Текст книги "Американский опыт"

Автор книги: Василий Яновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Яновский Василий Семенович
Американский опыт

I am but mad north-north-west.

Hamlet

1. Крик из ванной

Ночью, Боб Кастэр проснулся. Ему было жарко и неуютно. «Кажется простудился» – попробовал нащупать пульс, но тупое отчаяние окатило его всего, пригвоздило: вспомнил, – Сабина, очередная ссора. Не первая, не последняя, еще встретятся, помирятся, потом опять… одно ясно: не любит. Во всяком случае, не так, как способна, как любила тех, – до него. В горло возвращалась спазма: комок, точно кусок, застрявшего яблока. «Ах, все равно, все равно, – шептал он, лихорадочно отмахиваясь от назойливых догадок, воспоминаний, образов: – Пусть конец. Скорее конец». Там, в другом центре города, – Greenwich Village, – вероятно давно уже, уснула Сабина. Если подойти к телефону и отщелкать Грамерси 9 и четыре цифры, то через минутку раздастся ее глубокий (не грудной), полный значимости и неосознанной радости, голос: – Алло, – слегка насмешливое и дружеское. – Как хорошо что ты позвонил… Но нее это ни к чему. Есть некий, основной, порок и в их отношениях. Словно проклятые. Она его не любит. Смешно и глупо. Боб Кастэр проделал полторы войны. Был женат и, возможно, отцом ребенка. А сейчас он занят любовью: пресный, малоубедительный напиток, – молоко для младенцев. «Я глажу, ласкаю это имя», – сказала Сабина. Совсем недавно. Он ей подарил свою брошюру, посвященную музеям Испании. По телефону, она говорила: «Роберт Кастэр… Я глажу, ласкаю это имя»… А при встрече: «Бывают минуты, когда я даже не замечаю твоего присутствия». И они разругались. Зачем она это сказала? Он ведь не спрашивал. Но раз так, он не мог примириться, должен был ответить. «Ах, пусть это уже кончится, все равно»… шептал Боб и принимался дышать по особому способу: глубоко, задерживая надолго воздух, борясь с докучливой спазмой в пищеводе. Потом он думал о войне, о Европе, о врагах. Эта война началась в Испании… Боб Кастэр незаметно погрузился в тяжелый, мрачный, не дарящий покоя, сон.

Как всегда, по воскресным дням, он проснулся рано. В будни, часы вырывали его, звонком, из недр сладчайшего забвения. Мнилось: поспать бы еще хоть 5 минут, – вот счастье. Но в праздник, когда время принадлежит человеку, он пробуждается с регулярностью лунатика, в урочное, рабочее время.

Попробовал снова задремать: устроился поудобнее, съежился под одеялом, лег на другой бок, – но это не помогало. А в окно упал вдруг луч холодного ноябрьского солнца. Золотистая прядь, – в сумраке горницы, – напомнил Бобу Кастэру детство. Тогда за окном раздавались звонкие крики ребят, замышляющих новую проказу: надо спешить, – одеться, поесть, – чтобы успеть примкнуть к ним. «Нет, жить еще можно» – бодро стукнуло сердце. Почувствовав неожиданный прилив энергии, он вскочил и голый пробежал в крохотную ванную. Пустив горячую воду из крана, Боб Кастэр, прежде чем приняться за утренний туалет, по обыкновению, глянул в зеркало. Тогда раздался его крик. Страшный, животный, испуганный, – изумленного, подбитого зверя.

Было 8 часов 10 минут. Хозяйка квартиры, Этель Линзбург, стряхивала пыль в прихожей с больших стенных часов. В это время из комнаты Боба Кастэра донесся придушенный, затяжной, скорбный стон, будто испускающего дух, скота. Преодолев весьма понятный испуг, Этель, осторожно постучала в дверь и крикнула:

– М-р Кастэр, что с вами, вы больны? – она приехала в Америку из уголка, где постоянно хворали; кроме того, единственный сын ее утонул, а муж недавно сбежал. Вот почему она, кстати и не кстати, с гордостью всегда повторяла: «меня ничем не удивишь, я маринована в несчастьях».

Жилец не отзывался. Этель снова постучала:

– М-р Кастэр, М-р Кастэр, вам может быть дурно?

Тогда раздался голос Боба, ломающийся, растерянный:

– Ничего, Миссис Линзбург, уверяю вас, я порезался бритвой, к тому же, я себя плохо чувствую.

Это обрадовало хозяйку:

– Я вам дам карлсбадскую соль!

– Спасибо, Миссис Линзбург, я думаю, воспользоваться свободным временем и сходить к доктору.

– У меня есть камень останавливающий кровотечение, муж им всегда пользовался! – обычно, после упоминания о муже, следовало: «Ему захотелось молоденькую девицу, вот он теперь имеет молоденькую девицу».

Но Боб Кастэр ей не дал развернуться:

– Пожалуйста, Миссис Линзбург, мне ничего не надо. Погода кажется отличная, – и считая беседу оконченной, он демонстративно хлопнул дверью ванной.

«Какой невежда», – хозяйка горько покачала головою. Всю жизнь ее удивляла грубость людей, их неспособность оценить тяготенья доброй и бескорыстной души.

Хлопнув дверью, Боб Кастэр, снова подошел к зеркалу и с вытаращенными от изумления глазами, начал мучительно и старательно себя изучать. Он ощупал зачем-то лицо, высунул язык, заглянул в горло, освидетельствовал руки, ноги, надолго застрял у низа живота. Сомнения не было: он гладил, щипал, мял свое тело, подставляя различные части ближе к свету. Даже в глазах появилась, – новая, гневно зеленая искра. «Это кошмар. Это, это, это»… он не знал что подумать и только беспомощно озирался по сторонам. «Надо звонить, телеграфировать, бежать. Надо действовать». Куда, зачем… Тайна. Одно только ясно: стряслась беда. Непоправимая, единственная в своем роде. То к чему всю жизнь, молодость, он рвался, свершилось. Только с противоположным знаком. Он готовился к исключительной судьбе, победе, славе. Все осуществилось в обратном направлении. Оригинальная катастрофа, непоправимое поражение, загадочное горе решительное и страшное. Если-б он ослеп, потерял ногу, руку, сознание, умер наконец, – все проще! «Умер? Нет. Умер – нет. Только не смерть. Тогда, действительно, конец!» – рванулась душа и Боб Кастэр с радостью отметил: она еще жива. «Голыми руками меня не возьмешь»! Он вспомнил слова любимого поэта: «Бог меня хранит для неведомого часа»… Неужели сюда Господь его вел чрез все мытарства, опасности, искушения? «Я не хочу этого, именно этого я боюсь». Ему стало жаль себя. Захотелось ласковых слов, сочувствия, внимания. «Сабина, – вспомнил, сладостно переводя дух. – Один взмах ее ресниц стоит всей вашей благополучной жизни». Что если позвонить. Только голос. Какая радость: он обязан забыть будничные раздоры. Они друзья. Как ни странно, Бобу Кастэру почудилось, что Сабина может дать дельный совет. Это кошмар, это умопомрачение» – снова проверял он себя в зеркале. И свет: сейчас он услышит ее аккуратный, четкий, и в то же время таинственный, недоговаривающий, закругленный, затушеванный, глубокий (синий), голос.

Звонить можно было только из коридора. Тщательно одевшись, обмотав лицо шарфом, подняв воротник пальто и нахлобучив шляпу, он выглянул из своей комнаты.

– Я не одет, Миссис Линзбург, – предусмотрительно крикнул он.

– Хотите горячего чая с тостом? – отозвалась хозяйка, быть может из щели в половицах: – Это хорошо в вашем состоянии.

«Откуда они знают что хорошо и что дурно», – заскрежетало в нем. Ответил: – Нет, нет. Миссис Линзбург, спасибо, все обойдется.

На трюмо, в узком, темном коридоре, стоял телефон, и вид этого неказистого, крохотного аппарата, наполнил сердце Боба Кастэра нежностью и болью: свидетель, соучастник, проводник их бурного счастья, откровений и харакири.

«Я тебя разбудил?

– Нет. Нет, – сказала Сабина.

За 6 месяцев этой тревожной связи, им случалось звонить друг другу в самое несуразное время дня и ночи, а ответ всегда гласил: не помешал, не помешала, не разбудил, не разбудила… Это не было ложью.

– Мне необходимо тебя повидать, – объяснил Боб.

– Что, неприятности? – опять знакомые, грудные, жаркие, завуаленные нотки.

– Не совсем, я сам еще хорошенько не разобрался. Нам следует поболтать, – и желая подчеркнуть, что речь идет не о вчерашнем: мелочь, обида… – добавил, – милая, ненаглядная!

– Да? – отозвалась она удивленно и радостно. Он знал: Сабину могла восхитить одна память о таких словах, независимо от того к кому они обращены. – Понимаешь, ко мне неожиданно приехала сестра с мужем. В 2 часа они уходят. Приезжай когда хочешь, но поговорить удастся только после двух. Если бы вчера…

– Забудем о вчерашнем! – великодушно предложил он (сколько раз Сабина это говорила). Теперь она откликнулась так:

– Да, только я немного устала.

– Дорогая.

– Да…

– Скажи что-нибудь.

– Да… – и после бездарного молчания: – Жду тебя к двум часам.

В обычное время, уклончивый ответ, считался достаточным поводом для разрыва отношений. Боб Кастэр вцепился в облупленную телефонную трубку. «Нет, это кошмар, это невозможно осмыслить», – беззвучно шептал он, разглядывая свою руку; и к Сабине: – Да. Да, жди меня к двум.

Натянув перчатки, укутав лицо, еще ниже надвинув шляпу, – точно у него флюс или нечто подобное, – он незаметно выскользнул на улицу: понесся вниз по Riverside Drive в сторону 96 улицы. Пройдя несколько кварталов по безлюдной, подметаемой океанским ветром, мокрой, со следами недавнего снега, набережной, он повернул в сторону Бродвея… Подумал: собственно, здесь его никто не знает, можно снять безобразную шляпу, нелюбимые перчатки, выпрямиться… Но это значило, до какой-то степени, на долю, примириться, хотя бы внешне уступить. «Нет, я не для компромиссов, – решил: – пока еще не сдаюсь».

Вид у Боба Кастэра был странный и не внушающим доверия: подобно человеку-невидимке, по Уэльсу. Редкие прохожие удивленно его оглядывали и боязливо сторонились.

Не хватало мелочи, а менять 5 долларов не соглашались в первом табачном магазине; в следующем не было Camel, а сдачу он получил серебром и никелями. Эти мелкие осложнения являлись не случайностью, показывая Бобу Кастэру трудности предстоящей борьбы: где всё и все, ничтожное и крупное, выступят против него одного.

По началу он решил побывать у доктора после визита к Сабине, но обнаружилось, что времени впереди, – прорва… а сидеть в людном месте казалось невыносимым. Наскоро закусив и выпив кофе, причем для этого понадобилось все же снять перчатки и распутать кашнэ («так, по частям, по частям, собака»), – он, идя по линии наименьшего сопротивления, позвонил Поркину, который уже пользовал Боба Кастэра от предполагаемой atlet's foot.

2. Визит к врачу

Доктор Поркин не принимал по воскресеньям. Но к телефону подошла его жена, Анита: ее супруг, так и не смог научить отказывать клиентам, хотя бы в праздник, – она не считала работу врача утомительной. После нескольких жеманных фраз и вопросов, она разрешила Бобу Кастэру явиться на прием.

Прошлой ночью, Рут, единственный отпрыск Поркиных, вернулась домой в два часа, – а лет ей всего 15! Ранним утром, отец уже приступил к допросу, тщетно стараясь добиться исчерпывающих объяснений. Сопоставляя противоречивые данные, он медленно и неуклонно доказывает жене, что дочь их лжет и растет без призору.

– Ах, оставь ее в покое! – вспылила вдруг Анита: – Пусть хотя бы она живет и не жалеет потом об упущенном.

Это взорвало Поркина.

– Ты, ты упускала возможности? Отказывалась от чего нибудь? Я жизнь свою погубил из-за вас, а ты смеешь еще упрекать…

Это соответствовало только частично истине. Доктор Поркин пожертвовал своим главным призванием и растратил себя в холостую по целому ряду причин, из коих некоторые совсем не подавались учету. Вообще, когда он сравнивал свою судьбу с участью знакомых или друзей, то выходило, что ему, Поркину, еще повезло. Если его жизнь не удалась, то другим и подавно.

Доктор Поркин получил свой диплом в России; очень увлекался врачебной и научной деятельностью: казалось, широкие дороги ведут во все стороны, – шагай только, плыви! Вынужденный эмигрировать, он, в Америке, сразу пустил крепкие корни, быстро переучился и наладил успешную практику. Но тут явились соблазны: ему предложили место врача при Юнионе. Крупное жалование, премии, наградные. Он польстился на этот большой, ежегодный, обеспеченный куш и превратился в чиновника, политикана, зависящего от правления, выборов и прочих интриг. Частные клиенты разбежались и хотя эти последние имели свои недостатки, но теперь, Поркин, вспоминал о том времени как о желанном и осмысленном. После, – все пошло прахом: здоровье, молодость, любовь к жене (Вот дочь растет, – явно безобразно).

В разгаре самых горьких воспоминаний, жена сообщила Поркину, что старый его больной срочно нуждается в помощи и сейчас будет на приеме. В другое время это бы обрадовало Поркина, дорожившего частными пациентами, но теперь он не удержался и при дочери, бросил:

– Жаднюга, итальянская!

Когда Боба Кастэра ввели в кабинет, его встретил доктор, прикрытый улыбками, олимпийским величием, белыми хламидами и прочими аксессуарами современной медицины, стирающими различие между Пастером и жуликоватым знахарем.

– Странно. Кастэр. В 1942 году? Странно, я не нахожу вашу карточку, – бормотал Поркин, уже небрежно развалясь в кресле.

– Скажите, – тихо спросил Боб: он стоял голый по пояс, готовый, при первом знаке врача, спустить брюки. – У вас отдельная картотека для черных и отдельная для белых?

– Негры такие же люди как и прочие расы, – нравоучительно ответил доктор.

– Я знаю, только вы классифицируете их в отдельном ящике, это я хотел спросить?

– Да. Так быстрее ориентироваться.

– Тогда поищите мое имя среди белых.

Пожав плечами, доктор отворил другой шкаф.

– Роберт Кастэр. 32 года. Вест 102 улица, – удивленно прочитал Поркин.

– Это я, – подтвердил Боб.

– Итак, произошла весьма обыкновенная вещь: местное экзематозное состояние превращается в общее. Не следует запускать болезнь. В два-три месяца я исцелю вас или во всяком случае поправлю. Мы сделаем серию внутривенозных вспрыскиваний. Кроме того, на ночь я вам пропишу мазь.

– Доктор, – сказал Боб Кастэр. – Я не за мазью пришел. Дело не в экзематозном состоянии. Какая обозначена раса на моей карточке?

– Ах, да, – вспомнил Поркин: – Недоразумение, – и карандашем зачеркнув слово #FFE7C6, приготовился начертать black…

– Не делайте этого, – угрожающе сказал пациент.

– То есть почему? – оторопел Поркин. Захлопнув дверцы шкафа, он на всякий случай шагнул назад, так что между ним и больным оказался большой, письменный стол. «Вассерман не мешает», – мелькнула мысль.

– Доктор, – волнуясь, начал Боб Кастэр: – Представьте себе дикое происшествие. К вам является человек, черный, с ног до головы, до губ, до пяток и ногтей… Он рассказывает что был вчера еще белым, клянется. Вы лично его когда-то лечили! Что вы ответите? Известна ли такая болезнь? Как ее имя? Что за лечение? Наконец, может ли он надеяться вскоре снова обрести свою первоначальную окраску? Вы понимаете какие вопросы меня беспокоят?

– Так, так, отлично, – глубокомысленно повторял Поркин. Он ничего не соображал и взгляд у него был трусливый, хитрый и глупый. «Ну и воскресеньице, жена продала за пять долларов» – думал, продолжая поддакивать тем особым, профессиональным, лживо-ласковым голосом, присущим докторам, иногда даже артистам своего дела. Так проститутки подмигивают и безобразно вихляют задом, во всех странах на один манер. – Ваша кожа несколько потемнела, стала грубее, объяснение в патологии болезни: перерождение эпидерм. Я думаю, лучше всего обратиться в больницу. Я дам записку. Они имеют отделение приспособленное для вашего недуга…

Боб хотел возражать, спорить и вдруг лицо его исказилось от боли и возмущения: свет опостылел. Он разглядел против себя красного, громоздкого, плешивого человека с тупым, хитрым и трусливым лицом: не злой и жадный. Что он ему? Зачем Боб пришел сюда? Совет такого? Да Поркин сам несчастен и нуждается в руководстве. Оставив на бюваре деньги, он брезгливо морщась, словно проглотив ложку касторки, выбежал из кабинета.

В коридоре ему навстречу скользнула еще молодящаяся, поблекшая женщина, с крашенными волосами; она собрала свое жирное, неудовлетворенное тело и на мгновение подставила, предложила Бобу, но тотчас же разочарованно отпрянула. В большом трюмо он увидел себя: нечто темное и чужое, – до смешного, до бунта. «Где кашнэ, куда засунули, чорт с ним!» – не стоило расспрашивать, еще хоть на минуту задержаться в этом доме!

Прислуга, черная коренастая девка, заговорщически сверкнула белками, фамильярно подмигнула, пропуская его в не совсем распахнутую дверь. «Люди живут во лжи, привыкли к ней и когда встречаются с фактами действительности, то просто отвергают их, не признают», – Боб закурил папиросу и машинально вздохнул: незнакомая марка… и тотчас же злобно оскалился. «И это ложь, уже его личная: он совсем не так любит Camel».

3. Снег

На прошлой неделе выпал снег. В городе он успел завянуть, стаять, свернуться, под звон и грохот машин. Но в Central Park'e снег еще лежал уплотнений, чистый, задумчивый. Сад преобразился, наконец, покаявшись, вернулся к своему детству, заснул, остановился. Звуки и краски ложились глуше и тусклее, будто сквозь завесу, пелену: не рядом, не тут, а соседняя, потусторонняя реальность! Синевато искривленный мир, пышный, завороженный.

Музейными саркофагами грезились по краям небоскребы, окаймляющие царственно пустынный парк. Не сад походил на кладбище, а город обрамляющий его: ни звука, ни вибрации, – все заглохло, умерло. Две, три аллеи были расчищены, но боковые тропинки так и лежали, непроницаемые, со следами одиноких прохожих, неуспешно пытавшихся преодолеть эту податливую гладь. Шагать по целине было трудно и потому, непосредственная борьба эта, доставляла Бобу Кастэру знакомую, – давно забытую, – усладу. Он шибко брел, с наслаждением волоча ноги по пушистому, голубоватому снегу, ветер бил в лицо, – Боб снял шляпу, подставляя непокорную голову бешеным порывам океанского вихря. Лицо раскраснелось, заулыбалось: дыша всей грудью, он невольно запел.

И вдруг, спереди, заюлило на снегу, темное, живое пятно: щенок. Боб Кастэр обрадовался ему как родному, близкому творению, – на другой планете: с такой нежностью человек бы приветствовал земного клопа или глиста, на Марсе! Боб подался в сторону пса, но тот начал улепетывать и залаяв стреканул в кусты. И вот поляна, озаренная не солнцем, а светом, – субстанцией, эссенцией света, – и посередине: девочка, белокурая, с локонами по плечо, одетая празднично, однако не совсем по сезону. Она держала щенка, пытавшегося снова вырваться и не сразу заметила Боба. Улыбаясь ей как видению, Боб приблизился и спросил:

– Откуда ты?

Девочка молчала. Он спросил знает ли она, где живет: там, там, там?.. По внешности ей можно было дать лет 6–7. Раз она кивнула головою: восточная сторона. Боб взял ее за руку и повел; девочка доверчиво пошла рядом, даже щенок, обрадованный присутствием взрослого, разумного существа, послушно заковылял, не отставая. Идти было трудно, ноги ежеминутно проваливались, ветер бешено задувал, открытые туфельки девочки явно не годились для такого путешествия. Спросив еще раз, безрезультатно: – Как ты сюда забралась… Боб взял ее на руки и размашисто зашагал целиной к East Side. Собака бежала жалобно подвывая.

Там, за кустами, оказалась тропинка, мелькнули столбики широкой аллеи, – и вот уже автомобильная дорога. Бесшумно застопорив, возле них остановилась полицейская машина.

– Я нашел ее в снегу, она говорит, что живет на East Side, – улыбаясь объяснил Боб, вытирая со лба пот.

– Лезьте в машину, – приказал полицейский за рулем. Потеснившись, они все уселись: девочка на коленях у второго полицейского, собака на руках у Боба.

У ближайшего участка шофер затормозил:

– Пса оставьте здесь, – посоветовал он.

Боба ввели в одну комнату, затем в следующую: обыкновенная контора и все же чувствовалось, – полиция! По запаху, по воздуху, по ткани окружения. Пришлось ждать довольно долго пока вышел седой, бритый джентльмэн, атлетического сложения.

– Повторите ваши показания, – предложил он и занялся трубкой.

Боб, уже несколько рассерженный, повторил свой рассказ. Офицер сверял что-то по записи.

– Ваше имя? Фамилия? Возраст? Адрес? Место рождения?.. – смолк, рассеянно пуская клубы дыма.

Вошел другой полицейский, они, шопотом, обменялись несколькими фразами. Была ли это справка о Бобе Кастэре или о девочке… только офицер сказал:

– Отлично. Я могу вас отпустить. Подпишите пожалуйста это…

Боб бегло пробежал взглядом уже отпечатанные на машинке строки собственного свидетельства.

– Я не могу подписать. По совести не могу, – сказал Боб Кастэр.

– Почему?

– Тут обозначено, что я черной расы. Я не черный, я белый. Мой отец француз, а мать русская.

– Но у вас темная кожа…

– Цвет в данном случае ничего не обозначает. Моя кожа только сегодня потеряла первоначальную белизну: она была подобна вашей. Болезнь или другое недоразумение, не знаю!

– Но этого для нас достаточно…

– Я протестую, – упрямо заявил Боб Кастэр: – у меня имеются свидетели!

– Может быть вы говорите правду, – рассудительно начал офицер: опытный и мудрый чиновник. – Может быть вы врете или пьяны или взбесились, но это бесполезно, ибо выходит за пределы моей компетенции. Вы знаете, что перед законом негр равен белому, мы все сотворены одним Богом, Отцом.

– Да, все люди братья, – невесело улыбнулся Боб.

– Вот что, сегодня воскресенье. Я не вижу причин с вами спорить. Мы отметим, что вы считаете себя белым хотя выглядите негром, такое вы сможете подписать?

Боб согласился и сопровождаемый непроницаемыми взглядами полицейских выскользнул наружу. И снова миниатюрная бесконечность, – снежная, полярная, безгрешная. Деревья пухлые, печальные стояли, сосредоточенные, прислушиваясь к внутреннему голосу, будто осознавая свои тайные грезы и возможности. Время от времени, порыв ветра (подобно страшной мысли), сотрясал их до основания: они судорожно вздрагивали, тщась сорваться с места, побежать. «Вообразить себе мир с бегущими деревьями, – подумал Боб: – по земле, по воде!»