Текст книги "Право на приказ"

Автор книги: Василий Сабинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

«Так воевать можно. Пока мы в цитадели – мы в безопасности, и это намного лучше, чем прозябать на должности коменданта лагеря или сломя голову бегать от русских танков по зимним дорогам. Идущие плохо дела обязательно когда-нибудь должны повернуть к лучшему».

Обер-лейтенант оглядел стены бункера, потом потрогал бетон рукой и ощутил слабые-слабые подрагивания массивной стены – наверху русские начали бомбежку или обстрел, но ему и всем остальным сидящим в казино это ничем не грозило.

6

О том, что командир полка убит, майор Беляев узнал от клепиковского адъютанта, вынесшего обгорелое тело подполковника прямо к подвалу напротив трансформаторной будки, за которой шел пустырь, обстреливаемый из форта. У адъютанта было красное обожженное лицо без бровей и ресниц, но он честь по чести доложил майору о гибели Клепикова и отдал полевую сумку.

– Все здесь, товарищ майор. Документы, награды, оружие.

Комбат открыл клапан скукожившейся от огня сумки, вытащил план Познани пятнадцатитысячного масштаба, сложенную гармошкой карту с отметками по суткам рубежей продвижения полка от Вислы до Варты. На листе с Магнушевом, за разгранлинией правого соседа каллиграфическим почерком школьных прописей красным карандашом было выписано четверостишие, перефразированное из стихотворения Пушкина:

 
Настали времена другие,
Исчезни, краткий наш позор!
Благослови меня, Россия!
Война по гроб – наш договор!
 

Ордена и медали убитого были приколоты и привинчены к чистому подарочному платку с вышивкой: «Воину-фронтовику от Землянского детдома».

Беляев, сложив все, как было, оставил себе только план Познани. Сумку вернул лейтенанту.

– Забери. Сам сдашь в дивизию.

– Не могу! – почти крикнул тот. – У вас останусь. Хоть взвод дайте, товарищ майор.

– Потом будет взвод. Похорони подполковника.

– Я потом не хочу! Я сейчас хочу и жареху из них делать буду.

– Не валяй дурака, Колька. Будет, как я сказал. Обещаю, что цитадель у меня в батальоне брать будешь, а пока побудь при нем. Понял?

– Так точно, товарищ майор.

Через несколько минут Беляев, изучавший подходы к форту с тыла, мельком увидел двоих автоматчиков и адъютанта, вывозивших на санках-лодочке тело Клепикова.

Трансформаторная будка между НП батальона Беляева и семнадцатым фортом у Виняри очень не понравилась Кремневу. Сибиряк долго приценивался к ее виду, и Фомин заметил это, но сам, внимательно поглядев на эту металлическую кубышку, ничего особенного не увидел. Искореженное железо просвечивало насквозь, прошитое пулями и осколками. Как укрытие будка совершенно не годилась, и Фомин сказал Кремневу об этом.

– Ты поглянь, старшина, какая парня. А откуда – понять не могу.

– Чего? – переспросил Фомин, не понимавший «чалдонских» словечек, которые нет-нет да и проскакивали у Кремнева.

– Парня, говорю. У нас так навозные кучи называют, когда в них доску морить закладывают. Листвяк кладут на зиму, навозом прикроют, и он размякает, податливым становится, и потом его хоть долотом, хоть топором, за милую душу идет. Так вот, когда листвяк в парне лежит зимой, то над ней иней все одно, как над медвежьей берлогой. В холодном железе чему парить? – Кремнев кивнул на будку. – А она, поди ж ты, вся в инее. Продух какой-то под этой железякой. Я в нее недавно стрелял – вон дырки – так их тоже инеем свежим затягивать начало. Тепло оттуда идет.

Откладывать проверку не стали, а тут же гранатой вышибли дверь и обнаружили огромную, тоже из листовой стали трубу в два обхвата с жалюзными решетками. Одну из них выломали и заглянули вовнутрь. Оттуда пахнуло прогорклой теплой сыростью подземелий.

О находке доложили Абассову. Комбат тоже выказал самый живой интерес: сам сползал с Абассовым, убедился, что в трубу вполне проходит человек и что она вентиляция какого-то подземного сооружения. Под землей везде были немцы, и Беляеву хотелось попасть туда и атаковать их там, внизу, где фашисты считали себя в полнейшей безопасности.

Труба, как оказалось, метров пять уходила колодцем, а дальше превращалась в наклонную, идущую вниз галерею, по которой можно было идти, лишь чуть-чуть пригнувшись, человеку среднего роста. Взводу Фомина придали саперов, двух связистов с катушкой, и, накопившись в галерее, люди начали спускаться по ней вниз.

Шли медленно, опасаясь мин, которыми уже были напичканы в городе все подвалы, переходы и чердачные лазы. Мины были натяжные, и почти все располагались на уровне колен или груди, но галерея была от них свободна, и фонарики ни разу не высветили следа, говорящего о том, что здесь кто-то ходил. Наконец ход расширился, и взвод уперся в решетку из металлических прутьев, к которой с той стороны подходил жестяной короб раструба, и из него доносилось ровное гудение и тянулась мощная струя воздуха.

– Придется рвать, – объявил сапер. – У решетки задрайки внутри, за железным кожухом, а иначе до них не добраться.

– Рви, – разрешил старшина. – Только чтоб сразу и решетку, и все, что дальше.

– Как сказано, так и сделаем, – обнадежил сапер.

7

Унтерштурмфюрер Грегор, оказавшись один, философски посмотрел на цепь, идущую от запястья правой руки к скобе на пулеметной тумбе, побренчал ею, чокнулся с бутылкой и выпил.

– Грегор. Бедный малыш! Теперь ты совсем один! А в это время всякая сволочь, дважды за сутки невредимой вернувшаяся из русского тыла, наслаждается всеми радостями жизни, смотрит кино и пьет твое любимое пиво. От такой несправедливости сердце твое разрывается на части, Грегор. Можно сойти с ума, можно допиться до ручки. Паршивый обер-лейтенантик обошел тебя, надул, околпачил, словно ты служишь не в СС, а в благотворительной конторе, где выдают протезы вместо мозгов. И как он теперь обо мне думает? Скажи, мой несчастный мальчик, что он думает про охранные части СС? Враг умный, а в нашем славном ведомстве одни дураки вроде тебя, партайгеноссе Грегор. Но мы, оказывается, не дураки!

Протрезвевший после ухода Розе унтерштурмфюрер достал из кармана ключ от наручников, точно такой же, как унес с собой обер-лейтенант, победно покрутил им перед бутылкой, которой, дурачась, излагал свои мысли вслух, и открыл браслет на руке. Потом подошел к топчану, у которого висела верхняя куртка обер-лейтенанта. Это была обычная десантная куртка офицеров-парашютистов – белая – для зимы, с одной стороны, и пятнистая – для лета – с другой. Эсэсовец взял из кармана куртки разрозненные листки, посмотрел, пошарил еще для верности и, убедившись, что в карманах больше ничего нет, снова сел за стол.

Листки были плотно и густо исписаны почерком Розе.

– Ба! Мы ведем дневник. Мемуары может писать каждый, но читать их никто не обязан. Но ты, Грегор, на службе, и чтение – твой служебный долг. Пока не прочитаешь, будешь сидеть прикованным. Подследственный рассказывает сам, и не надо затруднять себя допросом.

Унтерштурмфюрер защелкнул браслет и углубился в изучение записок Розе, который действительно был не подозреваемым, а именно подследственным, и Грегору было поручено это дело, так как на запрос из Берлина ответили, что операция «Песок в машине» сорвана и требуется произвести расследование и попробовать найти следы предательства, если таковые имеются. Обычными методами, включавшими немедленный арест, допрос с обязательным последующим признанием, было решено не пользоваться. Более того, бригаденфюрер Коннель, лично дававший распоряжения по открытию дела о государственной измене, хотел, чтоб все выглядело обстоятельно и каждая стадия дела имела свое развитие, отраженное в бумагах, чтоб в Берлине, даже мельком взглянув на папку с делом, могли бы убедиться даже по этой мелочи, что комендант Коннель твердо, не поддаваясь панике, держит Познань под своей сильной рукой и поколебать его не удастся ни врагам изнутри, ни красным войскам снаружи. Было решено установить наблюдение, и унтерштурмфюрер Грегор дневал и ночевал вместе с Розе, был с ним и в боевом каземате, и на дежурствах в бункере. Чтобы это не насторожило Розе, Грегор время от времени «передавал» наблюдение кому-нибудь другому.

То, что сейчас читал эсэсман, нельзя было назвать дневником. Скорее это были отдельные наблюдения, пришедшие в голову обер-лейтенанту во время длительного сидения в казематах форта.

Племянник героя нации. Похвально. Доброволец. Крит. Лето сорок первого года. Офицерский чин. Ранение. После ранения служба в войсках тыла. Размеренная жизнь коменданта лагеря при штабе военных перевозок в русских степях. Мрачные страницы. Одиночество юного нибелунга среди быдла, выскочек, солдафонов и недочеловеков. Дядя. Почетное ископаемое. Целый кладезь мыслей гнусного пошиба. «Армия – элита Германии». Знакомая песня! А где же НСДАП, СА, СС? Ах, это дядя сказал. Пощупать бы этого дядю. Племянник ему благодарен. Нас он тоже будет благодарить за то, что мы своевременно вышибем дурь из его глупой головенки. Учил русский язык. Это настолько может быть отягощающим, что страшно подумать, но твердо говорить «нет» никак нельзя, дважды за сутки уходить от русских – это фантастика, если бы она не была фактом. Двое, что были с ним, арестованы, и показания их совпадают. Ну и что? Сговор. Сентиментальность! Ты погубишь нацию. Дядюшка, слава богу, почил. Перед смертью просил за племянника второго героя нации – Геринга, что ли? Ну ничего, перед СС все равны, и после июля не спасут лампасы любой ширины. Самонадеянный умник. Намеки. Примитивная шифровка записей – это и наш козырь. Для дела и протокола допроса их можно расшифровать, как надо следствию. Прекрасные записки. Прямо конспект будущего допроса.

Невдалеке, почти совсем рядом, послышалась возня. Унтерштурмфюрер поднял глаза и увидел идущую по кабельному коробу крысу.

– Вышла погулять, крошка? Рекомендую сходить в кино. Наш подопечный там.

Крыса чинно проследовала в сторону цитадели. Дежурный уважительно поглядел ей вслед и снова углубился в бумаги – крысы в подземных помещениях форта были такими же постоянными жителями, как и солдаты и офицеры гарнизона.

Взрыв прозвучал в этой размеренной тишине совершенно неожиданно, странно, и на глазах изумленного эсэсовца рухнул вниз раструб вентиляционной трубы, и из облака кирпичной пыли, паутины порскнули крысы, но самое удивительное, что дальше оттуда же стали спрыгивать в каземат люди в красноармейской форме.

Эсэсовец, поднявшийся за столом при их появлении, наконец вышел из столбняка и потянулся к пулемету, стоявшему на тумбе перед ним и приспособленному как для стрельбы в сторону подземного хода, так и по внутренним помещениям, – это было сделано для предупреждения дезертирства из форта. Грегор опоздал. Его опередил высокий русский старшина, выпустивший экономную – на два патрона – очередь, и она оказалась точной – обе пули попали в грудь, обтянутую всемогущим черным мундиром СС.

Последнее, что промелькнуло в угасающем сознании унтерштурмфюрера, была медицинская эмблема на русском старшинском погоне с Т-образной нашивкой из красного выцветшего галуна.

«Гадюка с рюмкой. Стреляющие доктора – это у меня в первый раз». И больше он уже ничего не думал, не видел и не слышал.

По нижней галерее мимо трупа прошли красноармейцы, и никого не интересовали разлетевшиеся листки дневника Розе, трижды дезертировавшего с поля боя, по ним небрежно топали рыжие от сушки у костров валенки, обтянутые в самодельные, клеенные из старых автокамер калоши, которые вся армия звала «штотыштоты». Только один остановился, ткнул носком валенка цепь.

– Старшина, гляди, он цепью прикован.

– Камикадзе.

– Чегой-то? Грузин, что ли?

– Смертник. По-японски так называется. Да ну его. Зови саперов, Кремнев, все хода надо насчет мин проглядеть, и кабели все рви к чертовой матери, ребята!

В этот день дивизия взяла сразу три форта: шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый. Путь к цитадели с севера был открыт.

НЕСОСТОЯВШИЕСЯ НАЗНАЧЕНИЯ

1

С южного направления тоже наметились удачи, хотя путь к цитадели там был еще длинней. На пути дивизий, штурмовавших Познань с юга, были юнкерское училище СС, оружейный завод, правительственные дома Вартенланда на аллее Пилсудского, егерские казармы у моста Хвалнок, старая крепость королевы Ядвиги, переименованная немцами в Альтфорт с зенитным полком в качестве гарнизона – все оборонялось жестко и упорно.

Фольксштурмовцев немцы не жалели – их натыкали на вспомогательных рубежах до того густо, что приходилось буквально продираться через их бестолковый огонь. На основных направлениях было труднее. Там обосновывались юнкера школы СС, элита штурмовиков и партийных функционеров, офицеры люфтваффе, боевая группа территориального управления СС – «Ленцнер», артиллерийские классы усовершенствования унтер-офицеров и офицеров запаса – все это было намного серьезнее, чем фольксштурм и сопляки из гитлерюгенда младших групп. Дрались они все насмерть, в плен сдавались редко. Здание гестапо пришлось взрывать целиком. Поначалу, за сутки боя, в нем удалось отвоевать несколько комнат на первом этаже. Из корпуса распорядились: «Поляков и местного населения в здании нет. Людей больше на это не класть, а взорвать так, чтоб от него и духу не осталось. Полякам самим потом меньше работы будет – им такой памятник архитектуры ни к чему».

Часть фортов еще продолжала сопротивляться, а вместе с ними отдельные кварталы, дома в Лазаже, Гурчине, Шиллинге, но их падение уже было предрешено, и все понимали, что самое главное, что осталось взять в Познани, – это цитадель. Ее мощный пятиугольник с центральной башней, двумя редутами, если взглянуть на карту, висел, как топор, над ниткой железной дороги, идущей на запад, куда не прошло еще ни одного поезда с боеприпасами, подкреплениями, боевойтех никой к одерскому рубежу, где армии фронта начали готовиться к последнему броску – на Берлин.

Создалась парадоксальная на первый взгляд ситуация – находящаяся в окружении Познань, в свою очередь, блокировала войска фронта, почти перехватив его коммуникации в то самое время, когда в Померании собрался кулак из двадцати шести дивизий под командованием Гиммлера.

Наступление на Берлин пришлось прекратить, и в помощь 1-му Белорусскому, уже частично развернувшему правый фланг на север, Ставка переориентировала фронт Рокоссовского.

Сталинградская армия, в которую входил штурмовавший Познань корпус, сдерживала контратаки на плацдарме у Кюстрина. От Зееловских высот до Берлина ей оставалось шестьдесят километров.

В Познани, перед штурмом цитадели, корпус провел перегруппировку, и дивизия генерала Хетагурова, вернее, ее штурмовые отряды под командованием Беляева и Сарычева были назначены в первый эшелон атаки, которая должна была начаться утром девятнадцатого февраля.

Второй батальон майора Беляева сосредоточивался у края кладбища, примыкавшего к валу, за которым начинался ров цитадели.

Почти все в батальоне знали, что скоро комбат уходит на повышение, и были за него рады. За четыре дня передышки, когда дивизию вывели из боев, удалось переделать столько мирных дел: все побрились-помылись, привели, как могли, в порядок обмундирование. В роты пришло пополнение. Не до полного комплекта пополнили, но опять воевать можно было. Начфин сообщил, что с января выплата денежного содержания по приказу Верховного будет проводиться в денежных знаках страны пребывания. С Румынией, Болгарией, Югославией, Австрией и прочими было все ясно, а вот насчет Германии пошли разные солдатские разговоры.

Дошло до смешного. На комсомольском собрании в беляевском батальоне буйные головы вынесли резолюцию о том, что в Германии никаких денег получать не будут, «чтобы бумажками Гитлера не пачкать руки». И такого понаписывали, что в политотделе дивизии, прочитав, схватились за голову.

Морозы к середине февраля сменились слякотью, и, когда батальон после перегруппировки занимал исходные позиции для штурма цитадели с юга, то развезло так, что снаряды поднимали целые столбы грязи, а глинистый откос вала стал совсем непроходимым – ноги за два-три шага становились неподъемными; на них налипали пудовые комья. Пехоте это еще куда ни шло, а минометчикам и артиллеристам – расчетам легких штурмовых пушек было совсем невмоготу. Плиты минометов после нескольких выстрелов вгоняло в глинистую жижу, и приходилось выковыривать их в два-три ломика, а как по откосу протащить пушки – вообще не знал никто. Зарываться в землю стало невозможно – любой окоп, укрытие затягивало землей, но война выходных не знает, и народ приспособился. Выход был найден самый неожиданный – батальон занял кладбищенские склепы, благо кладбище было большим. Склепы были сделаны добротно, многие из камня-дикаря, и по прочности стенки у них были не хуже, чем у бетонного дота, поэтому, несмотря на близость к амбразурам цитадели, потерь пока было немного.

Ночью грязь подмерзала, и удавалось проползать до самого рва под стенами цитадели. Дальше ходу не было. Ров был двенадцатиметровой ширины и глубиной около десяти метров, а за ним высился вал, и получался почти двадцатиметровый перепад высот, который надо было преодолеть.

О том, чтобы навести переправу, и думать не приходилось – огонь из цитадели велся в упор с пятикратным перекрытием каждого сантиметра поверхности вала и рва. Попробовали на всякий случай штурмовые лестницы, проведя в разных местах разведку боем, – и убедились, что лестницы перебиваются еще на подходе к рву.

Оставалась надежда на корпусных артиллеристов, которые установили гаубицы на прямую наводку и пытались снарядами пробить пролом в стене у южных ворот цитадели. Сначала дело у них пошло было, но в пробитую брешь все равно никто не мог войти, потому что для этого надо было как-то перебираться через вал и ров.

Нужен был мост.

Ночью саперы, приданные батальону, попытались перекинуть через ров штурмовой мостик, сделанный с учетом первоначальной промашки, не из бревен, а прямо из рельсов со шпалами. Шпальную решетку удалось надвинуть, но воспользоваться ею так и не пришлось – из цитадели открыли такой бешеный огонь, что нужно было срочно отводить людей. Мостик же был почти совсем разбит: от него остался только один рельс, изогнувшийся под собственной тяжестью. При попадании осколков в него стоял звон, а разрывы снарядов заставляли его пружинисто подпрыгивать, но тем не менее он в ров так и не упал. Из цитадели еще немного постреляли по нему и, разобравшись, что никакой опасности он для осажденных не таит, перестали. Пройти по нему мог только циркач, а если бы кто-то начал по нему переползать, то за то время, что на это потребовалось, человека можно было убить не один, а целых десять раз. Для собственного спокойствия из цитадели подсвечивали ракетами этот оставшийся рельс весь остаток ночи.

Вряд ли гарнизон вел бы себя так спокойно, если б знал, что майор Беляев «имеет виды» на эту рельсину и отводит ей в своих планах форсирования рва важное, ключевое место. Даже тренировку устроил комбат. Отвел роту Абассова за железнодорожную насыпь у моста через Варту, чтобы и местность имитировать, и заодно оказаться вне поля зрения наблюдателей из цитадели. Из путей выдрали еще один рельс и положили его одним концом на насыпь, другим – на крышу дота предмостного укрепления, и получилась приблизительно такая же «переправа», что лежала через ров перед фронтом батальона после сегодняшней ночи.

Из всех, пытавшихся пройти, только Абассов дошел до середины, да и то налегке, с одним пистолетом в кобуре. Тщательно балансируя, останавливаясь, чтоб удержаться, он потратил на этот путь минуту двадцать семь секунд.

– Можно пройти! Мой отец, мой дед по бревну над Урухом проходили, а там высота – орлы внизу летают! До ночи тренироваться буду, честное слово, пройду. Веришь? Клянусь! – убеждал Беляева горячий кавказец.

– Тренируйся, но я думаю, что придется все-таки ползком. – Майор скомандовал роте: – Слушай мою команду! Справа по одному, ползком! Марш!

Бойцы с оружием лезли, неуклюже перебирая ногами в мокрых и грязных валенках. Фомин, когда дошла очередь и до него, почувствовал сам, как тяжело удержаться на этом холодном и ребристом куске металла, когда мешают и автомат, и запасные диски, и даже сухарь в кармане ватных штанов больно впивался в ногу, а руки леденеют от железного холода. Причем чем ближе к середине, тем больше раскачивалась хлипкая переправа. Приходилось замедлять движение или останавливаться и пережидать, когда колебания успокоятся.

– В среднем минута двадцать, – прикинул Беляев и подумал, что за этот промежуток времени немцы успеют выпустить не менее четырех ракет, и каждый из тех, кто попытается вот так перебраться, может быть убит четыре раза, а солдату и одного достаточно. «Вот если бы поручень натянуть», – подумал комбат и решил прикинуть результат.

Натянули трос, снова пропустили роту, и на проход одного бойца пришлось уже двадцать секунд. Три бойца в минуту. На это уже можно было ориентироваться, но пока основная задача – придумать, как этот самый леер-поручень натянуть через ров перед носом засевших в цитадели немцев. Беляев предложение Абассова рассматривал совершенно серьезно.

– Потренируйся еще, может, и вправду получится, а если нет, то надымим погуще, и придется кого-то ползком посылать. Так что дерзай, Абассов. К ночи тросом разживись у саперов, и веревок побольше чтоб было.

Комбат ушел, а рота продолжала занятия на «переправе» до самого вечера.

2

Еще до наступления темноты Беляев приказал артиллеристам обстрелять противоположный край рва, чтоб под стенами на валу были воронки – три-четыре, не больше, и аккуратно, чтоб не сбить рельсу. Артиллеристы сделали все, как требовалось, и к ночи начали выдвигать роту Абассова на исходные.

– Ну как, научился ходить, как дед с отцом? – поинтересовался Беляев у ротного.

– Шесть раз прошел. В последний раз за тридцать шесть секунд уложился.

– Первым не суйся. Запрещаю. Если надымим хорошо, то ползком кого-нибудь пошли. Не гусарь. Офицеров в батальоне выбило, – жестко сказал Беляев, не обращая внимания на готового возразить капитана Абассова. – Так что без самодеятельности, сын гор. Не забывай, что ты ротой командуешь, а не номера в цирке показываешь.

Сразу с темнотой вышли к рельсине и бросили в ров несколько дымовых шашек. В цитадели, почуяв неладное, открыли огонь, но не все, а только те, кто был ближе к задымленному. Наши артиллеристы попытались заткнуть выявленные пулеметы, но им тоже мешал дым, а немцы в ответ начали и контрбатарейную стрельбу, да еще не пожалели мин для того места, где лежала рота Абассова.

На подаче веревки лежал Кремнев. Веревка была длинной, и для прочности в нее были вплетены три жилы полевого телефонного кабеля. Конец наглухо привязали к кованой решетке ближайшего склепа, второй – пока находился в руках у Кремнева, и кому-то надо было брать его и по рельсе протаскивать на тот край рва, чтобы, спрятавшись там в воронке, выбрать слабину и держать, пока, используя этот поручень, рота не перейдет вся целиком. В роте оставалось пятьдесят четыре человека, и, по расчетам комбата, за восемнадцать минут она должна была успеть это сделать и закрепиться на валу, чтобы немцы и днем не смогли ее выковырнуть. Это была задача-минимум. Остальное приложится.

– Пахомов! – позвал Абассов, и Ленька подполз, поняв, что выбор пал на него, взялся за конец веревки.

Пахомов уже вылезал из воронки, но тут же скатился обратно, чертыхаясь и матерясь. Он держался за ногу, и когда Фомин подполз к нему, думая, что Пахомов ранен, то оказалось, что так оно и есть, но, на Ленькино счастье, осколок мины угодил в портсигар и застрял в нем, только чуть окровенил бедро. Но удар был сильный, и на рельсу Пахомова сейчас посылать было нельзя. Абассов понял это и взялся за веревку сам.

– Обвязаться бы лучше, товарищ капитан, – посоветовал Фомин. – В случае чего вытащим.

– В случае чего за мной сразу кого-нибудь отправляй, а так всю ночь друг друга вытаскивать будем.

Капитан взял веревку в обе руки, чтоб все время там, на рельсе, можно было дать слабину, и выполз из воронки. Формально он не нарушал приказа комбата и даже заранее мысленно заготовил для себя оправдание: первым, мол, назначал Пахомова, а только потом сам, да и вы, товарищ майор, запретили первым идти. В том, что за это влетит от комбата, Абассов не сомневался, но всегда хотел все делать сам.

Командира роты убило на середине пути. Он упал после «дежурной», пущенной наугад очереди крупнокалиберного «шпандау», и несколько пуль с визгом отскочили от рельсы, а Абассова просто смахнуло вниз, на дно рва.

Фомин еще вглядывался в темноту и дым на дне рва, пытаясь определить, жив капитан там или нет, но так ничего и не разглядел, а когда оглянулся в воронку, где сидели Пахомов и Кремнев, то увидел, что сибиряк разувается.

– Что, тоже ногу зацепило? – спросил старшина у Кремнева.

– Нет. Босиком способнее. Я, когда на сплаве робил, больше так. Нога лесину чует, да и обувки в семье на сплав не напасешься. Любой сапог в воде если все время, то за неделю, почитай, разваливается.

Кремнев встал и, как-то мягко ступая, примерился не то к качанию рельсины, не то к себе и медленно, но все убыстряя и убыстряя шаги, взбежал по поднятому концу рельсы на тот край рва, слился с землей воронки, и только движущаяся веревка в руках старшины Фомина свидетельствовала о том, что Кремнев жив.

Всю ночь батальон Беляева пользовался переправой и, форсировав ров, стал закрепляться на валу и прямо под стенами цитадели.

3

Бригаденфюрер Коннель коротким росчерком утвердил приговор военно-полевого суда. Бывший обер-лейтенант Розе стоял перед комендантом навытяжку, зажатый с боков двумя чинами фельдполиции. Знаков различия на мундире Розе не было, они были сорваны только что и валялись на полу.

– А ведь я вас предупреждал, Розе. – Коннель счел возможным говорить и не по протоколу. – Ваши чудесные избавления сыграли злую шутку с вами же. Ваша вина перед нацией, фюрером, Германией доказана, и вы получаете по заслугам, хотя и меньше, на что вы были бы вправе рассчитывать. У вас есть шанс очистить репутацию фамилии, которую вы носите на самых передовых участках обороны, – все это я только что утвердил как бригаденфюрер Коннель, как комендант осажденной немецкой крепости. Но как человек я вам докажу, что тоже склонен шутить и шутку понимаю. Вы признались сами, что оставили в форту Грегора прикованным не то к телефону, не то к пулемету, а бедняга как раз и вел ваше дело, но погиб, как и все на форту. Кроме вас. Я отныне хочу избавить вас от излишней беготни по гарнизону и плачу шуткой за шутку. Вы приковали Грегора, я – вас.

Бригаденфюрер махнул фельджандармам, показывая, что им сказано все, и один из них толкнул Розе под бок локтем.

Когда вышли в подземные переходы штабного бункера и стали протискиваться к южному выходу, Розе из разговоров встречных понял, что русские сегодня где-то на южном направлении смогли просочиться на вал цитадели. Их, правда, не очень много, но все равно это было опасно.

Навстречу вели и несли раненых, а потом из-за них пришлось совсем остановиться. Дежурный по отсеку фельдфебель предупредил, что тяжелая русская бомба попала в шахту механического подъемника и придется подниматься наверх через гараж.

Там, в гараже, пришлось пропускать наверх два шестиствольных миномета вместе с расчетами. Минометы были новенькие и еще лоснились заводской смазкой – в бункерах гаража были даже танки, и не это удивило бывшего обер-лейтенанта Розе. Он неожиданно для себя обнаружил, что стоит притиснутым к пятнистому боку машины, и машина показалась ему знакомой. Он вгляделся. Ошибки быть не могло.

Перед ним стоял африканский «хорьх» Роммеля. Как он очутился здесь?

– Что это за машина? – спросил Розе у механика в комбинезоне со знаками НСКК на пилотке.

– Машина бригаденфюрера Коннеля, – ответил механик. – Он на ней приехал из Берлина, и говорят, что она досталась ему из какого-то парашютного штаба. – Механик в подтверждение своих слов даже показал жестянку со старыми, армейскими, номерными знаками, потому что «хорьх» был с новыми номерами – СС.

Механик еще что-то говорил, но Розе его не слушал. Он уже не помнил себя и не осознавал, что делает, когда схватил молоток, лежавший на подножке армейской амфибии, и, теряя рассудок, начал бить молотком по капоту, стеклам и кабине «хорьха». Он что-то кричал, но никто из проходящих мимо на него не обращал внимания, кроме его конвоиров. Им пришлось повозиться с ним, и Розе пришел в себя, только лежа на бетонном полу гаража, с разбитым в кровь лицом и руками, заведенными за спину до хруста в суставах. Во рту стоял солоноватый привкус крови, а жандармы, как бульдоги, запыхавшись, лежали на нем сверху.

– Нет, голубчик, теперь с тобой по-другому придется, – сказал старший из конвоиров и защелкнул браслеты наручников на запястьях штрафника.

Через четверть часа его приковали к стальному пулеметному столику амбразуры, и жандармы ушли, оставив ему пулемет МГ-42 и целую полку снаряженных магазинов с патронами, похожих на спаренные консервные банки. Бывший обер-лейтенант, а ныне штрафник, Готфрид Розе поглядел в узкую щель амбразуры, но никого не увидел на исковырянной воронками земле и, не целясь, просто так дал длинную дробную очередь.

Пулемет работал.

Бригаденфюреру доложили, что машина его немного пострадала от воздушного налета, вместе с грузовым лифтом гаража. Почему-то это известие огорчило коменданта не меньше, чем известие о прорыве русских на вал.

4

Утром был убит комбат Беляев. В командование вступил капитан Абрамов. Батальон держался на гребне вала ровно сутки, отвлекая на себя внимание и огонь гарнизона цитадели, пока саперы у южных ворот не построили мост у пролома и на помощь батальону не переправились два огневых взвода сорокапяток, которые помогли отбить отчаянные контратаки немцев. Дальше стало полегче, и батальон начал сам проникать в цитадель. Его уже не могло остановить то, что фаустники разрушили мост, по которому подходила подмога, да и саперы за ночь успели построить новый мост.

В семь утра его снова разрушили, но теперь на валу было столько народу, пушек и минометов, что столкнуть все это с вала оказалось для гарнизона цитадели не под силу.

Штурмовые группы стали просачиваться внутрь цитадели.

5

Дот помогли взять саперы. Два пуда взрывчатки сорвали бронедвери с тыльной стороны дота, которую прикрывала башня, но башню взяли на себя артиллеристы: ослепили беглым и частым огнем сразу нескольких батарей по окнам, амбразурам и бойницам. Били прямой наводкой, чтобы прикрыть всего пять человек взвода старшины Фомина – все, что осталось после суточного сидения на валу. Но эти пять человек чувствовали себя взводом и действовали как взвод. Познань стала школой уличных боев, и те, кто оставался жив к штурму цитадели, были уже академиками своего дела и могли делать такое, что даже бывалые солдаты разводили руками: «Быть не может».