Текст книги "Я уничтожил Америку 4. Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 1

Ну ё-моё, в собачье дерьмо вляпался! Блин, да ещё и свежее!

Скорее всего вон тот бульдог навалил, который теперь важно выступает, виляя бёдрами, как завзятая проститутка. Хозяйка рядом с бульдогом вышагивала с той же откровенной сексуальностью.

Две сучки на прогулке! Одна другую выгуливает…

И ведь нигде нет травы, чтобы вытереть подошву, кругом асфальт и бетон. Эх, а говорили, что в Америке тротуары с шампунем моют! Опять наврали. Собачья куча перед дорогим отелем считается тут в порядке вещей!

– Сэр, если вам нужно бумажку, то могу принести, – вежливо проговорил стоящий позади швейцар.

– Ну и зачем бумажку? Жопа-то вон, уже свалила, – выдохнул я ответ из старого анекдота, разглядывая ущерб на лакированных ботинках.

– Чтобы поправить ваш внешний вид, сэр, – с невозмутимостью английского Бэрримора проговорил швейцар.

– Давай, неси свою бумажку.

Швейцар чинно метнулся в гостиницу. Вот вроде бы и с пафосной мордой, а в то же время быстро…

Вот надо было так «хорошо» начать новый, тысяча девятьсот семьдесят первый год. Всего лишь вышел из гостиницы и тут же вляпался в «подарок». Дорогой костюм, дорогие ботинки, часы и запонки из золота, а воняю теперь как слив молочного завода.

К бордюру подъехал мой «бьюик ривера». Чёрная хищная рыбина прильнула бортом к краю дороги и ослепила на миг бликом с хромированной поверхности колпаков. Наружу выскочил услужливый парковщик и приоткрыл дверь, скалясь всеми тридцатью тремя зубами. Надеется на чаевые?

– Сэр, карета подана! – воскликнул парковщик.

– Ага, только у Золушки туфелька в дерьме, – вздохнул я. – Сейчас поправлю свой внешний вид и залезу.

– Это Гарри так зарабатывает, сэр, – улыбнулся парковщик. – Специально подкидывает дерьмо, а потом приносит бумажку, чтобы… Ой, я ничего вам не говорил.

Вернулся швейцар, с кряхтением опустился на одно колено и начал очищать мой ботинок.

– Простите, что не успел убрать. Это собачка госпожи Джины Лоллобриджиды сделала, и я не посмел при ней убирать… Сами понимаете, что звёзды такой величины не должны видеть, как чернь копается в отходах. У них есть более насущные проблемы. А нам что? Нам за посетителями убраться не трудно, тем более что мы ценим и любим каждого клиента, – говорил скороговоркой швейцар, живо очищая с моей ноги остатки собачьей мины.

Я с интересом разглядывал ещё крепкого мужичка. Как бы сказали в моём времени – афроамериканец. В семьдесят первом пока что просто называют негром. На вид около шестидесяти. Островок плеши окаймляют белые кучерявые волосы, такие же аккуратно подстриженные волосы очерчивают морщинистое лицо шкиперской бородкой. Мог бы сидеть и нянчить внуков, но предпочёл стоять на продуваемом всеми ветрами участке и подкидывать посетителям дерьмо, чтобы срубить лишний доллар на чистке обуви.

При чистке швейцару пришлось чуть закатать рукава, отчего наружу чуть вылезла татуировка в виде оскаленной морды пантеры.

Во как! А вот это уже интересно.

– Гарри, и нравится тебе этим заниматься? – спросил я негромко, когда чистка подходила к концу. – Вряд ли когда «пантера» унизится до соскабливания дерьма с ботинка белого человека… Или наколка нанесена просто для красоты?

Головой хищного животного награждались в основном те из группировки «Чёрные пантеры», кто был информатором. Кто слушал, видел, рассказывал. Бойцы же наносили на себя татуировку хищной кошки перед броском. В принципе, обслуга всегда на виду, всегда всё слышит и весьма удобно иметь свои уши и глаза в таком дорогом отеле.

Швейцар вздрогнул, на миг задержал дыхание, а потом чуть подёрнул рукав и проговорил:

– Я не понимаю, о чём говорит сэр. Прошу прощения, если вас обидел…

– Нет, не обидел. Для меня честь, что один из непростых информаторов группировки занимается очисткой обуви одного из аналитиков этой же группировки. Все мы братья и всегда должны помогать друг другу, невзирая на цвет кожи и акцент. Но тссс, это только между нами.

Гарри медленно поднялся, его колени хрустнули. В глазах, всего секунду назад наполненных участием и готовностью услужить, вспыхнул холодный, оценивающий огонёк.

– Аналитиков у нас не водится, – тихо и отчётливо произнёс Гарри. Его голос потерял всю служебную сладость, став низким и зернистым, как асфальт после дождя. – Водятся братья. Водятся сёстры. Водятся товарищи по оружию. А «аналитики» – это те, кто в кабинетах сидят и на картах флажки переставляют.

Я кивнул, доставая из нагрудного кармана пачку «Лаки Страйк». Предложил ему. Он после секундной паузы взял одну. Я щёлкнул «Зиппо» и протянул огонь швейцару. В этот миг наши глаза встретились вновь – два хищника принюхивались друг к другу.

В иерархии «Чёрных пантер» у меня тоже было своё место. Я был слегка в стороне, но мои действия всегда были нужны для гущи событий. Благодаря моим предупреждениям была разрушена операция по задержанию половины тысячи активистов, а также остались живы около двадцати рядовых бойцов.

Для «пантер» я оказался нужным белым. Очень нужным.

И если Гарри проворачивает свой номер по добыче долларов, то явно меня не знает. А это означает, что я всё ещё не засветился для народных масс. Это неплохо. Это радует. Не люблю, знаете ли, чтобы мой неблагородный хлебальник находился под надписью «Их ищет милиция». Ну да, тут полиция.

– Флажков у меня нет, Гарри. Только информация. И она может спасти жизни. Не всем, конечно. Но некоторым спасёт. У меня нет времени доехать до главного офиса, поэтому передам через тебя. Открой уши и внимай!

Он затянулся, выпустил струйку дыма в прохладный зимний воздух.

– Говорите, сэр. Но знайте, если почую ложь или игру в одни ворота… – он не договорил, лишь провёл указательным пальцем стене.

– Завтра. Четвёртый полицейский участок в Гарлеме, – начал я, глядя на проезжающие мимо машины. – Там планируют обыск в подвале на 125-й улице. Якобы «пантерами» устроена оружейная мастерская. На самом деле хотят подкинуть наркотики и оружие, которое принесут с собой. Ребята в мундирах хотят не арестовывать, а пострелять. Да так, чтобы от души, чтобы далеко было слышно. Для чего? Чтобы оправдать новые поступления на «борьбу с чёрной уличной преступностью».

Гарри слушал, не двигаясь. Только пепел на кончике его сигареты постепенно становился всё длиннее.

– Откуда вам это известно? – спросил он наконец. – Вы не из наших. Вы даже не отсюда… Акцент выдаёт. Из какой вы ячейки, сэр? Бруклин? Окленд?

– Из какой нужно ячейки, – усмехнулся беззвучно. – И мне известно многое. Но верить или нет моим словам – твоё дело. Поверишь и спасёшь полсотни жизней. Не поверишь и сам станешь дерьмом на подошве дорогого ботинка.

Глаза Гарри сузились до щелочек. Он понял, что я знаю слишком много, чтобы быть рядовым информатором или полицейским провокатором.

– Чего вы хотите? Денег? Каналов? – спросил он прямо. – Ничего этого я не дам. Я обычный работяга, который…

– Я хочу справедливого будущего, Гарри. Но не того безнадёжного, что грозит вашим детям. Я хочу чтобы рухнуло то, что должно рухнуть, а потом всё построить заново, но правильно и справедливо. А для этого мне нужны уши и глаза на улицах. Не слепые, как у мышей, а зоркие, как у пантеры. Ты давно в игре. Ты всех знаешь. Всех слышишь. Ты можешь пригодиться.

– И за это вы будете кидать мне косточки со своего стола? – в его голосе зазвучала ядовитая насмешка.

– Нет. За это я дам тебе оружие, против которого у копов и ФБР нет защиты. Информацию. Имена тех, кто стоит по ту сторону баррикад. Не рядовых патрульных, а тех, кто отдаёт приказы. Тех, кто финансирует расизм, сидя в кожаных креслах на Уолл-стрит. Тех, кто собирается в своих клубах и решает, что на этой неделе Гарлему быть спокойным, а на следующей – гореть.

Я улыбнулся и посмотрел на парковщика, который прямо-таки изнывал от ожидания моего подхода. После этого я вытащил и протянул швейцару двадцатку. Протянул так, чтобы парковщик видел.

Никогда не любил стукачей, пусть теперь помучается от зависти. Видел, как перекосило рожу парковщика.

– Подумай, Гарри. Ты можешь и дальше соскабливать дерьмо с ботинок таких, как я, зарабатывая на похороны для таких, как ты. Или можешь помочь мне подложить свинью тем, кто это дерьмо и производит. Не отвечай сейчас. Просто передай наверх: завтра на 125-й улице – ловушка. А послезавтра, если захочешь поговорить, я буду здесь, в это же время. Закажешь хороший стейк. Средней прожарки.

Я развернулся и двинулся к «Бьюику». Голос швейцара остановил меня.

– Эй, господин в дорогих туфлях! Сэр!

Я обернулся. Гарри стоял, склонив голову на плечо.

– А как насчёт госпожи Лоллобриджиды? И её собачки? – спросил он с непроницаемым лицом.

– А что насчёт них? – я приподнял бровь.

– Это была не её собака. И вообще – никакой актрисы здесь не было. Это моя небольшая подработка!

Теперь усмехнулся он. На чёрном лице проявилась улыбка старого, уставшего волка. Который ещё мог рвать и метать не хуже молодого.

Я усмехнулся и кивнул:

– Работа есть работа. Иногда приходится пачкать руки. В прямом смысле. До послезавтра, Гарри.

– До послезавтра, сэр, – ответил он, и в его голосе снова зазвучали подобострастные нотки, но теперь это была лишь маска, за которой скрывалось совсем другое.

– Сэр, машина готова и полностью в вашем распоряжении! – был бы у парковщика хвост, он бы крутился со скоростью лопасти вертолёта. – Я ещё протёр фары и стёкла…

– Благодарю за службу, мой друг! – похлопал я его по плечу, а потом сел в машину.

Краем глаза заметил, как вытянулось лицо парковщика. Ну да, он ожидал от богатого чудака хороших чаевых, но никак не обычного похлопывания. А вот пусть теперь исходит слюной.

Дверь «Бьюика» захлопнулась, и чёрная рыбина бесшумно растворилась в потоке машин. Теперь мне нужно было попасть на приём в высшее общество. Раз господин Фридрих Флик скончался в ФРГ от неожиданного сердечного приступа, то его место за столом в Бильдербергском клубе освободилось.

И это место могло пригодиться молодому, но очень перспективному промышленнику. Генри Вилсону, владельцу сталелитейного завода из Лондона.

С какого хрена мне там появляться и вообще – как я туда проникну? А вот это уже дело моего другана и партнёра принца Бернхарда Леопольда Фридриха Эберхарда Юлиуса Курта Карла Готфрида Петера Липпе-Бистерфельдского. Долгов у него было не меньше, чем имён. Пришлось отбашлять немало денег в Фонд дикой природы и провернуть пару операций по сближению с принцем, чтобы в конце концов стать номинантом на приглашение в этот закрытый клуб.

И вот сейчас мне предстояло показаться перед мужчинами, чтобы те осмотрели претендентов и вынесли вердикт – кому можно будет бухнуть жопу за стол переговоров.

Я остановился возле въезда на территорию особняка «Думбартон-Окс». На въезде меня встретили десять человек в чёрной форме и с оружием. Ко мне подошёл мужчина в полном обмундировании без опознавательных знаков и склонился над опущенным стеклом:

– Добрый вечер, сэр. Тут проходит частная вечеринка. Подскажите, ваше имя есть в списке приглашённых?

– Да, Генри Вилсон, – с такими людьми не стоило шутить.

Не стоит шутить потому, что чувство юмора на подобной работе атрофируется напрочь. Тут только прямая информация, чтобы в лоб и наверняка.

Мужчина взглянул в свой список, прикрывая остальные фамилии другим листом. Через несколько мгновений он кивнул и махнул своим людям:

– Пропустите! Всего доброго, сэр!

– Всего хорошего, – кивнул я в ответ.

Дорога от ворот до особняка оказалась долгой и извилистой, будто меня специально водили по лабиринту, чтобы сбить с толку. Ветви столетних дубов смыкались над асфальтом, создавая ощущение туннеля. Наконец, в просвете деревьев показался «Думбартон-Окс» – не уютный особняк, а монументальное сооружение из камня, холодное и недружелюбное даже в лучах зимнего солнца.

У подъезда, под классическим портиком, меня уже ждал новый кордон. На этот раз люди были в строгих костюмах, но их позы, взгляды и неприметные бугорки под пиджаками кричали о том же – частная безопасность, та самая, что имеет право на всё.

Один из «костюмов», с лицом бульдога и шрамом над бровью, бесстрастно открыл мне дверь.

– Господин Вилсон. Вас ожидают в Голубой гостиной.

Меня проводили через анфиладу роскошных, но бездушных залов. Воздух был густым от запаха старого дерева, дорогой полировки и сигар «кохиба». И ещё чего-то… чего-то металлического и напряжённого. Картины на стенах впитывали каждый шёпот за последние полвека.

В Голубой гостиной никого не было. Меня оставили одного. Я подошёл к камину, над которым висел портрет сурового мужчины в напудренном парике – один из прежних хозяев этого места. Его глаза, написанные с беспощадным реализмом, словно следили за мной. «Ты здесь чужой, выскочка», – говорил его взгляд. – «И мы это знаем».

Я повернулся к нему спиной, делая вид, что рассматриваю книги в стеллаже. На самом деле я изучал отражение в стеклянной дверце книжного шкафа. В комнату вошли трое, одетые в шелковые балахоны и белые маски.

Это и был «смотр». Никаких официальных представлений. Только оценивающие взгляды, скользящие по моей спине, по крою пиджака, по часам на запястье. Смотрели как на кусок мяса на прилавке.

Один из них остановился рядом.

– Прекрасная коллекция, не правда ли? – его голос был бархатным, как подушечка для шпаги. – Старинные фолианты. Некоторые содержат мудрость, которой нет цены.

– Цена всегда есть, – парировал я, не оборачиваясь. – Просто не у всех хватает капитала, чтобы её заплатить. Или смелости, чтобы прочесть.

– Принц Бернхард отзывался о вас с большим интересом, мистер Вилсон. Говорил, вы человек с… нестандартным взглядом на сталелитейный бизнес.

Наконец я медленно обернулся и встретил его взгляд. Улыбнулся деловой улыбкой, что принята в таких кругах.

– Мир меняется. И те, кто думает лишь о выплавке стали, могут остаться с куском ржавого металла. Будущее за теми, кто плавит реальность для создания будущего.

Глаза моего собеседника, казалось, замерли, анализируя каждую букву в моих словах.

– Плавить реальность… Интригующая метафора. Хотя несколько абстрактная для такого приземлённого бизнеса, как сталь. В конце концов, наши поезда, корабли и небоскрёбы до сих пор строятся из металла, а не из метафор.

– Именно поэтому они и рушатся, – парировал я. – Металл – всего лишь следствие. Сначала идёт идея. Потом в дело вступает воля. Вот что нужно плавить и отливать в новые формы. И постараться успеть, чтобы не исчерпать единственный ресурс, который невосполним – время. Контролируешь настоящую реальность – контролируешь и реальность будущую. И всё, что в ней будет построено.

Я позволил взгляду скользнуть по высокому потолку, по тяжёлым портьерам, по самому воздуху, насыщенному властью.

– Сегодня вы обсуждаете квоты на сталь и тарифы. А завтра тот, кто контролирует нарратив, решает, будут ли вообще эти поезда и корабли кому-то нужны. Или мир резко переключится на что-то другое. Авиацию. Или, скажем, информационные потоки.

Мой собеседник медленно положил книгу на каминную полку. В его движении была точность. Никаких лишних движений.

– Вы говорите как стратег, а не как промышленник, мистер Вилсон. Это наводит на размышления. Коллеги в Зимнем саду, я уверен, будут заинтригованы не меньше моего, – собеседник сделал паузу. – Особенно те, кто отвечает за… долгосрочное планирование. Прошу, не заставляйте их ждать. Время, как вы верно заметили, самый ценный ресурс. И оно стремительно утекает в песок, если им не управлять.

Он кивком указал на массивную дубовую дверь в дальнем конце зала. Провожатый не понадобился.

Он вышел. Двое других, обменявшись короткими взглядами, последовали за ним. Меня снова оставили в одиночестве, но теперь это было иное одиночество. Первый барьер был взят. Ритуал инициации начался.

Я поправил галстук и направился к указанной двери. Самое сложное было впереди. И если я утром вступил в собачье дерьмо, то сейчас собираюсь окунуться с головой в самую что ни на есть огромную навозную кучу!

Стоило мне открыть дверь в Зимний сад, как невдалеке раздался выстрел!

Глава 2

– Не пугайтесь, это всего лишь дань традиции, – тут же сообщил мне человек в маске.

– Да я и не из пугливых, – улыбнулся я в ответ. – Да и чего пугаться? Если жив и пули не свистят, то стреляли не по мне.

– Ваша храбрость нам очень импонирует. Прошу вас следовать за мной.

За мной наблюдали. Фиксировали каждое движение, каждую эмоцию. Поэтому я сделал каменную рожу, как будто слышать выстрелы для меня не в новинку. Да что там говорить – я как будто без пистолетной пальбы вообще уснуть не могу!

Мы вышли в Зимний сад отеля. Всё чисто убрано, растения подстрижены аккуратнее пуделя президента. Дорожки проложены как по линеечке – камешек к камешку. Деревья горделиво тянутся к большому стеклянному потолку. Играла негромкая музыка. Я заметил, что рояль спрятан за кустами орешника. За ним сидел мужчина в костюме и негромко наигрывал мелодию вальса.

Рояль в кустах… Хм, оригинально.

Люди в чёрных шёлковых балахонах и белых масках столпились полукругом возле дальнего конца сада. Там явно происходило что-то интересное. Было какое-то движение. Уверен, что выстрел прозвучал именно оттуда. Мы двинулись в ту сторону.

– А вот это самый один из самых дорогих цветков мира. Орхидея «Золото Кинабалу», стоимость которой может достигать пяти тысяч долларов за одно цветущее растение, поскольку она начинает цвести только на пятнадцатый год жизни, – показал провожатый на один из кустов орхидеи, с окраской колорадского жука. – Весьма красивое растение…

– Ну да, его ещё называют «башмачком Ротшильда», – выказал я свою осведомлённость. – Достойное украшение такого места.

Маска склонилась, а потом сделала жест продолжения движения. Мы двинулись даьше.

Дорого, богато, красиво и… таинственно. Таинственно настолько, что мурашки по коже побежали. Усилием воли прогнал их прочь. Мысленно усмехнулся. Вряд ли это поступление в сам клуб для богатеев и вершителей судеб. Скорее, это всё декорации одного большого спектакля для проверки кандидатов на вступление.

Проверочка на вшивость…

В принципе нечто подобное я и ожидал. Не думаю, что это было сборище самого Бильдергберского клуба. Скорее, это одна из фаз на вступление в этот самый клуб.

Почему я так решил? Потому что слишком слабая охрана была у этого отеля. Пусть ребята и серьёзные, в пиджаках и при оружии, но… Для охраны одних из самых богатых людей этого мира их слишком мало.

Да и встреча в Зимнем саду, где всё могло просматриваться снайперами извне, тоже была очень большой глупостью. На подобной встрече могли задумать устранение конкурента и достаточно будет всего лишь приблизиться к нужному человеку и сделать незаметное движение пальцами, чтобы снайпер взял цель. Тем более, что лес вокруг отеля располагал неизмеримым количеством тихих местечек, где запросто мог спрятаться человек с винтовкой и прицелом.

А так… куча пафоса, океан роскоши и целая пустыня для пускания пыли в глаза. Бутафория, как она есть.

При нашем приближении я заметил, что из толпы шелковых балахонов справа вывели человека без маски и одежды. Мужчина в дорогом костюме. Причёска сбита, шаг неровный. Ещё один кандидат на вступление в клуб? Вполне может быть.

Его повели в сторону от нас. Мы на миг встретились глазами, в следующую секунду его лицо заслонили чёрные капюшоны провожающих. Даже несмотря на расстояние между нами, я сумел разобрать растерянность и испуг во взгляде.

Боялся, что провалился? Тоже вполне может быть.

Мы подошли к полукругу. Маски повернулись ко мне одновременно, словно куклы в жутковатом театре по движению кукольника. Шорох шелковых балахонов тоже раздался одновременно.

Репетировали? Или по команде какого-то заводилы?

Маски смотрели на нас провалами глазниц. Ни глаз, ни эмоций – только гладкий, белый фарфор. Музыка из кустов орешника смолкла.

Нагнетание напряжения? Тоже хороший ход.

Мой провожатый сделал приглашающий жест рукой, показывая на центр полукруга. Балахоны одновременно шагнули назад, открывая мне путь. Краем глаза заметил, что справа кто-то выбрался за пределы шелковых балахонов. Кто-то, кого я не должен был видеть. Впереди возвышалась стена с пятью подвешенными кашпо. Растения внутри были вполне обычными. Только чуть покачивались, как будто только что повесили.

Я прошёл и развернулся у белой кирпичной стены. Пока шёл, то имел возможность быстро рассмотреть стену. Один из кирпичей на уровне головы показался мне чуть светлее остальных.

Может, так падал свет?

За моей спиной снова раздалось дружное шуршание шёлка. Я развернулся к балахонам.

– Ваше имя было рассмотрено Собранием, – раздался голос справа. Голос был ровным, без интонаций, словно его синтезировали. – Вы доказали свою полезность. Но полезность – это всего лишь фактор приглашения. Мир разделён на три класса людей: очень маленькая группа, которая делает дела, более большая группа наблюдает, как дела делаются, и большинство, которое никогда не знает того, что происходит. И только человек решает – к какому классу он будет принадлежать. Вы готовы решить?

– Я всегда был готов, – ответил я, чувствуя, как прохладный воздух сада прошёлся по шее. Как будто лезвие гильотины примерилось к месту падения. – Иначе бы не пришел.

– Осознаете ли вы, что, сделав этот шаг, вы можете отречься от возможности быть «как все»? Что ваши решения отныне будут оцениваться не по законам толпы, а по высшему закону – закону целесообразности?

Закон целесообразности. Звучало изящно. Куда изящнее, чем «преступление» или «беззаконие». Я кивнул.

– Осознаю.

– Скажите, есть ли у вас враги?

– Как и у каждого делового человека – есть! – кивнул я в ответ.

– А если этот враг будет среди постоянных членов клуба?

– Тогда придётся найти способ примириться. Ведь мы будем делать одно дело, а вражда может этому помешать.

Из разных концов полукруга посыпались подобные вопросы. Я старался на все отвечать «правильно». То есть так, как в своё время отвечал один из членов клуба, чьи записи мне удалось прочитать в моём времени при подготовке к отправке в прошлое.

«Допрос» тянулся минут пятнадцать. Ничего сверхъестественного и сверхзаумного. Скорее всего меня в это время испытывали и прощупывали. Пару раз вопросы повторялись. Я давал прежние ответы.

Из полукруга раздался новый голос, на этот раз женский, низкий и властный:

– Мы говорили про целесообразность… и вы упомянули, что готовы примириться с врагом ради общего дела. А готовы ли вы пожертвовать союзником, если этого потребуют интересы клуба?

Вопрос завис в воздухе, тяжелый и острый, как лезвие недавно упомянутой гильотины. Я вспомнил досье на человека, который проходил посвящение. И то, как он ответил на этот вопрос.

– Союзники являются активами, – ответил я, глядя на белую маску, из-под которой доносился голос. – А любой актив имеет свойство обесцениваться. Если его стоимость для… общего дела становится отрицательной, его надо списывать. Без сантиментов, – сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей. – Но не менее важен и метод списания. Шумный скандал вредит репутации любой компании. Тихая отставка по состоянию здоровья выглядит куда предпочтительнее.

В саду воцарилась тишина, нарушаемая тихим шуршанием шелковых балахонов. Я почувствовал, что попал в точку. Именно такой циничный прагматизм они и хотели услышать.

– Что же, тогда осталось последнее испытание. Вам нужно показать, как вы будете относиться к врагам нашего дела. И на что вы готовы пойти ради союзников, – послышался голос.

– Я на многое готов! – ответил я.

– Тогда докажите это. Прошу, приведите врага!

Через минуту ожидания балахоны слева расступились и двое мужчин в костюмах, но с масками на лицах, протолкнули вперёд какого-то чернокожего мужчину. Мужчина был невероятно грязен. Одежда рваная, на разбухшей роже следы всех возможных пороков. Таких в будущем будут называть бомжами, а сейчас просто зовут бездомными.

Мужчина сделал несколько неверных движений. Встал у стены и чуть прикрыл глаза. Блаженно улыбнулся и показал осколки почерневших зубов во рту. Да он чем-то накачан! Наркотой? Или пьян в зюзю?

И что с этим бомжом делать? Причесать и придать человеческий вид? Да его даже касаться противно.

Внезапно общий ритм дыхания в полукруге изменился. Маски слегка повернулись к центру, давая дорогу высокой фигуре в таком же черном балахоне. Движения скупы и уверенны. В руках он держал небольшой ларец.

– Мы здесь ради улучшения мира, – произнес он тихо, но так, что слово прозвучало на весь сад. – Докажите, что вы тоже способны улучшить мир! Уничтожьте грязь, которая напрасно отнимает деньги налогоплательщиков! Сотрите с лица белого мира этот мерзкий нарост! Только подарив смерть отребью вы сможете облегчить жизнь хороших людей!

Крышка ларца откинулась. Внутри, на бархате темно-синего цвета лежал револьвер. Он протянул его мне.

– Подтвердите ваш выбор. Свяжите себя кровью с истинными ревнителями традиций и вершителями судеб.

Я посмотрел на человека в маске вопросительно.

– Убейте его, – последовала инструкция.

В воздухе повисла тягучая ватная тишина. Шуршание шелка прекратилось, и теперь сад наполнился лишь звуком моего собственного сердца, отчаянно стучащего в груди. Взгляд скользнул с блестящей стали револьвера на жалкую фигуру у стены. Бомж что-то невнятно бормотал, улыбаясь своим гнилым ртом какому-то внутреннему видению. Он был не человеком, а пародией на него, сгустком грязи и порока.

Именно так они и хотели, чтобы я на него смотрел. Не как на человека, а как на проблему. Как на симптом болезни мира, который нужно прижечь.

«Я всегда был готов», – прозвучали в памяти мои собственные слова.

Сейчас они были не пустым бахвальством. Это была цена входа. Цена власти.

Ну что же, цена вхождения вполне осознанна. Если бы я не знал, что это всего лишь спектакль, то должен был испугаться. Всё-таки убийство человека сдвигает кое-что в мозгу человека и делает его сообщником.

Должен был испугаться. Но это лишь спектакль, в финале которого уничтожается чёрный раб. Непременный атрибут вступления. Словно кандидат мажется кровью убитого и становится с другими заодно. Круговая порука, мать её…

Бильдергбергский клуб никогда не допускал в свои ряды негров. Этот клуб, созданный нацистом и при поддержке других нацистов, всегда отличался расизмом самой чистой воды. Даже в моё время Барака Обаму пригласили с очень большой натяжкой. Скорее всего потому, что он является полукровкой, а не чистокровным негром.

Я медленно, почти церемониально, протянул руку и взял револьвер. Рукоять была холодной и невероятно тяжелой. Не столько от металла, сколько от того, что она символизировала. Вес выбора. Вес точки невозврата. Убей и замажешься навсегда…

Я поднял оружие. Мужик у стены, поймав движение, мутно взглянул на меня. В его глазах не было страха, лишь пустота и наркотический туман. Он не понимал, что происходит. Для него это было просто еще одним странным сном.

И это ещё один акт спектакля. Сколько его раз убивали за время приёма? Сколько кандидатов, столько и убийств. В него стреляют, он картинно взмахивает руками и падает… падает на кирпич, который светлее остальных!

Из-под него брызжет заложенная кровь, а потом тело картинно сползает по стене, оставляя красный след.

– Не надо, сэр, – проговорил приговорённый невнятно, с трудом выталкивая слова. – Прошу вас… у меня дети… Пощадите…

Что это? Его голова прояснилась? Или всё также не выходит из образа?

– Мир улучшается не благотворительностью, а решительными действиями, – сказал я, и постарался, чтобы голос прозвучал чужим, металлическим, идеально вписавшись в риторику действия. – Сострадание к слабому – это роскошь, которую не может позволить себе сильный. А слабость – это порок, который нужно искоренять.

Вроде достаточно пафосно. Нести чушь с пафосно-напыщенной харей – вот чем занимались европейские руководители в моём времени. Так что мне было у кого поучиться.

Я прицелился. Направил ствол в грудь, в ту самую «грязь», о которой они говорили. Чтобы стереть нарост. Чтобы очистить мир.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам, разорвав тишину сада неестественным, чудовищным звуком. Эхо раскатилось меж деревьев. Тело у стены дёрнулось и безвольно осело, на темной одежде быстро расползалось еще более темное пятно. За падением последовало картинное рисование красным на стене.

В эту же секунду снова заиграл вальс в кустах орешника. Словно музыкант ждал команды и вот она прозвучала.

Я не почувствовал ничего. Ни страха, ни отвращения, ни триумфа. Лишь ледяную пустоту и удовлетворение от правильно выполненной задачи. Я опустил руку с дымящимся револьвером.

Затем все фигуры выставили перед собой кулаки. Как по команде они раскрыли сжатые кулаки. На ладонях лежали небольшие белые шары, размером с вишню. Только у одного был чёрный шар.

После трёхсекундной паузы кулаки сжались. Руки опустились. Что это значило? Я принят? Мне сейчас вручат значок Бильдергбергского октябрёнка?

Высокая фигура в балахоне сделал шаг. Из-под капюшона на меня взглянули не глаза, а два океана абсолютного, безразличного спокойствия.

– Добро пожаловать в круг избранных, – произнес он, беря у меня оружие и возвращая в ларец. – Ваша решимость доказана. Теперь ваши враги – наши враги. Ваши цели – наши цели. И помните: сила, которую вы обретаете сегодня, проистекает из готовности делать то, на что другие не способны.

Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было таким же холодным, как рукоять револьвера.

– А теперь пойдемте. На сегодня ваша проверка закончена. С вами свяжутся и обязательно просветят о дальнейшем месте собрания.

Справа балахоны расступились, давая нам дорогу. Мы двинулись по той же траектории, по которой недавно прошёлся ещё один кандидат. Я шёл спокойно. Слышал, как за спиной раздалось шевеление. Не стал оборачиваться. И так понятно, что это «убитый негр» подготавливал стену к новой казни. Зачищал, убирал, подготавливал новый заряд краски.

Двери вдалеке распахнулись. Похоже, что заводили ещё одного кандидата. Что же, конвейер по проверке работал на отлично. Без сбоев и проволочек. Только это вовсе не был клуб. Это была всего лишь его прихожая. Актёры, подсадные утки.

Вряд ли богатеи и властители умов будут заниматься такой хренью. Время для них слишком ценно, чтобы делать такие глупости.

Меня провели коридорами до выхода, где уже ждал подготовленный чёрный автомобиль. Думаю, что за время моего отсутствия в него напихали жучков столько, сколько клопов в матрасе грязной ночлежки.