Текст книги "Право на приказ"

Автор книги: Василий Сабинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

На рулежной дорожке танк подмял под гусеницы стабилизатор бомбардировщика, словно хвост был бумажный. «Дорнье» переломился, и его передняя половина, ревя моторами, пропрыгала впереди танка метров сто и потом начала кувыркаться и загорелась, и никто из нее не выпрыгнул.

На аэродроме оставалось еще около двух сотен машин, и что с ними делать, Пинский не знал. По рации запросил бригаду. Там доложили выше, но в штабе корпуса было не до самолетов, потому что с севера, из Померании, на остановившиеся передовые части корпуса обрушился удар полевой мотодивизии СС, и если бы он удался атакующим, то корпус наверняка бы отрезали от тылов. Штаб корпуса в свете сложившейся обстановки пожурил бригаду: «Без нянек не можете! Действовать в объеме общего для всех боевого приказа, максимально прилагая разумную инициативу». Начштаба бригады при передаче корпусного приказа Пинскому порицательную часть опустил, а насчет инициативы изложил как умел: «Давай, Матвей, своди их до нуля, а мы в сводке захваченные на уничтоженные переправим! Бумага терпит».

Командирская машина подкатила к десантникам Фомина, и майор, высунувшись из башни, крикнул: «Рви самолеты, старшина! Все! До винтика!» И танк майора пошел крушить самолеты на открытых стоянках.

Десантники жгли машины в ангарах, капонирах, поджигая наскоро сделанными факелами все, что могло гореть: ветошь, пневматику колес, чехлы машин, и скоро весь аэродром затянуло черной густой гарью. Где-то наверху кружили самолеты, но никто не знал и не мог видеть, чьи они: то ли вернувшиеся немецкие, то ли наши. Самолеты покружились, прошли на бреющем и ушли. Ни немецким, ни нашим в этом пекле и копоти нечего было делать.

С аэродромом было все закончено, и надо было уходить, когда Фомин, пересчитывая своих, обнаружил, что нет Ряднова. Стали искать. Прошли везде, с самого начала, но не нашли ни в домах летчиков, ни у одного из капониров, которые потом поджигали. Кто-то вспомнил, что видел, как Ряднов показывал на квадрат из колючей проволоки и вроде бы сам тоже пошел туда.

Ничего не оставалось, как проверить этот пустой квадрат, обнесенный колючей проволокой, и когда проверили, то там и нашли Ряднова. Там оказалось подземное убежище, похожее на казарму, с койками в два яруса, и все стены бункера были увешаны таким, что совершенно невозможно было себе представить в глубоком фашистском тылу. Первым, что бросалось в глаза при входе, был плакат с текстом воинской присяги РККА, и рядом с ним, в одинаковых карманчиках из бумаги – совсем как в любом нашем запасном полку! – по стене были растыканы наши армейские брошюры вплоть до самых последних, висели плакатики по правилам несения гарнизонной и караульной службы, и на самом верху стены была увековечена непреложная армейская присказка: «Хорош в строю – силен в бою!»

Среди всего этого в самом углу, у питьевого бачка, в расстегнутом грязном полушубке лежал Сережка Ряднов. Мертвый. Карманы гимнастерки вывернуты, а под левой лопаткой торчала деревянная ручка финки – нашей солдатской финки, точно такой же, как висела на поясе у Фомина и остальных десантников.

Обыскали все вокруг, но никого, кроме мертвых немцев, не нашли. И только на дальнем бугорке, по дороге, ведущей к Познани, уходил мотоцикл с коляской. По прямой до него было метров семьсот.

Самоходчики не пожалели снаряда и успели дать один выстрел, да Кремнев из своей симоновской «пищали», как на кабаньей охоте, с упора послал пулевой дуплет. Мотоцикл скрылся за поворотом, и старшина сплюнул и выругался:

– Ушли. Упустили! Найти бы гада!

Потом вылез наводчик самоходки и недоуменно сказал:

– Понимаешь, старшина, кажись, в своих стрелял. В прицеле и телогрейки, и шапки – все наше.

– Они. Их мы упустили, – сказал старшина своим и только потом, показав на тело Сережки Ряднова, пояснил не знавшему ничего наводчику. – Ты вон в тот блиндаж сунься. Там тоже все наше, а Серегу там прикончили.

Дело было важное, и о находке доложили Пинскому. Тот сходил, осмотрел и запретил подрывать или поджигать блиндаж, сказав, что дело темное, не его ума, и что заниматься сейчас им некогда, но в СМЕРШ он сообщит.

Ряднова похоронили у развилки дорог, где стоял весь батальон, и лейтенант-танкист у свежей братской могилы – из десантников Пинского тоже потеряли двоих – ни с того ни с сего признался Фомину:

– А я его на двадцать суток грозился упечь, старшина. Вроде виноватым себя чувствую после того, как пошел он и погиб. Ерунда какая-то. Живет человек, Пушкина с Крыловым читает, а потом – хлоп и вечная память, да еще вот так, по-темному. У меня на Украине случай был: заряжающий пропал, а я по молодой дурости сразу его в дезертиры записал. Тихий он был. Кожухов фамилия. Нашли его потом в заброшенном сарае аж на пятый день, вот как вы своего. Убитым. Страх сказать – какого. Оказалось, что выкрали его, даже через фронт не повели, а на месте все решили выбить. Не знаю, что он им сказал, а что нет, только я так думаю, что ничего, потому что смерть у него лютой была. Жгли, резали, зубы выбили и все такое, что я, как вспомню – есть не могу неделю, хоть на войне всякого повидал, и зарекся я с той поры о бойцах своих за глаза плохо думать. Поумнел.

Лейтенант нахлобучил на голову шлем.

Фомин шел рядом с танкистом и молчал. Вспомнил, как вчера ехали освобождать лагерь и рядом в кабине сидел Сережка, член комсомольского бюро батальона, человек, которому до всего было дело, храбрый и честный хлопец, а убили его исподтишка, кто-то прикинувшийся своим. Из-за этой нелепости смерть Ряднова казалась еще горше для старшины.

Только на войне долго горевать не дают, и уже через полчаса смерть Сергея Ряднова отошла, отодвинулась в сторону, потому что на батальон Пинского посыпались бомбы «юнкерсов», выполнявших приказ рассвирепевшего Геринга об уничтожении «русского танкового корпуса», захватившего Беднарский аэродром. Рейхсмаршалу побоялись доложить, что в районе аэродрома разведкой обнаружено всего двадцать семь Т-34 и СУ-76. Это был батальон Пинского, и все, что было предназначено мифическому «корпусу», эскадры люфтваффе высыпали на него.

5

Фатальный для предшественников Розе «хорьх» для него самого оказался хорошим предзнаменованием – диверсионная группа, возглавляемая самим обер-лейтенантом, дважды за последние сутки счастливо уходила от русских танков.

Первый раз это было в Хелмском лагере, куда он прибыл для ликвидации пленных, которые по замыслу операции должны были уничтожаться поголовно, до последнего, людьми в русской военной форме.

С лагерем ничего не получилось. Дубина-гауптштурмфюрер, комендант лагеря, вместо того чтоб безоговорочно выполнять приказ, уставился на русскую форму Розе и потребовал разъяснений. Бумага из ведомства гауляйтера Берлина и министерства пропаганды даже усилила подозрения эсэсмана, и он запросил Познань. Там, ввиду особой секретности операции, возглавляемой Розе, ничего не знали, но упоминание о бумаге Геббельса вызвало уважение и гауптману СС приказали прибыть вместе с задержанными у территории лагеря людьми.

Напрасно обер-лейтенант горячился, доказывал, что каждая минута промедления грозит непоправимыми последствиями и советские танки вот-вот могут появиться здесь. «Это паника. У танков не бывает крыльев. Пославшее вас лицо сегодня, выступая по радио, объявило, что идут бои за Варшаву. Другие сведения не поступали».

Комендант не лгал. О прорыве танковых армий русских к Варте не оповещались даже управления СС, находившиеся вне полосы прорыва. Это было следствием параллелизма подчиненности военных, гражданских и партийных институтов рейха, где даже соединения гитлерюгенда имели свою связь и степень подчиненности, исходящую из Берлина.

Гауптштурмфюрер выполнил приказ и доставил Розе с его людьми в Познань, но не в управление СС, а к военному коменданту, генералу полиции Маттерну. Тот созвонился с Берлином, и там подтвердили полномочия обер-лейтенанта и его слова о близости ударного кулака противника к Познани.

– Если надо расстрелять, то расстреляем, – сказал Маттерн и лично отдал приказание провести акцию в самые короткие сроки, послав в помощь охране лагеря взвод эсэсовцев в Хелмно. Это был тот самый взвод, который уничтожили десантники Фомина, а приказание об уничтожении лагеря было последним приказанием генерала Маттерна на посту коменданта Познани.

Едва генерал положил трубку, как вбежал адъютант и, не обращая внимание на Розе в советской форме, доложил о том, что прибыл оберст Коннель, говорит, что он генерал и прибыл из Берлина, требует коменданта.

Маттерн хохотнул.

– День начинается ряжеными. Обер-лейтенант в форме русского капитана, потом оберст, о котором говорят, что он генерал, и всем нужен старый Маттерн.

Он еще не успел закончить шутку и не погасил снисходительную улыбку, как в кабинет вошел оберст Коннель, прошел к столу генерала и молча положил пакет. Генерал сорвал печати, прочитал текст и встал с места.

– Прикажете сдать дела?

– Нет. Вы назначены моим заместителем. Тыл, внутренний порядок в крепости, полицейские меры и городские гражданские власти вместе с фольксштурмом остаются в вашем ведении. Всем остальным займусь я. А это что такое? – Вновь прибывший только заметил Розе. – Пленный?

Маттерн в нескольких словах пояснил ситуацию.

Коннель отнесся к Розе не так благодушно, как его предшественник.

– Я слышал о вас и считал, что вы в русском тылу. Лагерь в Хелмно – теперь уже не ваша заслуга, а всего остального, находясь в этом кабинете вы не выполните. Немедленно забирайте своих людей на аэродром и будьте готовы к повторной заброске. Идите.

– Слушаюсь, герр оберст.

Это было непоправимой ошибкой. Именовать свежеиспеченного генерала прежним чином было никак нельзя, и Коннель, ухватившись за ошибку, разнес Розе. При этом многое из того, о чем кричал новый комендант, касалось не столько Розе, сколько генерала Маттерна, который молчаливо признал свое мгновенное понижение: приказ о производстве Коннеля в генералы был подписан фюрером. Причем здесь был свой нюанс. Раньше Коннель был общевойсковым полковником, которых в вермахте, армии резерва хоть пруд пруди, но ввиду ответственности назначения и благодаря своей принадлежности к НСДАП – партийный значок на мундире свидетельствовал об этом – оберста производили в чин бригаденфюрера войсковых СС, что соответствовало званию генерал-майора. К тому же изменялось его место в партийной нацистской иерархии – высшие чины СС автоматически становились кавалерами золотого значка НСДАП – элитой партии.

Почти все это упомянул Коннель в выговоре, который он устроил Розе и которым окончательно подминал под себя генерала Маттерна. Когда он наконец умолк и спросил Розе, все ли тому понятно, тот выбросил руку в фашистском приветствии.

– Так точно, бригаденфюрер! Хайль Гитлер!

Следом за обер-лейтенантом вышел «поумневший» Маттерн.

С повторной заброской ничего не получилось. Аэродром атаковали русские танки, и группе пришлось отсиживаться в каземате абвера. Все обошлось относительно благополучно. Русский солдат, забредший в каземат, обманулся русской речью и формой Розе, и его без труда удалось ликвидировать, а потом пройти среди русских до самой стоянки транспорта и завести мотоцикл. Диверсанты уехали на нем все, вчетвером, и русские хватились и что-то заподозрили только тогда, когда группа была уже далеко. Единственный снаряд, посланный ими, лег с перелетом в лесу, но потом сидевший позади на коляске диверсант вдруг начал падать и завалился между коляской и мотоциклом – он был убит крупнокалиберной пулей в грудь – сидел лицом назад, на тот случай, если пришлось бы отбиваться от погони – так учили в диверсионной школе ВДВ люфтваффе.

Когда наконец вытащили тело мертвого агента и выкинули его на дорогу, то от удара об землю начал стрелять русский автомат – он катался по дороге и трещал, пока не кончились патроны в диске. Розе мельком подумал, что погибшего все-таки недоучили, не убрал лишнюю смазку ППШ, а тот в ответ на небрежность взял и взбесился и едва не перестрелял всех только что спасшихся. Все-таки были правы те, кто с детства вбивал, что на войне убивают слабых и неумелых. Они тысячу раз правы. Сильный всегда остается жить.

В семье, где родился Готфрид Розе, был свой культ и свой кодекс. Дядя Готфрида в годы первой мировой войны был асом-подводником, добившимся четвертого в германском подводном флоте результата по сумме потопленного тоннажа – двести десять тысяч тонн. Открытки с изображением субмарины U-53 до сих пор пользуются бешеным спросом у коллекционеров, а имя Ханса Розе, ее командира, вписано навечно в историю германского флота. Когда-то это имя наводило страх на все побережье Атлантики. Ханс Розе был первым, кто открыл подводную войну у берегов сытой Америки, дерзко перейдя на своей лодке через океан осенью тысяча девятьсот шестнадцатого года. Его считали истинным рыцарем глубин, потому что, торпедировав судно, он сам по радио вызывал спасателей, а однажды даже собрал шлюпки с потерпевшими, отбуксировал их к побережью и, оставив в виду береговой черты, радировал в Куинстаун координаты «спасенных».

«Мужчины рода Розе да пребудут во всех делах первыми!» – гласил кодекс семьи.

В семнадцать лет Готфрид стал кавалером серебряного значка гитлерюгенда. Летящая вверх стрела со свастикой на ней открыла ему двери офицерской школы. Все думали, что он пойдет по стопам знаменитого родственника и выберет морскую карьеру, но флот оставался в тени, а авиация Геринга – в зените славы, и Готфрид Розе решил стать фальширмягером – парашютистом. В числе лучших он попал весной сорок первого года в Грецию, а третьего мая фенрих Розе шел по Афинам в парадной колонне парашютистов и держал равнение на генералитет, и каждый генерал казался ему полубогом. Тогда эти имена повторяла вся Германия: фельдмаршал Лист, Рихтгофен, Шернер, Дитрих.

Потом был десант на Крит, и в петлицах Розе появилась еще одна «птичка» – он стал оберфенрихом, то есть первым кандидатом на офицерский чин.

Теперь он – обер-лейтенант, и гауляйтер Берлина, отправляя его на задание, обещал самые высокие награды. На мгновение Розе представил себя оберстом с рыцарским крестом – здорово! Полковничьи погоны в двадцать четыре года – это совсем неплохо. Геббельс сделает это. Многие в армии считали его пустомелей, но теперь так считать некому: после июля прошлого года многие исчезли с горизонта.

Собственно, именно один эпизод из истории покушения на жизнь фюрера, связанный с Геббельсом, вселял надежды в обер-лейтенанта: майор Ремер, войдя к Геббельсу майором, вернулся оберстом и «спасителем» фюрера. Новоявленный оберст со своим батальоном ворвался в штаб генерала Фромма, и операция «Валькирия» кончилась полным крахом для заговорщиков. Если безвестный дотоле Ремер стал «спасителем фюрера», то кто мешает обер-лейтенанту Розе стать спасителем «тысячелетнего рейха»?

Так думал Розе всего тридцать шесть часов назад, когда прыгал с парашютом в холодную темень люка над Хелмно.

Теперь приходилось спасаться самому.

В одном месте он совсем было подумал, что удача изменила ему. В десятке километров от аэродрома, уже окончательно уверовав, что погони за ними нет, Розе и его спутники увидели русские танки, перегородившие шоссе.

«Может, потому и не гнались, что знали про эту засаду?» – похолодело под ложечкой у обер-лейтенанта, но танкисты при виде мотоцикла не выказали признаков тревоги, а разворачиваться на узкой дороге под пушками и пулеметами танков было сущей глупостью, которая могла стоить жизни. Розе решил идти напролом.

– Куда едешь, капитан? – спросил танкист, когда мотоцикл подъехал вплотную.

– Разведка шестьдесят девятой. Дай проехать.

– Рад бы, да не могу. В баках воробьи гнездо свили. Давай, разведка, твой трофей по целику перетащим.

Диверсантам помогли протащить мотоцикл по снегу в обход, и танкисты поинтересовались, не обгоняли ли «разведчики» заправки.

Обер-лейтенант ответил, что топливозаправочных цистерн по дороге не видел.

– Вот жалость-то, – сокрушенно вздохнул танкист, безуспешно пытаясь закурить на ветру. – Придется, видно, куковать здесь.

Розе щелкнул зажигалкой.

– Давай, разведка! Скоро возвращаться будешь?

– Скоро! – весело крикнул танкисту Розе, едва удерживаясь, чтоб не разрядить в этого дурня автомат, но второй раз за сегодняшний день рисковать не хотелось.

Именно в этот день из донесений сорок пятой танковой бригады и проникли в армию слухи, докатившиеся и до штаба фронта, о выходе передовых подразделений генерала Волкова к Познани, хотя на самом деле этот корпус придет позднее на целых пять дней, и в тот день он только форсировал Варту и приступил к ликвидации сильного Яроцинского укрепрайона в ста восьмидесяти километрах к югу от Познани.

Виновник, а точнее, источник этого слуха, обер-лейтенант Розе, был доставлен к генералу Коннелю и первым принес ему весть и о разгроме аэродрома, на котором базировалась авиадивизия, и о танках в десяти километрах от крепости.

Бригаденфюрер выслушал доклад, помолчал, прошелся по кабинету, явно любуясь собственным новым, теперь уже генеральским, мундиром.

«И когда он только успел?» – подумал относительно нового мундира «ваффен СС» на Коннеле, а тот снова уселся в жесткое кресло с высокой дубовой спинкой.

– Древние викинги, обер-лейтенант, сжигали приносящих дурные вести. Хороший обычай, но, к сожалению, забыт. А огонь очищает. Я вынужден вешать. Только что, перед вашим приходом, я дал приказ повесить двух офицеров и солдата, оказавшихся паникерами. У меня все основания присоединить к этим троим вас. Ваши чудесные избавления и истории о них начинают меня порядком раздражать. Где ваша рота? Что делают ваши люди? Не знаете? Я отстраняю вас от руководства возложенной на вас сверхважной задачей и назначаю на участок обороны «Север», к майору Шрезу. Там некомплект офицеров.

На этом беседа была закончена. Через сорок минут Розе прибыл в штаб укрепрайона «Север», где получил назначение на должность помощника коменданта форта «Виняри».

Начался новый, последний виток в карьере обер-лейтенанта.

КРЕПОСТЬ НА ВАРТЕ

1

– Володька! Володечка! Фомин! – послышались женские голоса рядом, и старшина, не успев оглянуться, был смят и затискан шумной стайкой медсанбатовских девчат. Они говорили наперебой и все сразу, и Фомин, обрадовавшись нежданной и редкой на войне встрече с теми, кого знаешь уже давно, услыхал от них, что медсанбат тоже добрался, и говорят, что здесь будет разворачиваться. Дивизия снова собиралась в одно целое. Девчата оглядели старшину, бесцеремонно покрутив в разные стороны, посмеялись слухам, что будто он стал большим командиром, а погоны еще старшинские.

Молодые, веселые, шумные, девушки привлекали внимание тех, кто шел или ехал мимо, и Фомин был рад им, как бывают рады нечаянным встречам люди на войне, когда нет дурных вестей, никто не убит и можно поглядеть на дружка-товарища, с которым тебя опять свели военные дороги.

– Становись скорее генералом, Володечка, и обратно к нам! В медсанбат! – весело подтрунивали медсанбатовские над нежданной строевой карьерой санинструктора, тормошили, прыгали вокруг, и кто-то в общей сумятице даже дурашливо чмокнул его в щеку. Это заставило старшину принять ответные меры: он под визг и гомон обхватил сразу троих, понарошке сделал свирепое лицо.

– Ух! Я вас! Держись, казачки-лопотухи!

«Казачки-лопотухи» было всегдашней присказкой Никитича, когда он приструнивал не в меру разошедшихся и бойких на язык тараторок, какими и были молодые медсанбатовские девчата.

– Нету Прова Никитича, Володя. Погиб он, – сказала Кожухова. – Еще до Лодзи.

Старшину это известие не то чтобы ошеломило, стало странно, что он сам, все время проведший в первом эшелоне, даже не ранен, а Никитич, оказывается, убит, убит в бою, да еще, говорят, против танков, и ему, старшине Фомину, больно и странно слышать такое, словно потерял кого-то родного. И всем остальным он был дорог, степенный, хозяйственный и мудрый, умевший видеть и замечать все и везде поспевать. Девчата говорили, что собрали деньги для семьи Рассохина и с санпоездом собирались отправить из Лодзи, но поезда по Польше еще не ходят, а переводы в наших деньгах полевая почта на чужой земле не принимает.

Погоревав о Никитиче, вспомнили и остальных. Поделились новым медсанбатовским «секретом» – «нашей Людмиле пишет тот самый лейтенант Сушков, три письма написал, ждет ответа, как соловей лета, и твердо решил жениться, а сама Людмила похорошела и – что любовь с людьми делает! – курить бросила и дневник писать стала, честное слово, его Шурка Ерохина сама видела, и если быть до конца честным, то даже и читала».

– А лейтенанта ты за это время случайно не встречал, Вовчик?

– Нет. Не встречал. Мы на самоходках одиннадцатого гвардейского ехали, а он – в РГК.

Основные новости были исчерпаны, и, показав и рассказав, где нынче размещается медсанбат, девчата пошли к себе. Это только со стороны могло показаться, что санбатовская жизнь развеселая и беззаботная. Слов нет, «передок» – не халва, но оттуда на отдых отводят, а в медсанбатах персонал несменяемый, и работу война поставляет исправно, хоть будь то в обороне, хоть в наступлении. Хуже всего, когда передислокации, когда надо сворачивать и заново разворачивать все хозяйство. Одни матрацы соломой набить и то руки отмотаешь. Их не один, не два набивать, а все полтыщи, да и попробуй найди эту солому…

Расстались у поворота на медсанбат, почти у самого берега реки, под горой, которая на картах значилась Девичья, а через Варту на запад все шли и шли войска.

2

Генерал Хетагуров, командир восемьдесят второй дивизии, готовился к штурму Познани с востока. Времени было мало, и о противнике сведения были скупые. О системе огня внешнего обвода крепости, которую предстояло штурмовать завтра, почти ничего не было известно, полоса наступления дивизии была ни много ни мало, а целых восемь километров – на такой впору не наступать, а обороняться силами одной дивизии, и то исхитряться потребовалось бы.

Но в штабе корпуса, видно, думали иначе. Там и выше еще не прошла приподнятость донесений и масштабность успехов – каждый день от начала наступления приносил цифры, ставшие привычными, и расстояния мерились десятками километров. Познань, уже оставшуюся в тылу наших войск, вышедших к Одеру, нужно было брать без лишних рассуждений, потому что окруженная группировка немцев прерывала наши армейские коммуникации.

Штурм назначался на завтра и должен был начаться в шесть ноль-ноль, но фактически уже начался – усиленные роты первых эшелонов прощупывали оборону мелкими группами для уточнения крепостных систем огня. Восемьдесят вторая действовала на вспомогательном направлении, и основной удар корпус предполагал провести с юга – там Варта была форсирована, и в ходе боя за город не было бы лишней мороки с преодолением водной преграды.

Комдив с командирами полков отрабатывал детали предстоящего боя.

– Могу довести для общего развития мнение, бытующее на сегодня в штабе армии, – сказал Хетагуров, и непонятно было, как он сам к этому мнению относится. – Считается, что окруженные боя на уничтожение в городе постараются не принимать. До Одера рукой подать, сплошного фронта пока нет, поэтому при сильном давлении с нашей стороны гарнизон вполне может начать отход на запад, где дорогу блокирует танковая бригада, и там, в чистом поле, и при нашем содействии – танкам все карты в руки.

– А если немцы из города не пойдут? – поинтересовался Клепиков. – Хотели бы уйти, могли бы сделать при подходе танкистов, а то четвертые сутки в окружении сидят. По допросам пленных пока ясно, что у них делается, но сегодня утром один интересную штуку сообщил, что будто бы приказ новый читали солдатам, за дословность не ручаюсь, а смысл такой – Познань должна стать немецким Сталинградом. Тогда я на этот треп внимания не обратил, а теперь думаю, что не уйдут они так гладко.

Хетагуров промолчал. Он сам думал так же, как Клепиков, но развивать дискуссию на командирском совещании не хотел, потому что доложил в корпус свое мнение и оттуда ему намекнули, что диспозиция принята по личному указанию командарма, и, по предварительным оценкам, численность окруженного гарнизона совсем невелика, и думать так, как думает он, генерал Хетагуров, нельзя, поскольку нынче нет никаких оснований считать противника сильнее, чем он есть на самом деле. Будет смешно, если фронт войдет в Берлин – а к тому все идет, – а гвардейская, сталинградская армия будет топтаться на месте около Познани, которую немцы в тридцать девятом взяли за двое суток.

Это был косвенный упрек в неумении мыслить высокими оперативными категориями, и самолюбивый Хетагуров перенес его болезненно, но в мнении своем не усомнился, и то, что умница Клепиков разделяет его догадку и опасения, только утвердило комдива в своей правоте в оценке противника и его будущих действий. Однако приказ надо было выполнять, и большая протяженность фронта в полосе дивизии позволяла действовать по собственной инициативе в любом избранном для атаки участке – на все восемь километров дивизии все равно не хватило бы. Про Сталинград Клепиков хорошо напомнил – уличные бои там просто хрестоматийными были. Не грех бы и сейчас вспомнить кое-что из того опыта.

Комдив обвел глазами собравшихся, которых толкнул на споры между собой вопрос командира двести сорок шестого. Подытожил:

– Дивизии поставлена цель к исходу дня выйти к Варте и мостам через нее, а думает противник отходить или не думает – это все будет зависеть не от его мыслей, а от наших действий. Мы – сталинградцы. Кое-что придется вспомнить. За ночь приказываю создать в батальонах штурмовые группы. Две-три на батальон. Саперы, артиллерия, связь – все чтоб было в группах самое лучшее.

Тут же наметили возможные маршруты движения штурмовых групп.

Все три командира полка выросли за войну, были молодыми, и продвижение их по меркам мирного времени выглядело бы стремительным. Клепиков войну начинал лейтенантом, а теперь вот подполковник и вся грудь в орденах – ни много ни мало, а целых шесть, а если по комбатам пройти, то капитан Шарко – двадцать один год, пришел в дивизию зеленый, как гороховый стручок, а завтра сам вызывается штурмовой группой командовать, и не от молодого своего возраста, когда шило в одном месте, а с четким сознанием обстановки перед фронтом своего батальона – тактик! Этот капитан еще за день до войны из рогатки стрелял и пушку только в кино видел, а теперь его голыми руками не возьмешь. «Быстро растут», – подумал Хетагуров и даже позавидовал этим ребятам.

Совещание кончилось. Все стали расходиться, Клепиков застегивал планшетку у двери, когда генерал его окликнул:

– Останься, Клепиков.

Генерал прикрыл дверь, жестом показал на лавку.

– Знаешь, зачем оставил?

– Нет, товарищ генерал.

– После штурма забираю у тебя Беляева. Думай, кого на батальон назначать будем – Абрамова или кого еще?

– Беляева на оперативный? Потянет, товарищ генерал.

– Куда назначить, я найду. Это моя забота, а про батальон мне ответь, Вениамин Степанович. Не крути.

– Абрамов вполне достоин.

Вопрос был непростой. Капитан Абрамов, нынешний зам у майора Беляева, давно бы и сам ходил в комбатах, если бы не закрутил романа с военфельдшером Чепраковой. Что в этой Клаве он нашел – непонятно: рост – метр с шапкой, курносая, стриженная под мужской «бобрик», в выражениях, мягко сказать, невоздержанная – ее связисты в дивизии узнавали сразу по первым трем словам, которые ни в одном рапорте и написать-то было нельзя. Генерал сам ей обещал за сквернословие много суток жизни на гауптвахте. С Абрамовым дважды говорил начальник политотдела дивизии и несчетно – замполит полка, но похоже, что душеспасительные беседы на заместителя командира второго батальона не влияли. Ссориться с политотдельцами комдив не хотел и назначать Абрамова на батальон не стал, и тогда прислали Беляева, «попридержав» в капитанах реального претендента на должность.

Но это была еще одна сторона дела. Говоря о «ком-то еще», генерал имел в виду ротного Абассова, но прямо Клепикову не говорил – в армии высказанное пожелание начальника – это форма приказа, и Хетагуров хотел, чтоб командир двести сорок шестого сам догадался, о ком идет речь. Тут была своя причина. Абассов был осетин, как и генерал, а значит, почти родственник, и выдвигать родственника, пользуясь своей властью, Хетагуров никак не хотел. Вот если бы из полка, снизу, представили. Абассов – боевой офицер, воюет хорошо и выдвижения вполне достоин – за нерадивого осетин Георгий Хетагуров не стал бы беспокоиться, будь он хоть трижды родственником.

– Мое мнение – Абрамова, – твердо сказал Клепиков и, показывая, что соображения генерала насчет земляка ему известны, добавил без обиняков: – Абассова можно на курсы «Выстрел» отправить. Там его до нужной температуры остудят, а то горяч. Иногда слишком.

– Мнение командира полка мне понятно. Больше не держу. Свободен. И поговори ты там с Абрамовым, ну и с этой, с ней. Пусть они рапорта по команде напишут – женим, в порядке исключения, если так всерьез. Свадьбы – это по части замполита, но он нас за инициативу простит. Я так думаю. Как думаешь?

– Тут вам видней, товарищ генерал.

Клепиков вышел от комдива и позвал своего адъютанта – «лейтенанта Кольку», как того звали по всей дивизии, потому что был он из тех, кого принято называть «рубаха-парень». Они шли к себе в полк, когда Клепиков поинтересовался:

– Николай, ты когда-нибудь жениться думаешь?

Адъютант от негодования даже остановился. На его лице было ясно написано недоумение и досада по поводу того, что серьезный боевой человек, командир полка, у которого завтра бой и все такое, тратит время на такие пустяки.

– Я что, с печки упал, что ли? Дуры они все. Я вон и Абрамову про Клавку так сказал, а он… – Адъютант понял, что вгорячах проговорился, и замолчал. Даже засопел.

«Пацан, – подумал про Кольку Клепиков. – В семнадцать – училище, через год – лейтенант, и у меня полгода». Но вслух сказал, пытаясь все-таки уточнить, что произошло у Абрамова и о чем Колька до сих пор не сказал.

– Что он? Договаривай, если начал.

– Поставил меня по стойке «смирно», сопляком обозвал и пообещал морду набить, если еще сунусь в то, что не понимаю.

– И ты на него злишься? Зря. Если б на месте Абрамова я был… Знаешь бы, как все обстояло?

– Так вы ж командир полка, я вам на замечания никакого права не имею, товарищ подполковник.

Адъютант произносил «подполковник», глотая букву «д» и выходило «поолковник». Это был не подхалимаж. Колька был на него абсолютно не способен. Он просто любил Клепикова.