Текст книги "Право на приказ"

Автор книги: Василий Сабинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Все собравшиеся смотрели на старшину и оставшегося за порогом Кремнева – тот вроде бы и присутствовал, а вроде бы и нет – и старшине показалось, что даже спящая Венера, которую по приказу лейтенанта – может, и его разбудить? – затащили сюда, в подсобку, сейчас проснется и любопытно уставится на него, как вот эти обалдуи, надумавшие таким образом отмечать первый день своего освобождения. В душе старшина ругался самыми последними словами и на поляков, и на Кремнева, и на женщину, из-за которой разгорелся сыр-бор. Хозяин, как назло, сиял подобострастием. Фомин, поглядев на розгу в хозяйской руке, потянулся к ней.

– Дай-ка сюда. И ты тоже, – это относилось к официанту.

– Пан желает карать? – Официант отдал розгу с церемонным поклоном, будто прислуживал за столом.

– Не желаю, – сказал старшина. – И вам не советую. Мужики, называется.

Старшина брезгливо отбросил прутики в угол, к голику, из которого они были выдраны, хотел было уйти, но, поглядев на исполосованное тело, остановился, сказал Кремневу:

– Сумку санитарную притащи. На самоходке. Сзади, где трос.

– Угу, – ответил Кремнев и скрылся и через некоторое время притащил то, что просил старшина.

Фомин разодрал вощеную оболочку индпакета, полил йодом из плоской трехсотграммовой бутылки с завинчивающимся горлышком и коснулся самодельным тампоном саднившей кровью спины неподвижно лежавшей женщины, и она, до сих пор не проронившая ни звука, вдруг дернулась всем телом, придушенно вскрикнула и затряслась в рыданиях. Плакала она молча, но колотило ее так, что лавка ходила ходуном.

– Да лежи ты! Совсем не больно, – по привычке, словно говоря с раненым, прикрикнул старшина, в котором проснулся санинструктор.

«Надо же так, – Фомин все с большей и большей злостью думал об окружающих. – Небось какому-нибудь паршивому унтеру щи пересолить боялись, а на девку накинулись».

Закончив обрабатывать ссадины и кровоподтеки, Фомин выкинул тампон и оглядел недоуменно молчащих ресторанных.

– Больше самосудов не устраивать. А то…

Что будет или что он может сделать, старшина не договорил, потому что сам не знал, но вышло строго и внушительно.

Кремнев разбудил себе смену, а старшина опять улегся на прежнее место и заснул сном праведника. Бессонницы в списках солдатских хворей не значатся. Тем более в девятнадцать лет.

Удалось поспать почти до самого рассвета. Только к утру радист принял приказ всем танкам, самоходным орудиям ударных соединений с десантом двигаться на Згеж и догонять авангарды, ушедшие за ночь по разным, расходящимся направлениям к Варте.

Служащие ресторана сами на скорую руку соорудили завтрак. Потом пошушукались между собой, и две молоденькие официантки подали к еде светлый желтоватый напиток в тяжелых пузатых стаканчиках.

– Прошу, панове. – Худенькая светловолосая полька подошла с подносом к лейтенанту и Фомину, стала, опустив глаза.

Танкист отхлебнул и зажмурился от удовольствия.

– Райские харчи, старшина. Пей. Это яблочная, мы ее еще в Маркушове, под Люблином, освоили. Вроде сладенькая, а бодрости придает и греет.

Руки у официантки мелко дрожали, и единственный стакан, предназначенный Фомину, ходил ходуном. «Что с ней? Больная, что ли?» Фомин начал было соображать, как спросить, чтоб полька поняла, и только тут до него дошло, что перед ним стоит та, которую он сегодня ночью избавил от унизительной экзекуции. Это точно была она. Искусанные губы подведены помадой, но глаза не зарисуешь – от ночных слез они были припухшими, покрасневшими.

– Чего ты на нее уставился? – толкнул под бок танкист. – Пей, не вводи девку в краску.

Фомин взял стопку и проводил девушку взглядом. «Красивая. Таким при немцах хуже всех было». Яблочная тоже была хороша и прокатилась по горлу сладким и терпким комком. Вокруг шумели свои: веселые, выспавшиеся, живые. Подтрунивали:

– Место хорошее. Харчи, выпивка и тепло, как после окончательной победы.

– Думаешь, все так будет.

– Санаторий!

– Смотри! Девки все на каблуках. С такой бы у нас по деревне пройти – все бы с печек попадали!

– Что толку по деревне? Вот за деревней…

– А у меня, пишут, что в деревне, что за деревней – все поросло. В сорок третьем спалили, суки…

Лейтенант поглядел на часы.

– Все! Кончай ночевать, славяне! Давай к машинам!

Народ потянулся к выходу. Никому не хотелось уходить из тепла, уюта, но все они были солдатами, и война требовала свое. Фомин, уже давно усвоивший, что выполнение всех приказов надо начинать самому, тоже пошел к выходу, но лейтенант окликнул его:

– Старшина! Погоди. Давай на дорогу разживемся у хозяина этим антифризом, что нам подносили. Не спирт, конечно, но греет. А то ресторанов в нашей жизни, может статься, больше не предвидится. Будет чем водителей поддержать. – Лейтенант достал из кармана комбинезона деньги, и Фомин добавил все, что оставалось от гвардейского старшинского жалованья – что-то около трехсот рублей, и они вдвоем пошли втолковывать хозяину, что им требуется.

Оба, и танкист, и Фомин, твердо помнили приказ – у поляков даром ничего не брать, платить, как положено, и помнить про освободительную миссию Красной Армии. Хозяин сразу сообразил, что к чему, деньги взял, пересчитал, будто всю жизнь считал советские, и приказал своим, и те вытащили корзину с бутылками. Две из них коммерсант сунул в руки лейтенанту и Фомину.

– То коньяк Франции, панам офицерам. Для жолнежей вино.

– Не поморозим славян, старшина! – хохотнул лейтенант и весело подхватил корзину, потащил к выходу, и, когда Фомин придерживал дверь, чтоб пропустить танкиста с его веселой поклажей, лейтенант, понизив голос, поинтересовался: – Чего та паненка тебя глазами обстреливает? Так и зыркает. Подозрительно. И когда только люди успевают?

Он уволок корзину, и с улицы раздавался его голос: «Разбирай, орлы! Для медицинских нужд!» – а Фомин смотрел на польку, и она смотрела на него, потом отвела взгляд, попыталась сделать движение, будто собралась уходить, но не ушла, и старшина вдруг ни с того ни с сего вспомнил, какая у нее исполосованная спина, и почувствовал, что краснеет и становится жарко. Он не знал, что надо говорить и надо ли вообще говорить что-нибудь, подумал и пошел к выходу, спиной, затылком чувствуя, что за ним идут. Она идет за ним. И не ошибся. В тесном коридорчике черного хода, застегивая полушубок, он почувствовал, что сзади его потянули за рукав. Робко.

– Пан офицер! – горячо шептала полька, и голос ее дрожал. – Пан офицер! – повторила она. – Не верце тому… Не верце в то кламство… Неправда то.

Она припала губами к его руке, и старшина почему-то страшно испугался, что, не дай бог, кто-нибудь из своих вернется и увидит его с этой бедолагой вместе. И жалко было искалеченную войной женскую судьбу и беду вот этой, что прилепилась к руке, а всей-то беды и было, что красота и молодость, которую свои защитить не смогли, а чужие растоптали, как топтали все, что лежало на их пути.

Фомин почти вырвал руку, с силой вытащив ее вверх, и горячее дыхание оказалось на уровне его лица. Она поцеловала его, всхлипывая и бормоча. Он почти ничего не понимал, но хотелось успокоить ее.

– Да никакая я тебе не матка боска. Старшина я. Никто тебя не тронет, наши пришли, и все у тебя наладится, и спина заживет. Пора мне. Слышишь?

Он силой развел ее руки, обхватившие его за плечи, и вышел. Двор был наполнен черным дымом ревущих на прогреве моторов боевых машин.

– Залезай! – прокричал ему Кремнев. – Я тебе сиденье генеральское сгоношил!

«Генеральским сиденьем» оказалась подушка, примотанная к левому крылу самоходки. Фомин уселся, положил локоть на ходовую скобу и по достоинству оценил заботу Кремнева. Подушка – не голая броня, от которой пробирает холодом даже через овчину и ватные штаны, и сегодняшний день можно ехать удобнее и уютнее.

– Все у тебя? – высунулся лейтенант.

– Все! – крикнул Фомин, оглядев прилепившийся на машинах свой десантный взвод.

– Тогда держись, чтоб не падали, как синенький скромный платочек! – Танкист прижал ларингофоны к шее рукой и скомандовал своим: – Делай, как я! Вперед!

Наполнив надсадными выхлопами двор, машины вышли на брусчатку Прядильной улицы и загрохотали, держа направление к северо-западным предместьям. Из улиц и переулков выходили еще такие же машины, с такими же бойцами на броне, и колонна все росла и росла, и к выходу из города взвод Фомина не мог разглядеть у колонны ни начала, ни конца. При выходе на шоссе успел обосноваться пост армейских регулировщиков. Им прокричали, помахали руками, и девчонка в валенках и полушубке дала отмашку флажками – давай, мол, путь свободен – и промелькнула, скрылась в снежном крутящемся вихре, поднятом траками машин на полном ходу.

Шоссе вело на Познань.

Наступление больших масс войск с танками, артиллерией, тылами и всеми обеспечивающими, поддерживающими и приданными – вещь сложная и в тонкостях, деталях и всех возможных вариантах штабному учету и расчету не поддающаяся. На графиках и картах операторов все выглядит стройно, но настоящее движение отличается от теоретических выкладок – в одной колонне шли войска двух общевойсковых корпусов, двух танковых, и все это не целиком, а вразнобой, чересполосицей, и связаны они были только общей целью и узкой полоской шоссе, ведущей туда, где на штабных картах значился сегодняшний рубеж продвижения, и никто в колонне не знал и не мог знать, до какого перекрестка выпадет эта его дорога и где уготовано остановиться сегодня для боя или привала, для перегруппировки или ночлега, и как знать, не придется ли лечь нынче на последнюю в солдатской жизни постель под земляным холмиком.

Солдату о таком думать не положено, но на мысли у начальства и разрешения спрашивать не надо, и они приходят сами – разве прогонишь? Разные мысли, а с ними нелегко, муторно. С ненавистью в душе жить легче. Она жжет, не дает опуститься бойцу до бездушной исполнительности приказов и движет вперед. Как там в песне? «Пусть ярость благородная вскипает, как волна». Хорошо. Только думать все равно надо – благородная ярость не может и не хочет быть слепой.

Фомин оглядел колонну, и то, что он увидел, порадовало его. Силушка! А внутри, подспудно, жгла одна и та же мысль: «Почему в сорок первом ничего такого не было? Где же они тогда были, все наши танки, пушки и «катюши»? Зачем было ценой нечеловеческих страданий, потерь и утрат наживать то, что должно было быть и тогда? Ведь никто и никак не изменился. Ничего не изменилось, только ненависть выросла во сто крат, а то и побольше, и движет армию на запад. А что нас отбросило на восток? Все ли хорошо было до войны? Наверное, что-то было в том радужном мирном времени неправильное, нехорошее, и оно, на поверку, не такое красивое, как представляется в далеких воспоминаниях, и там, именно там, лежало начало всего людского горя. Если бы все вовремя разглядели, то не было бы бомб, с воем падающих на родной Артемовск, отступления, пленных, расстрелянных на аппельплацу, и той страшной сотни, в которую сам, по доброй воле, вместо него пошел Борька. Сто первый».

Потом вспомнилась полька. Ее шепот, горячий и бестолковый.

Машину качает на торсионах, и самоходка движется по шоссе, как лодка на осенней ряби пруда. Домашняя монотонность возвращает в детство. Странная штука память. Можешь запросто отмотать, как в кино, года на четыре-пять назад, в обратную, и все видишь явственно, даже чувствуешь запахи…

Пыльное и сонное донбасское лето. Проводы старшего брата Николая в летное училище. Загорелые Володькины сверстники, босые, полуголые, и Николай, причесанный, с осоавиахимовским значком на новом шевиотовом костюме, и при нем маленький фанерный чемоданчик, в котором со сменой белья лежали книжки по самолетам и планерам. Разговор на перроне шел серьезный, и пацаны совсем оттеснили от будущего летчика родителей. Поезд Киев – Минводы, как назло, опаздывал, и Николай нервничал, а Володька никак не мог оттащить от него Арсюху Горелова из параллельного класса, который тоже собирался по окончании школы в авиацию.

– А в истребители трудно попасть? В военкомате много спрашивают?

Брат отвечал степенно. Приятно быть авторитетом в восемнадцать, и Николай с Арсением при общем внимании разбирали сравнительные характеристики разных типов самолетов.

– Истребитель – это что? – спрашивал Николай и сам же отвечал: – Скорость, маневр, огонь. Нет слов, сила большая. Зато все перелеты на чем делались? На бомбардировщиках! Дальность, простор – это мне больше по душе. Конечно, под мостами, как Чкалов, не промахнешь, зато над полюсами кто? Дальняя авиация!

Николай говорил так потому, что в рекомендациях аэроклуба было написано, что Фомин Николай Васильевич по уровню знаний, складу характера и физическим данным может быть направлен для обучения пилотажу на машинах тяжелых типов. По тогдашним Володькиным меркам брат выглядел вполне солидно и, без сомнения, достойным водить рекордные по тяжести и грузоподъемности аэропланы на самые сверхдальние расстояния, после которых страна будет встречать его, как героев Арктики.

О многом мечталось тогда.

Хотелось совершить подвиг. Самому. Где-нибудь на дальневосточных границах отбиться от несметного количества самураев или захватить ихнего самого главного генерала и после этого скромно появиться в своей родной школе, бывшей имени Затонского, а ныне двадцатилетия РККА. После этого и учиться было бы полегче.

А то махнуть бы в Испанию и записаться в интербригаду. «Но пасаран!» Они не пройдут!

«Они» прошли. Они вмиг выжгли мальчишеские мысли насчет самураев и разных побегов за границу на предмет спасения сказочно звучащих стран от таких же сказочных злодеев. Родилась ненависть, но где-то в глубине души иногда жалел и вспоминал ту светлую красивую жизнь с беззаботной чистотой мальчишеских помыслов.

Когда уходил из родного города перед самым приходом фашистов, то казалось, что все спасение в движении к своим, на восток? А на самом деле оказалось совсем наоборот – спасение было в том, чтобы не поддаться, не сломаться и, спасая себя и других, идти на запад, мерзнуть, стрелять, швырять гранаты и лежать под огнем, выносить и перевязывать раненых, и бинтовать, бинтовать, бинтовать.

Еще в школе, в Россоши, он услыхал о Краснодоне, о ребятах из этого, еще меньшего, чем Артемовск, донбасского городка и их «Молодой гвардии». В списках молодогвардейцев в газете прочитал про свою двоюродную сестру – Майю Пегливанову. Она, оказывается, тоже была в организации, распространяла листовки, жгла немецкие склады, сыпала песок в вагонные буксы и спасала от угона в Германию наших людей. Вот бы про кого никогда не подумал! Она дважды приезжала в Артемовск и гостила, и никто бы тогда не сказал, что эта голенастая девчонка хоть чуть похожа на героиню. Она даже на танцы ходила не танцевать, а глядеть, как другие танцуют. И компаний сторонилась. Даже девчоночьих. И вдруг такое. Организация, борьба, ежедневный смертельный риск и молчание на допросах. Ее, как и остальных, заживо сбросили в ствол шахты.

Все довоенное в мыслях все равно приходило к войне, утыкалось в нее, как в тупик, и каждый – Фомин это слышал не раз – говорил: «Вот если бы ее не было». Особенно те, кто постарше. Никитич в медсанбате клял ее по-крестьянски зло, женщины вздыхали, да и командиры, которым сам бог, уставы и воинское начальство вручили бразды правления нынешними сражениями, тоже честили ее почем зря.

Авиационный генерал приезжал на похороны экипажа штурмовика. Ил немного не дотянул и упал на самом берегу реки Ингулец, которую тогда только-только форсировали около Владимировки. Санпоезд, в котором тогда служил Фомин, тоже хоронил своих умерших, и все было по уставу. Над братской могилой троекратно треснули прощальные залпы, и вырос свежий глинистый холм с тесаным столбиком.

Начальник госпиталя и генерал стояли рядом, и, когда все кончилось, старшина невольно стал свидетелем их разговора. «Вот какие деревья сажаем, – сказал генерал, кивая на отесанный столбик со звездой. – Богато сажаем, кто урожай собирать будет?» – «Война, товарищ генерал. Травматическая эпидемия». – «Самое страшное, доктор, что эта эпидемия среди сильных. Какие ребята гибнут? Ты бы на них живых взглянул. Огонь!» – «Фашизм, товарищ генерал». – «То-то и оно. Вроде и оправдание на будущее есть. Фашизм – это серьезно, и кровь пролить, чтоб эту нечисть свести под корень, – дело святое, только раньше-то мы не с того конца эту редьку есть начали. Вот за это с нас спрос будет. От этого спроса ни за чины, ни за ордена, ни за победы не спрячешься, но, чтоб простил народ, воевать надо хорошо, будь она, эта война, проклята…»

Вспомнившиеся слова генерала перекликались со своими недоуменными вопросами, на которые никто не мог ответить, но чувствовалось, что многим это тоже не давало покоя, но шла война, и время от времени остававшееся неясным заслонялось солдатской работой, боями, маршами и разными другими делами – мало ли их на войне?

Впереди показался городок с темной иглой костела посередине. Из люка вылез лейтенант.

– Старшина! В Згеж входим! Наши из восьмого гвардейского передают, что кое-кого еще добивают. Поглядывайте по сторонам. Мы на проход рванем. На, поговори со своими. – Танкист стащил с головы шлем и показал, что надо подвинуться поближе, чтоб хватило шнура шлемофонов.

Старшина надел свою шапку на голову лейтенанта, а сам надел шлем. Из наушников донесся голос комбата Беляева.

– Любая группа «Кавказ»! Отвечайте!

«Кавказ», «Клин», «Калуга», «Коростень», «Кострома» – все позывные клепиковского полка – все, что начиналось на букву «к». «Кавказ» – позывной роты Абассова, и Фомин, стало быть, обязан ответить.

– Я – «Кавказ-3».

– «Кавказ-3»! Старшина? – радостно отозвался комбат. – Где ты? Где находишься?

– В город въезжаем, в Згеж!

– Понял тебя! Головным идешь! Я за тобой в пятнадцати километрах. Так и жми. Все целы?

– Все в наличии!

– Приказ один – двигаться вперед! Как понял?

– Понял! Приказ – вперед!

Любая немецкая служба перехвата от таких разговоров могла запросто свихнуться. Батальонная колонна пятнадцатикилометровой протяженности так и осталась навсегда для функабверовцев загадкой, и, выделяя по позывным части наших войск в открытых переговорах, – немцы хорошо это умели делать, – все равно ничего нельзя было понять – то у русских пропадали бригады и дивизии, чтоб на исходе суток объявиться западнее километров на пятьдесят, что выглядело совершенно неправдоподобно, то вылезал странный батальон, колонна которого по длине превышала дивизионную. Было над чем поломать головы.

Танкист, поняв, о чем говорил Фомин с комбатом, прокричал:

– Наше начальство только что то же самое благословение мне передало. Вперед – и никаких гвоздей! Пока горючки хватит!

Если в Лодзи ночью не было видно никаких следов боя, то в этом городишке получилось совсем иначе. На центральной улице, у ратуши, передовые танковые подразделения нарвались на баррикаду, и бой был короткий и жестокий – у вывороченных телеграфных столбов стояли две сожженные тридцатьчетверки, валялись немецкие трупы, и стекла домов были в пулевых пробоинах. Где-то в глубине города, на восточной окраине, еще шла перестрелка, и от общей колонны отделилось два грузовика с пехотой на помощь. Остальные же, в том числе и самоходки со взводом Фомина, продолжали идти по шоссе.

Згеж остался позади.

ПЕСОК В МАШИНЕ

1

Массивный и мощный «хорьх» с африканским камуфляжем пробирался по южным пригородам Берлина. Бомбардировки англичан и американцев мало тронули эту часть города, но все равно к аэропорту Иоганнисталь Адлерсхоф нужно было именно пробираться – улицы оказались забитыми из-за аэростатов воздушного заграждения, и дорожная полиция, строго следившая, чтоб поток движения не превышал одной машины на пятьдесят метров улицы, рассортировывала автомобили по боковым направлениям, невзирая на чины и ранги сидящих в них. Исключения делались только для машин СС, рейхсляйтунга – верхушки НСДАП и автомобилей поименного списка, подписанного гауляйтером Берлина, военным комендантом и корпусфюрером НСКК – главой военизированной службы автомобильных перевозок с иерархией и уставом войск СС.

Пятнистый «хорьх» когда-то числился в этом списке, но времена меняются, и теперь он послушно следовал указаниям полицейских, петляя по кварталам Лихтенфельда и Темпельхофа к цели.

Раньше машина принадлежала гаражу фельдмаршала Роммеля, и «лев Африки» в память о ливийской эпопее запрещал перекрашивать машину. Фельдмаршала после Тобрука возвели в ранг национального героя, из Африки его встречал сам Гитлер, но высокие взлеты в рейхе иногда плохо кончаются, и после генеральского путча фельдмаршалу ничего не оставалось делать, как под давлением обстоятельств перейти в сонм павших героев – он оказался связанным с заговорщиками.

«Хорьх» пережил своего титулованного седока и вместе с шофером-обер-ефрейтором был передан в штаб воздушно-десантных войск генералу Штуденту. Там шофера потихоньку и без лишнего шума разжаловали в рядовые – просто приказали спороть пехотные нашивки, а вместо них выдали петлички фальширмягера с одной птичкой, что обозначало звание рядового в воздушно-десантных войсках. Шофер в первую же выплату жалованья, недополучив пятьсот рейхсмарок, составлявших ту самую разницу, что он потерял, лишившись обер-ефрейторского чина, напился и был пристрелен сверхбдительным часовым из военизированного лагеря гитлерюгенда – шла война, и у мальчишек все должно было быть настоящим. О смерти бывшего ефрейтора никто не вспоминал, но оберст Хайдте, получивший машину, проездил на ней недолго – спустя два месяца в Арденнах погиб с остатками батальона, не дойдя до городка Спа, где расположился штаб первой американской армии. Машина опять опустела. На этот раз надолго. Кто-то из штаба мрачно пошутил: «Три головы не подошли к одной короне», – намекая на заводскую марку «хорьха» в виде буквы H с короной поверху. Тогда и вспомнили про бывшего ефрейтора, и все офицеры штаба ВДВ стали избегать поездок на злополучной машине, суеверно полагая, что принесший несчастье лимузин надо обходить подальше. На всякий случай.

Нынешний пассажир был всего-навсего обер-лейтенантом. Его звали Готфрид Розе. Однако, несмотря на незначительный чин, миссия, к которой он себя готовил, считалась сверхважной, и суеверным он себя не считал, поэтому, когда в штабе из-за загруженности остальных машин ему достался роковой «хорьх» с нехорошей репутацией, обер-лейтенант, не раздумывая, сел в пятнистого монстра. Он был окрылен возложенными на него надеждами. Да, пока он обер-лейтенант, но Бонапарт тоже был поручиком, и, может быть, то, что предстоит сделать ему, Розе, затмит Тулон, Арколе и Аустерлиц. Тем более что его имя уже известно в самой «стратосфере» рейха.

Сегодня ночью его вызывали к Геббельсу, который до того и не подозревал о существовании обер-лейтенанта. Суть вызова состояла в том, чтобы гауляйтер Берлина получил конкретного исполнителя своей идеи.

Возвысившийся после «телефонного путча» Геббельс, ободренный вернувшимся расположением и доверием фюрера, несмотря на свой далекий от военных дел пост, стал позволять себе вмешиваться в них помимо командования, и, несмотря на протесты Кейтеля и Иодля, Гитлер этих попыток не пресекал и если не одобрял их, то молчаливо соглашался.

На общем фоне растерянности в ставке и практической беспомощности перед фактом катастрофы рухнувшей на Висле обороны Геббельс был одним из немногих, кто осмеливался что-то предлагать фюреру, ссылаясь при этом на авторитет… самого Гитлера.

То, что не смогла сделать вся армейская группа «Центр» на Восточном фронте, должен был осуществить обер-лейтенант Розе с ротой своих парашютистов. «То, чего не может глыба, лежащая на дороге, способна сделать песчинка, брошенная в глаза врагу», – говорил Геббельс будущему «спасителю Германии».

Идея, несмотря на химеричность, была не лишена смысла и в проверке не нуждалась, обещала в случае удачи фантастический результат и требовала для исполнения мизерное количество сил – этим и подкупала. Собственно, идея была старая, и министр пропаганды ее просто попытался применить к новым обстоятельствам. Еще в сорок первом, в начале похода на Россию, была проведена одна операция, оказавшая значительное влияние на ход «Барбароссы». Полк абвера «Бранденбург-800» в самом начале вторжения выбросил в тыл Красной Армии группы диверсантов-боевиков, умеющих говорить по-русски. Они истребляли высший комсостав, захватывали мосты, сеяли панику и вносили дезорганизацию в управление войсками перед фронтами групп «Север» и «Центр». В первую неделю войны «бранденбургеры», как они сами себя называли, достигли блестящих успехов и обеспечили вермахту фантастический темп продвижения, но потом их успехи заметно пошли на убыль, и до сорок четвертого года массированно диверсионные подразделения больше нигде не применялись, кроме акции Скорцени по похищению дуче. Но это было предпринято как чисто диверсионная акция, и взаимодействия с войсками не было никакого.

О взаимодействии вспомнили только в Арденнах. Операция получила кодовое наименование «Гриф», и целью ее было устроить союзникам второй Дюнкерк. На участках прорыва, в самом начале наступления, в тыл армий Монтгомери и Эйзенхауэра въехало сорок «джипов», укомплектованных солдатами диверсионной роты, одетыми в английскую и американскую форму и умевшими изъясняться на английском языке, – этого оказалось достаточным, чтобы посеять панику в полумиллионной армии. Паролям никто не верил, проводная связь была нарушена, появились случаи, когда по целеуказаниям диверсантов целые артиллерийские соединения били по своим до полного расхода боекомплекта.

В это время грозные события развернулись на востоке – русские фронты перешли Вислу. Для того, чтоб их остановить, решили использовать наскоро собранную спецроту фальширмягеров – воздушных десантников. Найти роту и Готфрида Розе было намного проще, чем приводить в порядок смятые и разбросанные дивизии между Вислой и Вартой, куда ворвались русские танки. «Песчинки» предполагалось рассеять на пути самой мощной группировки Жукова, двигавшейся к границам Бранденбурга самым кратчайшим путем – через Гнезненское Поозерье к Познани, от которой до Берлина чуть больше двухсот километров. Скорость продвижения была потрясающей – в операциях такого масштаба за всю войну такой не достигали ни вермахт, ни его противники. В четыре дня русские проткнули танковыми колоннами территорию генерал-губернаторства, как теперь в рейхе называли бывшую Польшу, и это впечатляло и поневоле наталкивало на сравнения с тридцать девятым годом, когда «блицкриг» немецких войск занял всего семнадцать дней, но теперь в положении обороняющихся оказалась не слабая польская, а германская армия, у которой за плечами были победные походы по всей Европе.

Отгородившись стеклом от шофера, обер-лейтенант Розе еще раз посмотрел несколько аэроснимков автострады Лодзь – Познань, сделанных только сегодня утром, еще влажных и доставленных к нему фельдъегерем от имени самого Геббельса. Съемка велась с большой высоты в два залета, и пилот-разведчик был мастером высокого класса: серия снимков, несмотря на плохие условия видимости, отснята с хорошим перекрытием, грамотно, с использованием солнечного промежутка погоды, когда тени делают еще контрастнее цели и объекты на снимках. Можно было считать технику поштучно, с четкой классификацией: танки, самоходные орудия, грузовики, легкие противотанковые и зенитные орудия на мехтяге. Машин было много, и в легенде дешифровки, приложенной к снимкам, пунктуально указывалось обнаруженное количество – две тысячи триста одиннадцать единиц боевой техники. Протяженность колонны – около шестидесяти километров. Четвертая часть от общего количества этой армады – танки.

Число танков обер-лейтенанта не пугало.

Песчинку, летящую в глаз великана, рост колосса волновать не должен. Он все равно жертва. Его рота будет делать во имя рейха все, что от нее требуется: надо лишить всю бронированную армию русских горючего, связи, парализовать подвоз боеприпасов террором на всем протяжении магистрали, а кроме того, попытаться дезориентировать основное ядро ложными приказами, распоряжениями, передавая их на частотах их радиообмена. Для этого должны были использоваться результаты перехватов функабвера: русские, обычно скрытные в обороне, в наступлении, когда ситуация изменяется быстро, заговорили почти открытым текстом с элементами примитивного кодирования – скорость движения, новые населенные пункты по пути, новые цели и внезапные перемены направления вынудили их к этому. Был составлен аккуратный пофамильный список, и в нем среди двух сотен фамилий была и фамилия Фомина, а напротив нее, в графе «должность», было записано: «Предположительно командир подвижной группы численностью до роты».

Многое было известно о русских, кроме одного – кто и когда их остановит? Обер-лейтенант считал, что это сделает он. Песок должен оказаться золотым.

2

Машина въехала в огромный куб ангара, и обер-лейтенант увидел тех, с кем ему предстояло отправляться на операцию по спасению Германии. Часть была в советской военной форме, но большинство было одето на манер польских боевиков, у которых только оружие выдавало причастность к воинскому формированию, и стоило бросить или спрятать автомат, как носивший его мог раствориться в толпе горожан, беженцев и выдавать себя за мирного обывателя. Очень многих Розе видел впервые, но это мало беспокоило его, зная важность задачи, отдел спецформирований укомплектовал роту людьми, взятыми из армейской разведки и диверсионно-разведывательных школ. Заместителями обер-лейтенанта назначались люфтшуцфюрер люфтабвера Штросмайер и участвовавший в похищении дуче в группе Скорцени гауптшарфюрер Эрдманн. Несмотря на то, что у Штросмайера был чин, соответствующий лейтенанту люфтваффе, а эсэсовец был унтер-офицером и приравнивался к армейскому штабсфельдфебелю, в штабе генерала Штудента настоятельно рекомендовали обер-лейтенанту назначить старшим из них Эрдманна – службу безопасности, которую представлял гауптшарфюрер – выпускник школы СС, после июля побаивались, и Розе это знал, молчаливо согласившись на этот вариант.

Эрдманн построил роту. Командиры групп, выходя из строя, получали пакеты с приказами, где подробно было расписано, чем и как будет заниматься группа после приземления. «Взрыв мостов через Варту» – Штросмайер. Служака, ветеран, особых звезд не хватал, знает польский, потому что родился в Померании, и русский – последнее время специализировался на радиоперехватах русских летчиков и щеголяет русской матерщиной даже в служебных разговорах. Одетый в цивильное начальник группы – только что закончивший школу, но в нее попал, имея за спиной две заброски в польские коммунистические партизанские группы. Теперь – «командир партизанского отряда». Район действия – Лодзь, задача: «Уничтожение всех наливных емкостей, подвижного состава и складов нефтепродуктов».