – голос одного сорвался на визг.

Я медленно поднял руки. В голове пронеслось: «Пастухи… детали…». Ирония ситуации была чудовищной. Я стал той самой деталью, которую сейчас выбросят на свалку истории, не моргнув глазом.

– Не стреляйте! – крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал громко, но без паники. – Я не делал этого! Это был мальчик! Кедди!

– Заткнись! На землю!

Я опустился на колени, потом лег лицом в траву, пахнущую кровью и гарью. Ботинок придавил мне шею. Кто-то грубо схватил руки, заломил за спину, холодный металл браслетов впился в запястья.

Глава 22

Допрашивали меня долго и со знанием дела. Подключались разнообразные специалисты, психологи и психотерапевты. Однако, ничего толком выяснить не смогли.

Да для меня самого было сюрпризом то, что случилось. Я не мог и подумать, что машина будет заминирована! Раз уж Генри Киссинджер пошел на такое, то ему искренне было жаль своих денег. Как оказалось, в сумке были «куклы», то есть резаная бумага с наложенными сверху купюрами. Да и купюры тоже были фальшивыми. Киссинджер и на достоверности решил сэкономить.

В общей сложности меня не выпускали с острова неделю. Допрашивали, допрашивали, допрашивали. Но мне всё-таки удалось убедить, что я сам стал жертвой обстоятельств. И что бомба могла быть у подбежавшего мальчишки-кедди…

Да-а-а, жаль пацана, конечно. Ведь так всё решил и так провернул… Могучий парень!

Эх, молодость! Безумная пора – время самопожертвования. Кажется, что жизнь никогда не закончится, а она вот имеет свойство обрываться. Притом очень резко. И порой без объяснимых причин.

Этот мальчишка, который в очередной раз отвёл от меня объятия Безносой, без раздумий пожертвовал собой. Я был очень впечатлен этим поступком. Даже скупая слеза навернулась, когда пришел на его могилу. Его звали Роберт Полсон.

Встретился с его матерью, миссис Полсон – ещё не старая женщина из-за смерти сына выглядела глубокой старухой, так подкосила её очередная потеря. В их семье кончились мужчины.

Осталась только пятилетняя дочь и никаких средств к существованию. Я сдавленным голосом произнёс слова соболезнования, сказал, что её сын на самом деле герой и что он спас мне жизнь. И пусть она не верит тому, что болтают про него специальные агенты. Мальчишка – герой и этим всё сказано!

В память о нём я не оставлю её саму и её дочь без будущего. Она не будет ни в чем нуждаться…

Женщина расплакалась на моей груди, а я стоял, гладил её по волосам и ждал окончания проявлений чувств. Пятилетняя девчушка тоже рыдала, обхватив ногу матери. В общем, уровень влажности на отдельно взятой жилплощади превысил норму в разы.

В небольшом домике было чисто прибрано, на плите что-то варилось. В целом домик небольшой, но аккуратный. Простоватая обстановка внутри словно говорила, что тут живут хоть и бедные, но честные люди. И ради вот таких вот честных людей Боб пожертвовал собой. Конечно же такое не оставлю без внимания!

Я терпеть не могу женские слёзы, но это проявление чувств вытерпел. Всё-таки я обязан мальчишке…

Да что я-то? Весь мир стал ему обязан! Уничтожить одним махом клубок ядовитых скорпионов! Разве это не геройство? Причём к ним вернулось то, чего они желали мне. Не зря же там мелькнула усатая рожа наглого агента, который напал на гетто со своим товарищем. Без его ручонок тут совершенно точно не обошлось.

По всей видимости, эти упыри захотели, чтобы я отъехал подальше, а потом превратился в барбекю. Насладиться видом машины, догорающей в лучах заходящего солнца. Ведь что для таких вурдалаков было лучше, чем вид трупа врага?

Вот я, например, вовсе не наслаждался видом их разлетевшихся конечностей. Наоборот, когда меня уводили, то едва не сблеванул от едкого дыма с нотками горелого мяса.

Однако, вскоре я оказался на свободе и теперь пришло время для нанесения финального удара. Небольшие корректировки, дискуссии, разговоры и

Те, кто остался в живых из Бильдерберского клуба, не могли так влиять на человеческое сообщество, как делали это прежде. Скорее, их начала занимать освободившаяся сфера влияния. Ведь с уходом отдельных личностей освободились финансовые ниши, которые можно было прикарманить себе.

И вот тринадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят первого года президент Никсон заперся в Кэмп-Дэвиде с пятнадцатью своими советниками. Среди них вертелись Шульц, Конналли, заместитель министра Волкер и сам глава Федрезерва Артур Бёрнс.

Конналли со Шульцем давили – нужно рвать с золотом и печатать доллары, печатать без остановки. Бёрнс ворчал, предлагал поднять цену на золото, но под нажимом Никсона сдался. Президенту нужно было его имя, его репутация в глазах толпы. А Волкер тогда ещё наивно полагал, что всё это – лишь временная мера, что можно будет вернуться к старым договорённостям, слегка их подкрутив.

План Конналли был прост, как удар топором: заморозить цены и зарплаты на девяносто дней, ввести десятипроцентную пошлину на любой импорт, урезать помощь другим странам, да так, чтобы все заткнулись. И главное – выйти из Бреттон-Вудской системы, но подать это не как бегство, а как взятие великой Америкой финансовую ситуацию под свой контроль.

И уже через два дня, пятнадцатого августа, Никсон вышел к телекамерам и объявил о новом курсе. Говорил про борьбу с инфляцией, безработицей, про светлое будущее. А по сути – похоронил одну систему, чтобы дать жизнь другой. Системе, где бумага стала дороже золота, а доверие стала разменной монетой. И все эти умники в дорогих костюмах, собравшиеся тогда в Кэмп-Дэвиде, даже не подозревали, какие демонов они выпускают на волю. Демонов, которых в итоге пришлось бы хоронить таким парням, как Роберт Полсон.

Как только объявили об отказе доллара от привязки к золоту и о том, что Америка вовсе не собирается менять свои фантики на драгоценный металл, я дал команду начинать Великую революцию. Сотни телеграмм полетели в разные концы света.

В этот день «Фракция Красной Армии» захватила Бундестаг, взяла под арест Вилли Брандта и Густава Хайнемана. Временным исполняющим обязанности президента стал Гийом Гюнтер. После его речи по телевидению вышедшие на улицы студенты и рабочие неожиданно из буйной толпы превратились в организованные органы самопорядка.

Полицейские в ФРГ сложили оружие и отказались выступать против своего народа. Генералы армии, которые были не согласны с перестановкой сил, тоже оказались под арестом. Немецкие силовые структуры не стали препятствовать своему народу строить своё будущее.

Итальянские «красные бригады» тоже захватили правительство, типографии, телеграфы, телевидение. Дисциплина поддерживалась среди огромной вышедшей толпы почти что военная. Провокаторов тут же отсекали, отводили в сторону и успокаивали. Не обошлось без мафии, но против тех выступили полицейские, тоже принявшие сторону демонстрантов. Лидер коммунистической партии Италии Энрико Берлингер выступил по телевидению с речью, в которой обрисовал происходящее в мире, а также в частности в Италии.

Во Франции Французскую Коммунистическую Партию возглавил Жорж Марше. Отстранённый от власти Жорж Помпиду даже не пытался сопротивляться, когда в его кабинет вошли вооружённые люди. Был бы жив де Голль, то этот железный старик мог бы доставить неприятностей с армией, но вот у генералов оказалась тонка кишка дать соответствующие указания. То же самое произошло и с жандармерией. Люди в погонах просто смотрели, как мимо них проходят демонстранты, несущие красные флаги. Жандармы не стреляли. Они просто смотрели. Некоторые – со слезами на глазах, другие – с каменными лицами. Но не стреляли.

А дальше – понеслось, как пожар по сухой степи. В Канаде поднялись украинские общины – не для сепаратизма, а с требованием справедливости. Конечно, их пытались подавить, но куда там! Люди дрались как черти, ведь им обещали новую Украину на месте Канады. Как удалось англичанам построить новую Англию на землях индейцев… Правда, времена сейчас уже другие, но вот для отвлечения и рассеивания внимания эти восстания очень пригодились.

В Японии студенческие протесты, которые власти годами подавляли полицейскими дубинками, вдруг обрели железную организацию и конкретные цели: национализацию ключевых отраслей, разрыв кабальных договоров со Штатами.

В Латинской Америке хунты, которых Вашингтон кормил и лелеял, одна за другой стали трещать по швам. Не от партизанских атак, а от того, что их собственные генералы, видя, как рушатся старые скрепы, вдруг вспомнили, что они, чёрт побери, тоже латиноамериканцы. И они тоже любят свою родину больше, чем какие-то зелёные фантики!

Но самый сладкий момент настал тут. В Штатах. Когда по всем каналам, которые ещё не успели захватить, пошла трансляция не каких-то марксистских прокламаций, а… сухих цифр. Списков офшорных счетов, имён, сумм. Документов, доказывающих, как Ротшильды, Рокфеллеры и иные банкиры годами готовили этот «Никсон-шок» не для спасения экономики, а для личного обогащения. Как они скупали золото, играли на будущей девальвации. Как они, по сути, обокрали свой же народ. И всё это – с пометками, подписями, номерами счетов. Ту самую папку, которую я вынес из того ада на острове, пустили в дело.

И тогда на улицы вышли не только хиппи и не только «Чёрные пантеры» – на улицы вышли обычные американцы. Рабочие с заводов, клерки, домохозяйки, фермеры. Они шли не под красными флагами. Они шли под флагами США, но перевёрнутыми – сигналом бедствия. И скандировали:«Верните наши деньги!».

Это и была Великая революция. По телеканалам транслировались программы, подготовленные Хершем Сеймуром и его знакомыми телевизионщиками. Они били по умам холодным, расчётливым разоблачением самой гнилой сути системы. Революция ударила не по народу, а по банкирам. Она показала всем, что король-то голый. Вернее, что его роскошные одежды сшиты из фальшивых банкнот, тех самых «кукол», которые Киссинджер хотел использовать.

Уолл-стрит лихорадило так, что редкий день обходился без выпрыгнувшего из окна работника в белом воротничке. Президент Никсон сам подал в отставку, не дожидаясь, пока ему вынесут импичмент или пока он «нечаянно» не споткнётся на собственной лестнице, свернув шею.

Ха! Почти как тот король, который основал Банк Англии, Вильгельм III, принц Оранский. Тот умер, упав с лошади, а вот Ричард Никсон мог умереть, поскользнувшись на банановой кожуре на своей лестнице. Однако, он не стал этого дожидаться, а тихо слинял.

На арену вышел Эдвард Кеннеди. Тот самый Эд, которому я обещал президентское кресло в обмен на сдвиг в отношениях с СССР. И я выполнил своё обещание. Эдвард уже успел отметиться в войне за независимость Бангладеш с хорошей стороны, так что его восприятие, как миротворца благоприятно повлияло на принятие американским народом.

Конечно, были массовые волнения. Банкиры не хотели просто так уступать свои наворованные активы. Наёмные войска в лице частных военных кампаний не давали подступиться к забаррикадированным в своих замках. Были жертвы… Конечно, были. Когда рубят лес всегда летят щепки. И не только щепки.

Помню, как на третий день, когда сенат под дулами винтовок морпехов (тех немногих, что остались верны присяге, а не долларовым счетам) голосовал за чрезвычайные полномочия Кеннеди, по радио передали о стычке под Гринвичем. Там, в одном из неприметных особняков, засели парни из «Академии» – частной военной конторы, которую на полную катушку финансировал один очень известный банкирский дом.

Они отстреливались, как черти. Два броневика с национальными гвардейцами подожгли. Пока не подвезли огнемёты. Говорят, крики оттуда были слышны, даже когда пламя уже вовсю лизало каменные стены. Жутковатая музыка для нового мира. Но что поделать – старый мир уползал в небытие, яростно цепляясь за каждую пядь.

Но самое интересное началось потом… Эд Кеннеди, оказавшись в Овальном кабинете не по милости спонсоров, а по воле… ну, скажем так, обстоятельств, повёл себя не как марионетка. Он и правда поверил, что может всё изменить. Или сделал вид. Неважно. Первым делом он накрыл медным тазом одну частную лавочку – Федеральную резервную систему. Объявил её активы, золотые слитки в Форт-Ноксе (те, что ещё не успели растащить по сейфам Цюриха и Лондона), достоянием нации.

Удачно пережил два покушения, а потом, глядя в камеру своими пронзительными голубыми глазами, сообщил своему народу, что предложил СССР, Китаю и Западной Европе сесть за один стол переговоров. Нет, вовсе не для разделения сфер влияния. Для того чтобы придумать новые правила. Правила без золотого тельца на пьедестале.

И знаете, что было самым смешным? Рейган. Его, как и всю калифорнийскую неоконсервативную братию, подмяли под первую же чистку. Не арестовали – просто лишили микрофонов и денег. Я видел его последнее интервью в каком-то провинциальном эфире. Он говорил что-то о «коммунистической заразе», но взгляд у него был пустой, потерянный. Как у человека, который проснулся и обнаружил, что его костюм, роль и весь спектакль – уже не нужны. Зрители разошлись. Театр закрылся.

А в это время по другую сторону океана… В Британии коммунисты, которых все считали ручными, вдруг вышли из-под контроля. Под давлением народа они провели национализацию Банка Англии и всех ключевых шахт, сталелитейных и доков – всё, что было продано с молотка после войны.

Королева, говорят, ничего не сказала. Просто удалилась в Виндзор, словно почуяла, что время монархов, которые царствуют, но не правят, подходит к концу.

В Японии студенты обнаружили, что за ними идут не только профессора-идеалисты, но и профсоюзы крупнейших дзайбацу. И шуруют с требованиями, написанными не на плакатах, а на официальных бланках. Требованиями о передаче контрольных пакетов акций в руки трудовых коллективов. «Самсунг» и «Мицубиси» пали под натиском народа. Они начали тихо перетекать в другие руки под аккомпанемент сухих юридических заключений и притихших телефонов в кабинетах главных акционеров. Телефонов, по которым больше не звонили из Уолл-стрит.

Да, это была немного не та революция, о которой писали Маркс или Ленин. Не было штурма Зимних дворцов. Была тихая, методичная работа тысяч людей по всему миру – инженеров, железнодорожников, телефонисток, докеров. Людей, которые вдруг осознали простую вещь: мир держится на их труде, а не на котировках биржи. И что, если они остановятся, и скажут «нет капитализму» – остановится всё.

Постепенно весь мир разворачивался в сторону коммунистических взглядов. Трудно, тяжело, с великим напряжением, но разворачивался. В сторону, где будет провозглашен девиз «Свобода. Справедливость. Жизнь».

Я смотрел на это всё из своего нового, скромного кабинета в Нью-Йорке. Обычная комната с хорошим сейфом и прямой связью. Иногда я вспоминал лицо Киссинджера в клубах дыма и мальчишку-кедди, Роберта Полсона. Его жертва не прошла даром. Он подорвал не просто машину. Он подорвал миф о Великой Америке. А я только направил образовавшуюся трещину в нужном направлении, чтобы рухнула вся стена.

Теперь будет новый мир. Не идеальный, о нет. Со своими проблемами, подлецами и героями. Но мир, где цена человека будет определяться не количеством фальшивых долларов на его счету, а чем-то иным. Чем именно – это уже им решать. Моя работа почти закончена. Самое трудное было сделано, теперь нужно только строить новый мир на осколках старого.

Вот только иногда, по ночам, мне кажется, что я слышу тот самый звук – негромкий щелчок, а потом тихий, нарастающий рокот обрушивающейся финансовой пирамиды. И в этом рокоте мне чудится смех Роберта Полсона.

– Ну что же, пришло время выпить немного чая, – послышался за спиной голос Светланы. – Мистер Вилсон, не желаете ли отпить чашку-другую?

– Мы снова на «вы»? – усмехнулся я в ответ. – Можно уже и без официоза.

– После того, что ты провернул и что сделал… Ну, как-то язык сам собой хочет сказать «вы», – улыбнулась она, подходя ближе и ставя поднос с двумя чашками на стол.

– А что я такого сделал? – поднял я бровь. – Всего лишь оказался в нужном месте и в нужное время. Делов-то.

– Ну да, делов-то. Всего лишь поставил мир на уши, а теперь его трясёт и лихорадит во всю.

– Что же, без тряски роды не проходят, – вздохнул я. – А новый мир уже рождается. Такой мир, в котором будет хорошо не только кучке лжецов, воров и убийц, а такой, в котором от каждого будет браться по способностям, а даваться по потребностям.

– Думаешь, что такой мир будет хорошим? – Светлана задумчиво посмотрела в окно.

– Да лет через десять-двадцать увидим, – усмехнулся я в ответ. – Сама видишь, что когда скоропостижно скончалась верхушка преступной группировки, грабящей мир, стало жить немножечко легче. А что будет дальше?

Глава 23

Десять лет понадобилось нам с Эдвардом Кеннеди, чтобы навести более-менее относительный порядок. Мы пережили около тридцати покушений, причём не все обошлись без повреждений. Увы, Эдварду пришлось распрощаться с кистью левой руки, когда сработало взрывное устройство, заложенное в стоящую рядом машину.

Однако, это не испугало «Стального Эда», как окрестили его американцы. После выписки из больницы он с утроенной энергией принялся перекраивать устоявшийся порядок. Продолжил дело своих убитых братьев.

Эти десять лет стали годами «Великого Перелома». То, что мы называли реформами, было мирной революцией, плавной, но необратимой, как течение могучей реки, меняющей русло. Сенат, где ещё недавно заседали лоббисты от сталелитейных корпораций и Уолл-стрит, теперь был ареной жарких споров о нормативах для только что созданных рабочих советов на заводах «Дженерал Моторс».

Мы проводили национализацию шаг за шагом, сектор за сектором, выкупая акции у акционеров по справедливой, установленной государством цене. Сопротивление капитала было ожесточённым, но уже не вооружённым. Воровской капитал, как вода, искал щели, чтобы утечь. Многие утекли. Мы не препятствовали. Нам были нужны не деньги убегающих, а их заводы, их земля, их железные дороги.

Именно в это время проявился истинный, стальной характер Эда. Он провёл через Конгресс «Акт о народном образовании», который увеличивал финансирование школ, и также ломал их элитарную структуру. Теперь дети рабочих и фермеров из Айовы учились по тем же программам, что и отпрыски бостонских браминов. Университеты, эти цитадели старого порядка, открыли свои двери и библиотеки для всех, кто мог и хотел учиться. Эдвард, с его пустым левым рукавом, закатанным ниже локтя, стал живым символом этой новой, суровой справедливости. Его имя было на устах у каждого – одни произносили его с благоговением, другие – с ненавистью, стиснув зубы.

А я занимался другим. Пока Эдвард перестраивал страну, я работал с людьми. Объездил всю страну, от забастовочных пикетов в Питтсбурге до обнищавших хлопковых плантаций Алабамы. Наша сила была в пробуждении сознания. Мы создавали сеть народных комитетов – на фабриках, в доках, в университетских городках. Они были глазами, ушами и руками революции, её живой тканью, которая постепенно замещала собой отмирающую плоть старого государства.

Однажды поздно вечером, когда мы с Эдом в его кабинете подводили итоги очередной бурной сессии, он вдруг отложил папку с документами и посмотрел на меня усталыми, но острыми глазами.

– Знаешь, Пол, что самое сложное? – спросил он, глядя на огни ночного Вашингтона за окном. – Не только сломать старое. А ещё построить новое так, чтобы оно не стало зеркальным отражением старого. Чтобы власть народа не превратилась в тиранию большинства. Чтобы справедливость не стала унылой уравниловкой. Мы идём по лезвию бритвы.

– А что держит баланс? – спросил я.

– Конкуренция идей, – без раздумий ответил Эд. – Не капитала, а именно идей. Открытые дебаты. Право на ошибку и право её исправить. Может, это и есть наша новая конституция. Не на бумаге. В умах людей. Эх, а тут ещё с космической программой затык пошёл… Денег туда нужно вбухать огромное количество, а вот будет ли толк от этого? А как раз сейчас деньги нам нужны…

Именно тогда я вызвал к себе Джона Гленна, чьё имя, как и имя Эда, было овеяно славой. Правда, славой несколько иного рода – славой покорителя космоса, общенационального героя. Эх, если бы можно было его свести с Гагариным, то такие бы дела стало бы возможным проворачивать с этими двумя космическими героями, но увы, Юрий Алексеевич к этому времени погиб.

– Джон, – сказал я, глядя на его умное, иссечённое морщинами лицо. – Ракеты пока больше не станут летать на Луну. У нас другая миссия.

Он понимающе кивнул. Его давно глодала тоска от бесцельности – что покорять, когда земные дела в таком запустении? И даже сенаторство не так сильно увлекало, как полёт в космос. Поэтому мы с Эдвардом решили, что лучшее применение Джон получит как раз в космической области.

– Мы перепрофилируем НАСА, – продолжил я. – Из орудия престижа переделаем в инструмент выживания. Нам нужны спутники, которые будут следить не за русскими ракетами, а за нашими урожаями, за движением кораблей, за лесными пожарами. Нам нужны технологии, которые дадут энергию и пищу каждому, а не флаг на безжизненном грунте. Нашей новой фронтовой линией стану научные лаборатории и опытные поля.

– Мистер Вилсон, а как же космос? – спросил тогда Джон.

– Космос от нас пока никуда не денется. Мы ещё в него вернёмся. Наберём разбег и прыгнем так высоко, что пощекочем пятки Богу.

– Ха-ха, славно сказано, мистер Вилсон. Я сам в своё время говорил, что присоединился к проекту, потому что это, скорее всего, единственный раз, когда меня хоть как-то подпустят к раю.

Да, это был рискованный ход. Мы отказывались от звездной гонки, что многие сочтут капитуляцией. Но я видел дальше. Нашей революции нужен был прочный фундамент. Нужно было накормить, одеть, дать работу и надежду миллионам человек, которые смотрели на нас с ожиданием.

А «Стальной Эд» в это время вёл свою битву в Конгрессе, превращённом в подобие древнеримского форума. Его оппоненты, поначалу уверенные в своём красноречии и связях, дрогнули под напором его непоколебимой логики и той тихой, леденящей страсти, с которой он говорил о социальной справедливости. Он уже был не просто сенатором. Он был совестью нашего движения, его моральным стержнем. Его пустой рукав был самым громким аргументом в любой дискуссии.

Самые страшные покушения были позади. Впереди была будничная, титаническая работа по созиданию. И мы были готовы к ней. Все люди: от Эда с его стальной волей до последнего шахтёра из Западной Вирджинии, который впервые в жизни голосовал не за «джентльмена от сборища богатеев», а за своего же товарища по участку.

Надо сказать, что к этому времени в СССР развилась промышленность. Колхозы взяли пример с китайских коммун и перестали быть разваливающимися образованиями, а превратились в крепкие хозяйства, где каждый мог считать себя равноправным собственником, а не просто временным рабочим.

Даже автомобилестроение наладилось так, что могли соревноваться с немецкими заводами. Вот что значит – не начислять себе полуторамиллиардные бонусы в бытность директором «Автоваза», а всю прибыль распределять между людьми и вкладывать в производство.

Да и другие отрасли тоже начали развиваться и расти, когда с капиталистической стороны перестали возникать препоны. Америка сама встала на коммунистические рельсы, так что, худо-бедно, но развитие народов продолжалось.

Произошло это не в одночасье и не по указу сверху. Мирная революция в Америке стала тем толчком, что выбил пробку из законсервированного сосуда. Когда исчез образ внешнего врага в лице «империалистических Штатов», а вместо них возник Союз Американских Социалистических Республик, вся идеологическая надстройка СССР начала тихо, но необратимо трещать по швам.

Первыми это почувствовали не в Политбюро, а в цехах и НИИ. Новость о том, как рабочие советы в Питтсбурге модернизировали сталелитейный цех, сократив вредность и в полтора раза подняв зарплату, передавалась из уст в уста. Эти истории были как глоток свежего, запретного воздуха. Идея, что инициатива может идти снизу, перестала быть крамолой. Она стала предметом жаркого обсуждения на собраниях и съездах.

Местные советы народного хозяйства вдруг начали оживать. Стали говорить о том, что действительно нужно, а не просто передавали бесконечные отписки и накрученные отчёты.

Учёные и инженеры из разных областей страны требовали права создавать свои опытные лаборатории, не дожидаясь месяцами разрешения из Москвы. Колхозы Украины и Кубани, окрылённые успехами китайских коммун и американских сельхозкооперативов, начали объединяться в агро-комбинаты, сами налаживая переработку и сбыт, минуя бесконечные инстанции Министерства сельского хозяйства.

Партийная верхушка сначала покачала головой, но потом, взвесив все «за и против», решили пойти на эксперимент. А всё почему? Потому что глобальный враг исчез. А значит, исчез и главный аргумент для жёсткой централизации – «осаждённая крепость». Да и молодая американская Коммуна, с её экономической и технологической мощью, открыто предлагала сотрудничество, а не конфронтацию.

Нет, остались небольшие островки капитализма, но они были настолько чахлыми, что даже не стоило им уделять много внимания. Однако, окончательно выпускать из-под надзора их было нельзя. Таким только дай волю… Закрутится по новой и пойдёт коту под хвост вся работа по совершенствованию человека.

К тому же в СССР на полную раскрутился проект «ОГАС», предложенный в этом времени Виктором Глушковым и погребённый под бюрократией в моём времени. Советская модель интернета начала действовать и приносить свои плоды. Да, многим бюрократам это не понравилось, так как им было предложено или работать, или покинуть насиженное место. Приписками и преувеличениями уже не позанимаешься – суровый рунет на раз-два вычислял подобные извороты. В итоге большинство чиновников предпочло вкалывать, а не просто делать вид и штамповать никому не нужные отчёты.

Неожиданным сюрпризом стал неформальный визит Джона Гленна и группы американских учёных в закрытый академгородок под Новосибирском. Они привезли с собой чертежи и расчёты. Расчёты по совместной разработке новых материалов и систем жизнеобеспечения для лунной базы – проекта, который теперь стал общим, а не предметом гонки.

И это было шоком для всего мира! Шок от осознания, что лучшие умы стран, могут работать не из-под палки, не на оборону, а на общую мечту, на равных с коллегами из-за океана.

С этого момента лёд тронулся с невероятной скоростью. Плановая экономика не была отменена – она была гибридизирована. Появились «зоны свободного поиска» – целые научно-производственные кластеры, где учёные, инженеры и рабочие могли сами определять направления разработок и делиться прибылью. Эффект был подобен цепной реакции. «Застой» сменился бумом изобретательства. Знаменитые советские «шарашкины конторы», наконец, получили прямой выход в свет.

Но самое главное изменение произошло в людях. Исчезла та самая настороженная пассивность, которую мы с Эдом заметили в первых поездках. В магазинах, пусть и без капиталистического изобилия, исчезли унизительные очереди – систему распределения перевели на умные карты и логистику, позаимствованную у американских кооперативов.

На улицах появился цвет, индивидуальность в одежде – не как вызов системе, а как будто так и надо. Телевидение перестало быть унылым рупором агитпропа, в эфир вышли острые дискуссии, молодые рок-группы, независимое кино. Под надзором соответствующих органов, конечно. Ведь если есть христианский рок, то почему не может быть коммунистического?

Под влиянием Шелепина и Семичастного СССР не стал копией американской Коммуны. Он сделал нечто большее – он собрал в себе всё лучшее, переработал и на выходе начал давать слегка иное, улучшенное формирование. Он взял от прежней системы её мощь, дисциплину ума и социальную справедливость, привил к этому стволу дикий, свободный побег инициативы, предприимчивости и горизонтальных связей. Получился гибрид невиданной прочности и жизнеспособности.

Так как людям надо показывать пример, то я женился. Да-да, женился на боевой подруге по имени Светлана. Мы договорились о том, что не будем узнать прошлое друг друга. Что было в прошлом, то в прошлом и осталось. Конечно же я знал, что у неё была вся информация на Петра Анатольевича Жигулёва, под личиной которого я вошел в этот мир. Вот только я ничем не выдавал, кто на самом деле скрывается внутри бывшего советского инженера. Просто человек, который захотел изменить мир.

Взял и захотел изменить мир…

Такая версия была удобна для всех и Светлана сделала вид, что её это вполне устраивает.

Про любовь никто не заикался. Мы были людьми стреляными, прожжёнными и повидавшими многое. Зато было огромное взаимоуважение и готовность в любой момент прийти на помощь. Мы были боевыми товарищами, а это уже немало. К тому же, хороший секс вносил немало приятных моментов в напряжённый график.