Текст книги "Полное собрание сочинений. Том 19. Про братьев меньших"

Автор книги: Василий Песков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

У финиша жизни

(Окно в природу)

Миграции – сезонные передвижения масс животных – всегда волновали людей. Редкий человек не остановится, увидев в небе пролетающих журавлей или стаю гусей. Не так уж давно миллионы бизонов передвигались по холмистым просторам Америки. В Африке и сегодня еще можно увидеть громадные стаи копытных животных и следующих за ними хищников. К явлениям этого же рода надо отнести и тихоокеанских лососей, рунным ходом идущих из океана в реки Аляски, Камчатки, северо-западной части Америки и Дальнего Востока Азии. В Британской Колумбии наблюдать рыбу, идущую на нерест, приезжают тысячи туристов.

Я видел это зрелище много раз и в разных местах. На Камчатке, стоя на шатком мостике через речку, наблюдал я мелькание теней в неглубокой воде – рыбы шли тесно, бок о бок, а там, где речка мелела, бежали вверх по течению плотной массой, оголив спины. Их можно было легко поймать, что и делали там и сям спустившиеся к воде медведи. На Аляске, низко пролетая на вертолете над полуостровом Кадьяк, мы видели сверху ход нерки (один из видов лосося) – прозрачные неглубокие речки были красными от косяков рыбы. Местами нерестовые речки обрываются каменными уступами. Лососей это не останавливает. Разогнавшись, они по воздуху, как птицы, одолевают трехметровые водопады.

Пять видов лососей – чавыча (на Аляске – чинук, королевский лосось), кижуч, горбуша, кета и нерка после нескольких лет сытной и вольной жизни в океанской воде устремляются в путешествие, из которого уже ни один из них не вернется. И их никто не неволит.

Большие сильные серебристые рыбы, чередуясь по времени (одни – летом, другие – осенью), повинуясь чувству, именуемому инстинктом, устремляются из соленого океана в пресноводные реки. Двигаясь вверх по течению крупной реки, косяки рыб будут сворачивать в речки поменьше, даже в ручьи, безошибочно находя место, где три-четыре или шесть лет назад они родились и где им теперь, отнерестившись, предстоит умереть.

Этот закон природы существует тысячи лет. И тысячи лет звери и люди, обитающие около рек, ждут часа появленья лососей. «О Великие Существа! О Великие Пловцы! Мы приносим вам благодарность за то, что вы благополучно вернулись. Ваше возвращение – счастье для нас, поскольку наши жизни связаны». Эти слова давней приветственной песни лососям я записал на Юконе в индейской деревне. Тысячи лет река и лес кормили племена атапасков.

И поныне лососи, идущие вверх по великой реке Аляски, – основа их существования. Иными стали орудия лова, изменился и уклад жизни.

Но, как и прежде, атапаски ждут появления первых лососей. «О Великие Существа! О Великие Пловцы!..»

В летнюю пору вся жизнь деревенской Аляски перемещается в рыболовные лагеря у реки. Мужчины ловят, женщины полукруглыми ножами улу пластают рыбу и тут же вешают сушить и коптить. Вся Аляска летом пропитана запахом рыбы и дыма. Ловля лососей тут, как время страды в краю земледельцев, – день год кормит. Кстати, хлеба здешние люди до прихода русских не знали. Рыба была тут хлебом.

Сегодня половить лососей прилетают на Аляску издалека – из «нижних» американских штатов и из Европы. Дело чисто спортивное, нередко рыбу поймают и тут же отпустят. С собой увозят впечатление ловли, фото– и кинопленку.

Я тоже пробовал счастья в ловле лососей, но рядовых – нерки и кижуча. Рыболов настоящий охотится за чинуком. И рыболовная Мекка – Аляска полна приключений, невероятных историй.

В то лето, когда я «блеснил» на речке Кенай, повсюду говорили об истории с рыбаком из Германии. Ему попался огромный и очень строптивый чинук. История вышла в полном смысле в духе Хемингуэя. Единоборство с рыбой собрало на берегу много зевак. Позвонили в Анкоридж, откуда тотчас приехало телевидение. Успело зрелище попасть на экраны в домах Аляски, а поединок все продолжался. Тридцать шесть часов, изнемогая, не сдавался рыбак. Не выдержала напряжения леска. И, может быть, это был наилучший конец в поединке. Чинук в то лето, как и написано ему на роду, умер естественной смертью, оставив где-то в верховьях реки потомство по закону природы, столь же сильное и строптивое.

Охотников на дороге лососей много. За их икрою гоняются рыбы гольцы. Чайки расклевывают уже мертвых, плывущих по течению рыб. Белоголовые орланы высматривают поживу. Был случай невероятный: на пролетающий маленький самолет сверху упал лосось. Его уронил летевший навстречу с добычей орлан.

Поздней осенью, когда нерест лососей повсюду закончится, орланы со всей Аляски летят на реку Челкет. Эта речка не замерзает, и рыбы идут в нее поздно. Более трех тысяч крылатых охотников пируют на заснеженных берегах.

На Камчатке и на Аляске повсюду ловят лососей медведи. И есть места особо для ловли благоприятные. На Камчатке, в ивняках мелководья, я крался с фотокамерой к двум мохнатым ловцам и «чуть не наступил» на третьего, который в ивняках отсыпался. Излишне описывать, что оба мы пережили. Медведь, обдав меня брызгами, ошалело кинулся в лес, а я от страха окаменел.

А на Аляске есть известное всем натуралистам мира местечко, где рыболовов-медведей можно безбоязненно наблюдать, находясь рядом с ними. Не очень большая речка Макнейл на каменистой преграде широко разливается – идеальное место для медвежьей рыбалки. Звери каждое лето сюда собираются с расстояния до ста километров. Ловит каждый по-своему – можно за рыбой прыгнуть в неглубокую воду, можно ударить лапой – и вот он, лосось, можно стоять, раскрыв пасть и ждать рыбу, одолевающую водопад.

Посмотреть на эту рыбалку, поснимать на кино-, фото-, видеопленку (в поле зрения сразу шесть десятков медведей!) желающих тысячи. Но чтобы медведей не распутать и чтобы от них же не пострадать, на площадку, откуда видна вся арена рыбалки, одновременно допускаются лишь десять человек. Самолетами эту группу забрасывают в нужное место, вернулись – летят другие. Как удовлетворить без обиды желающих тут побывать?

Медведь-рыболов.

Собирают заявки и устраивают лотерею. Таким образом, на Макнейле могут побывать лишь счастливчики. Я в лотерее не участвовал, и только в порядке большого исключения разрешение мне добыли у самого губернатора штата.

Об аляскинском рунном ходе лососей во времена Русской Америки было написано: «Веслами грести невозможно. Мешает рыба».

С тех пор тут многое изменилось. Но лососи ходят по прежним водным дорогам и в прежние сроки, лишь менее густо. По Юкону из устья в верховье они проплывают около двух тысяч километров. И пока добираются, например, до Клондайка, изрядно теряют в весе.

В прежние времена индейцы с верховья реки на лодках спускались к устью «поесть жирной, не отощавшей рыбы». Тысячи километров морем, две тысячи по реке… Представляете путь к родимой своей речушке или ручью! И как находят? Почему не свернут в сторону где-нибудь ближе?

О том, что лососи возвращаются нереститься туда, где родились, люди догадывались уже в XVII веке. Привязывая цветные нитки к хвостам атлантических рыб, они утвердились в своих догадках. А в наше время проведены более тонкие опыты и еще более убедительные.

В 1975 году в Сиэтле, в университете, где изучают все, что связано с тихоокеанским лососем, я познакомился с профессором Дональдсом.

И он рассказал о своих экспериментах. В лаборатории профессор Дональде инкубировал икру, а к моменту появления из яичек мальков перенес их в пруд. Тут в проточной чистой воде мальки жили, как это бывает и на ручьях, несколько месяцев и потом, помеченные ученым, по трубе, по каналу, по лабиринту воды и суши в Сиэтле ушли в океан.

Прошло четыре года. И вот в сентябре профессор каждое утро стал приходить к пруду.

Нетрудно понять, что пережил ихтиолог, когда однажды увидел: из трубы в прудовую воду устремились большие сильные рыбы. Поймали одну, вторую – на хвостах знакомые метки! Проследим мысленно путь этих рыб: океанский простор, выбор пути к Сиэтлу, залив, протоки, городские каналы, труба… Ничто лососей не сбило с дороги. Вот она, родимая колыбель – прудик с осьмушку футбольного поля.

Опыт произвел огромное впечатление. Но Дональде продолжил его, усложнил. Икру для инкубации он взял теперь у лососей, пришедших в пруд в первый день сентября, и вывел рыб, которые возвращаются из великого океана в маленький городской водоем точь-в-точь в день начала занятий в университете.

Какой навигационный прибор приводит лососей в нужное место с такой потрясающей точностью? Считают: все дело в запахах и в огромной чувствительности к ним лососей – запоминают химический состав воды своей колыбели.

Стремление сюда для продолжения рода тоже логически объяснимо: я тут родился, рос, вынес все превратности жизни, смог добраться сюда – значит, место это для колыбели и первого года жизни вполне подходяще.

А на Камчатке, на реке Никулке, я наблюдал свадьбы рыб. В реку добрались уже сформировавшиеся пары лососей. (Не удивляйтесь, у рыб тоже есть симпатии и антипатии!)

Важный момент – любовная пара роет в мелких камешках яму, куда надо сразу сложить икру. Роют рыбы ее хвостом. Хвосты уже обтрепаны, как старые веники, но лососи продолжают работу. И вот он, главный миг жизни. Стоя бок о бок в потоке воды, самец и самка роняют в ямку половые продукты – икру и молоки. Процесс неспешный. И можно предположить: некая радость любви, чувство – награда за продолжение жизни тут тоже присутствует.

Финал. Ямка с икрою в каменной гальке, опять же хвостами, закопана. Все. У рыб уже нет сил сопротивляться течению. Войдя из соленой океанской воды в мир воды пресной, лососи перестают питаться. Все их энергетические затраты идут за счет жировых и белковых запасов тела. Организм при этом перерождается.

Изменяется и внешний вид рыб. Серебристые их бока темнеют, покрываются красными пятнами (нерка вся делается огненно-красной), выгибается крючком нижняя челюсть, на спине появляется горб (у горбуши в особенности).

И вот теперь, когда все жизненные силы истрачены, когда даже медведь побрезгует истощенной, сносимой течением рыбой, лососи доживают последние дни и часы. Жизненный цикл закончился.

Что это – сбой, ошибка природы, странная ее расточительность? Вряд ли. Скорее жесткая, выработанная эволюцией целесообразность.

Умершая рыба – это фосфор, белок. На этом субстрате в кристально чистой воде, на промытых камнях что-то произрастет, разовьются живые мелкие существа. А все это – корм для малюток лососей. Умирая, лососи служат потомству. Мальки будут жить в речной воде год, а окрепнув, скатятся в океан. Три-четыре-шесть лет жизни (у разных лососей разные сроки), и они повторят счастливый и смертный родительский путь. Круг жизни замкнется.

_{Фото из архива В. Пескова . 21–24 октября 1994 г.}

Возвращение стерляди

(Окно в природу)

Это было в августе, после Ильина дня, когда вода в Оке стала уже холодной. С некоторым запозданием в Алексине осуществили то, о чем мы писали в апреле. Мальки стерляди подросли, и меня пригласили на торжественный выпуск их в реку.

Около двух тысяч рыбок выпустили буднично – подвезли к реке небольшую цистерну, и в две минуты стерлядки получили свободу. Но десятка четыре юрких остроголовых рыбок выпускали торжественно. Мы забрели с белым тазом в Оку и дали стерлядкам величиною почти с карандаш выплыть из таза в реку своих родителей.

Интересно было за ними понаблюдать. Стерляди стайкой собрались на дне головою против теченья и затаились. Взять их рукою было уже нельзя – стрелками юркнули в глубину.

При слове «стерлядь» сразу же вспоминается слово «уха». По вкусу эта самая мелкая рыба из семьи осетровых ценится выше всех остальных.

Водилась стерлядь раньше во всех крупных реках России до самого Енисея. Редкостью не была, но ценилась выше любой другой рыбы – «пять рублей фунт» (пшеничная булка в те годы стоила пять копеек).

Довольно глянуть на стерлядь, чтобы понять: перед нами древнейший обитатель земли. Чешуи на теле стерляди нет, зато сверху она покрыта прочной бронею костяных щитков.

В отличие от всех осетровых стерлядь – рыба оседлая, она не скатывается после нереста в море, а остается в реке, избирая для жизни глубокие ямы, и зимует тут в полусне, не двигаясь, не питаясь, располагаясь на дне иногда в несколько ярусов.

Корм рыбы донный, мелкий – личинки насекомых, в первую очередь комаров (я видел стерлядь, желудок которой был набит рубиновым мотылем). Рот рыбы, обращенный ко дну, кажется, не способен ничего захватить сверху. Но стерлядь, как и все рыбы, присутствует на пиру летом, когда в воду, подобно снегу, падают такие же древние, как семья осетровых, поденки. Стерляди ловят поденок, переворачиваясь брюхом вверх.

Величина рыбы в разных реках неодинакова. В низовьях Волги обитают стерляди в два килограмма. В сравнении с ними окские выглядят крокодилами, которых трудно держать в руках, – 6 килограммов.

А Сабанеев пишет о великанах (Иртыш) весом до тридцати килограммов. Стерлядь любит чистые реки с сильным течением. Но она хорошо себя чувствует и в просторных прудах и озерах. «В Поволжье раньше не было помещичьей усадьбы, где бы в прудах не держали стерлядок». Правда, в водоемах без течения эта рыба не нерестится. Но если вдоволь донных кормов, она быстро растет и жиреет.

В последние десятилетия стерлядь повсюду либо вывелась, либо стала рыбою редкой. Считалось, например, что в районе Алексина на Оке она совершенно исчезла. Но в последние годы стерлядь стала изредка попадаться. Причину ихтиологи видят в том, что Ока становится чище. (Индикаторы качества вод – раки и пескари – тоже появились в реке.) Происходит все это по пословице «Нет худа без добра». Сбросы в реку не стали чище. Но бедственная остановка многочисленных производств убивала сбросы, и это сразу сказалось на жизни реки.

Знаток рыб России Леонид Павлович Сабанеев выращивать молодь стерляди на рыбных заводах не советовал – «дело до крайности хлопотное». Но на химическом комбинате в Алексине все же за дело взялись, приспособив для этого, как мы писали, большие баки в бывшем пороховом цехе. И дело сразу пошло на лад. При строгом контроле ихтиолога-самоучки Вячеслава Шебанина мальки белуги тут выросли до семи килограммов (в природе вес был бы три килограмма) – «хороший корм, стабильная температура воды». При бедственном положении осетровых на Волге иметь страховую популяцию этой рыбы на Оке крайне важно. И с коммерческой стороны дело выгодное – московские рестораны, пожелав того, могут иметь живую ценную рыбу.

Что касается стерляди, то ее, выращенную в пороховых баках, можно выгодно продавать для доращивания в садках – в прудах и озерах, но, главное, есть возможность возродить окскую популяцию стерляди.

Для маточного стада с немалым старанием этим летом близ Алексина было поймано двадцать половозрелых стерлядей. Теперь в «родильном доме» обитает четыре десятка здоровых и крупных рыб.

Икра, инкубированная в баках, развивается быстро. Через четыре дня из нее проклевываются еле заметные глазом личинки – в одном грамме четыре десятка рыбок. Корм для них нужен нежный – микроскопические речные существа. Их доставляют с водою из Оки и прудов.

При хорошем аппетите стерлядки быстро растут. В апреле они были величиной с палец, сейчас – уже с карандаш. Уже хватают гранулы комбикорма, причем некоторые крутятся веретеном, чтобы не со дна, как в реке, а у самой поверхности схватить корм. Опускаешь мизинец в воду – рыбки начинают его обсасывать.

Требовательность к качеству воды у стерлядок умеренная. В баки вода доставляется из Оки. Конечно, ее надо обогащать кислородом – тесно живущие рыбы поглощают его немало.

Никакой специальной лаборатории в цехе нет, но с рыбы глаз не спускают ни днем, ни ночью. За качеством воды (и в шутку, и всерьез!) следят по поведению большого рака, выловленного в реке и нареченного Александром Вторым.

Растут стерляди много быстрей, чем в природе. Выпускать будут в реку не всех. Часть останется на развод. На третьем году при весе в двести граммов стерлядь уже нерестится.

Будем надеяться, что знаменитая окская рыба будет водиться в реке, как и прежде, «от Нижнего до Калуги», и будет она нагуливать вес в прудах и озерах.

_{Фото автора. 6 ноября 1994 г.}

На зимовке у чибисов

(Окно в природу)

Издали кажется: Париж – это вся Франция. Но есть ведь и Франция деревенская – полевая, лесная. «Откуда эти вот елочки к Новому году?» – спросил я друзей, проходя по базарчику возле Сены. «Из лесу, вестимо…» – улыбнулся француз, восемь лет проживший в Москве. Его я попросил хотя бы на день свозить за город…

Едем на северо-запад. Середина декабря. Но никакого намека на снег. Температура – тринадцать тепла. Пейзажи – нашего октября: вдоль дороги облетевшие платаны и липы, кое-где желтые брызги кленовых листьев, но главный цвет повсюду зеленый – сверкает росою озимь, зеленеют кое-где сосны и много еще чего-то вечнозеленого.

Здешние деревеньки похожи на малые городки, но больше по сторонам ферм-хуторов-дом, сараи, коровы и овцы в загонах. Поля пустынны. Изредка видишь грачей и похожих на них ворон (в этой части Европы вороны черные). Изредка пролетают стайки скворцов. Часть из них в этих местах живет постоянно, другие прилетают зимовать из Восточной Европы.

Но вот что-то совсем особое. Желтоватые пашни черны от птиц. Признаться, даже грачей на юге никогда я не видел в таком количестве – многие тысячи! Пробегающие машины птиц не тревожат. Но стоило выпрыгнуть на дорогу – взлетели заполнившей полнеба тучей. Чибисы!

Прихотливый неровный полет, крылья широкие и округлые, на голове хохолок. Чибисы. Поразительное скопленье!

В наших краях весной чибисы появляются вслед за грачами. Небольшие их стайки носятся над апрельской мокрой землей, а позже – над сырыми лугами. Тревожно-жалобный крик этих птиц – «чьи вы?» – все хорошо знают. Осенью чибисы исчезают. И вот они где собрались!

Не меньше десяти тысяч птиц носится над коричнево-желтой землей. Стая колышется, как громадная сеть на ветру, разрывается, соединяется снова.

В тот же день у дороги встретили мы охотников. У одного на поясе висели трофеи – парочка белопузых хохлатых птиц. Чибисы! Во Франции наши любимцы – рядовая осенняя дичь. «Они тут гнездятся, но осенью появляются откуда-то в неимоверных количествах».

Проезжая по подернутым дымкой зимним бесснежным полям, мы еще раза три видели птичьи стаи, подобные облакам. Хотелось крикнуть: «Чьи вы?!» И если бы птицы могли ответить, то услышал бы я названия многих российских, украинских, белорусских и польских местечек, откуда в бесснежную Францию собираются чибисы на зимовку.

* * *

Лесник расстелил на столе аккуратную карту. «Вот она, наша «тайга» – семь километров на девять в излучине Сены».

Дом лесника стоит на опушке. В нем пахнет яблоками, медом, сосновой стружкой (все специально для запаха держат в комнате!). Лес подступает прямо к порогу. Сменив городскую обувку на сапоги, мы сразу же очутились в рыжих его объятьях. Вспомните иногда не опадающие на зиму бурые шубы наших дубов, и вы представите общий цветовой фон леса осенней северо-западной Франции. Кое-где темными пятнами – сосны и елки, кое-где тонкие жилки берез, все остальное бурого цвета – главные древеса тут буковые и дубовые.

– Снега эти деревья не знают?

– В 91-м в феврале выпадал. И это было событие. Но по рассказам и хроникам, раньше снега тут, ненадолго, правда, ложились каждую зиму.

Тихо переговариваясь, идем в оцепеневшем безветренном мире. Хрустят под ногами буковые орешки. Так же как в подмосковном лесу, цыкают синицы. Выстукивает старое дерево дятел, сойка истошным голосом, будто ее кто-то режет, оповестила всех о нашем приходе.

– Это тропинка к болоту. Летом ходят по ней за черникой и за малиной. А эти шары вам знакомы?

Повсюду на полянах и на опушках – похожие на огромные птичьи гнезда колонии растения-паразита омелы. Удивительно, две недели назад такие же гнезда на тополях я видел на Дальнем Востоке. Теперь то же самое – близ Атлантики.

– Птицы разносят клейкие ягоды с семенами, и омела прививается на деревьях, сосет их соки.

– А обилие папоротников?

– Влага. Папоротники любят влагу…

Кусты папоротника, все это знают, напоминают формой хрустальный фужер. Но, конечно, не природа училась красоте у стекольщиков, стекольщики вдохновлялись в природе.

Папоротник по-французски – фужер.

И еще один языковой курьез. Когда пошел разговор о грибах, мой спутник все время говорил «шампиньоны», и я подумал, что только шампиньоны произрастают в здешних лесах.

Оказалось, гриб по-французски (любой!) – шампиньон. А то, что у нас называется шампиньоном, французы зовут шампиньоном парижским.

– Какому грибу отдаст предпочтение посетитель здешнего леса?

– Лисичкам, – улыбнулся лесник. И пояснил: – Лисички – гриб третьесортный, но очень красивый, легко заметный, не мнется – набивай им рюкзак, не червивый, и не спутаешь с ядовитым – каждый ребенок знает лисички.

На привале около древнего дуба лесник прочел мне целую лекцию о французских лесах. – Этот вот великан – памятник прошлого…

Когда-то Францию покрывали дубравы. Рубили их без оглядки – на строительство кораблей и домов, освобождая землю для пашен.

Ценность лесов для страны почувствовали ко временам Наполеона, когда во Франции лес занимал всего лишь восемь процентов всей территории. Спохватившись, французы не только прекратили бесконтрольные рубки лесов, но и выработали стратегию их возобновления, которой неуклонно следуют два столетия. Результат впечатляющий: сегодня четверть Франции покрыта лесами.

Лесной островок, в центре которого, сидя под вековым дубом, мы тихо беседуем, охраняем особо. Он служит зеленым буфером между двумя промышленными зонами Руана и Гавра. Сюда приезжают прийти в себя от городской суеты, подышать чистым воздухом и побыть в тишине. Лес не является заповедником, из него изымается спелая древесина, тут можно охотиться, собирать грибы-ягоды. Пешком и на лошади – пожалуйста, в любое место, на машине езда ограничена. Статус «регионального парка» дает возможность, используя разные источники финансирования, развивать в прилегающих к лесу деревнях старые ремесла, производить «нефабричные» продукты, которыми некогда славились эти места…

* * *

Беседу нашу с лесником прервал заливистый лай собак. Поняв, в чем дело, мы вышли на просеку и увидели сидящих на складных табуретках охотников – ровная линия, один от другого в полуста метрах. Соблюдая правила, мы притихли и стали ждать выстрелов – загонщики «двигали» на стрелковую линию кабанов. Но выстрелов не последовало. Искушенные кабаны каким-то образом улизнули. Но это не огорчило ни стрелков, ни загонщиков. Из чащи на просеку вывалилась возбужденная охотой и обеденным сидром ватага деревенских разнокалиберных «тартаренов» с дюжиной резвых собачек. Человек с фотокамерой их вначале насторожил («зеленые» ведут в Европе кампанию против охоты), но, поняв, в чем дело, взрослые дяди темпераментно, как подростки, стали позировать, и дело дошло до веселого прицеливания друг в друга и в фотографа тоже. Испугавшись, что эта забава кончится плохо, я поспешил попрощаться со зверобоями, и они тотчас же вновь обратили излишки сил против невидимых кабанов – распорядитель охоты повел стрелков на новую линию, а загонщики, согласно стратегическим планам охоты, отправились на исходный рубеж…

Лесной массивчик у Сены дает приют лисам, белкам, ежам, барсукам. Из крупных животных тут обитают пятьсот кабанов, полторы сотни оленей и сотня косуль. Больше лес не прокормит, и потому ежегодно из него, по лицензиям, часть обитателей изымают. Наибольшую дань охотникам платят тут кабаны, досаждающие окрестным жителям набегами на кукурузу, – сотня голов ежегодно попадает под пули.

– Есть браконьерство?

– Есть, – вздохнул лесник. (В обязанность лесников входит также охрана дичи.)

Браконьер, убив оленя, выручает за рога и за мясо около десяти тысяч франков (примерно полторы тысячи долларов). Игра стоит свеч, и есть, по словам лесника, люди, готовые, несмотря на значительный штраф и угрозу тюрьмы, рисковать…

В лесу неизбежно зашел разговор о волках.

– О, никто не знает, когда во Франции они были! Сегодня нет ни единого. Впрочем, на востоке в Вогезах этим летом будто бы появился. В газетах об этом много писали.

В доме лесника при свете камина мы пролистали вырезки из газет. То ли волка, то ли одичавшую в лесу собаку видеокамерой снял какой-то турист. В это же время «не вполне опознанное существо» зарезало пять овечек.

И разгорелись нешуточные страсти – «немедленно уничтожить!» Но как? Местный корпус охотников оказался бессильным – «волк умело прячется то в кукурузе, то в горном лесу».

«Всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами уничтожим – люди боятся ходить за грибами», – заявил журналистам глава местной мэрии. «Зеленые» запротестовали: «Надо радоваться, что появился!» Актриса Брижит Бардо, опекающая диких животных, объявила о премии тому, кто волка спасет. «Да, взять его надо живым!» – распорядились в министерстве охраны среды. Сказано – сделано.

Возле какого-то стада овец поставлены были ловушки. «Волк умело ловушки обходит!» – оповестила Францию «Фигаро». «Ограничить прогулки в лес!» – распорядился префект в Вогезах. Кого-то посетила счастливая мысль изловить серого чисто французским способом – «шерше ля фам». «Надо в клетку поместить волчицу, она завоет, и волк не выдержит, прибежит непременно». Это была не шутка, в зоопарке городка Амневиль посадили в клетку молодую волчицу и отправили в нужное место.

К разочарованию ловцов, волчица не выла, и волк к ней не шел. Стоимость операции перевалила за сто тысяч франков. Но тут пришла осень, газеты переключились на волков политических. Но о звере в Вогезах Франция не забыла. «А сколько волков в России?» – спросила жена лесника. Я сказал, что тысяч пятьдесят – шестьдесят наберется. «Да как же вы там живете?!» – женщина уронила поленья возле камина. Да вот так, говорю, и живем, волков бояться – в лес не ходить…

Возвращались в Париж мы ночью. В свете фар я все думал увидеть чибисов, но те, как видно, спали на пашнях. Зато, остановившись согреться чаем, мы услышали в небе перекличку летящих гусей. Зима. Куда? Зачем?..

 _{Фото автора. 23 декабря 1994 г.}