Текст книги "Право на приказ"

Автор книги: Василий Сабинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Прошу, панове. Пшепрашем. То вы меня извините, кохани. То не боль, – она потрогала ссадину. – Сердца боль, панове. Проше, нех пане.

Теперь она не молчала. И лейтенант, и Фомин едва успевали разбирать, что она говорила. Все женщины мира не отличаются неторопливостью речи, но в основном все было понятно.

Хелена Земба, вдова польского офицера, капитана из армии генерала Кутшебы. Муж погиб на Бзуре, прикрывая со своим батальоном отход армии к Варшаве, а она с сыном осталась здесь. Их не выслали из Вартенланда – так при немцах стала называться область над Вартой, которая вошла в состав рейха и из которой высылали большинство поляков, но лучше б они выслали, потому что через полгода они забрали сына. Лагерь, в котором он теперь, всего в шестнадцати километрах отсюда, если ехать по той дороге, где висят эти проклятые значки.

Она сначала не поверила, что пришли русские. Три дня назад она только приехала из Лодзи, куда выпросила пропуск на рождество. Там ничего о русских не было слышно. Говорили, что еще в конце лета их остановили на Висле, а Гитлер скоро пустит в ход свое секретное оружие и они снова уйдут на свою Волгу.

Полька, рассказывая о себе, не переставала потчевать пришедших последним, что у нее было. Танкист и старшина степенно откусывали по крохотному куску картофеля и время от времени отпивали из стопок по глотку мутного картофельного самогона. Не было времени рассиживать, но уйти тоже не было сил, не дослушав истории до конца.

Услышанное заставило содрогнуться Фомина. Ведь вот так же и мать его могла бы о нем рассказывать тогда, в сорок втором. Старшина поставил стопку на стол и, преодолевая волнение, стараясь казаться хладнокровным, хотя все кипело и клокотало от гнева в душе его, сказал лейтенанту:

– А не наведаться ли нам туда, в лагерь? Всего шестнадцать километров.

– Шестнадцать – туда, там на обстановку неизвестно сколько, и шестнадцать обратно – сорок получается. Много. Наведаются кому положено, старшина.

Фомина лихорадило. Он не знал, жив ли там Янек, которого он сроду в глаза не видел, но знал, что люди в лагере ждут не дождутся вызволения, как когда-то ждал он сам. Если б только знал лейтенант, как ему сейчас хотелось стрелять, стрелять и стрелять, убивать тех, кто придумал майданеки, эсэсовские закорючки, аппельплацы и смертельные отсчеты до ста. «Что ты видал, лейтенант? – хотелось спросить ему, выкрикнуть в лицо танкисту. – Через прицел фашист – совсем другой, а вот когда ты безоружный, беззащитный, как дите малое, когда на твоих глазах могут убить кого захотят, сидел бы ты так? Молчал бы?» Но не спросил, сдержался. Некогда биографии рассказывать.

– Ты не злись, старшина. Но горючки впритык, а нам, сам слыхал, приказано на Гнезно. Там мои три ствола, может, позарез нужны.

– Тогда я взвод на лагерь поведу, – упрямо сказал Фомин. – У меня тоже приказ: «Вперед! На Запад!» Я его и пешком могу выполнить. Все равно у тебя горючее кончается.

– Сам пойдешь – в трибунал попадешь, а я в Гнезно не приду – тоже в трибунал попаду, – мрачно пошутил танкист. – Я понимаю, старшина, жалость. Только она дорого стоит. У меня друг в прошлом году под Черновицами на тридцатьчетверке из жалости бабам поле вспахал. Знаешь что было? Погоны – долой! Награды – долой! И, не плачь, Маруся, в штрафбат. Рядовым. За эту проклятую жалость, а точнее, за использование боевой техники не по прямому назначению. Я не штрафного, старшина, боюсь, воевать мне все равно где, но у нас в танковых войсках закон такой есть – кулаком бить и как можно дальше, а для жалости или чего там еще вторые эшелоны есть. Часа полтора я бы тебя подождал, у меня, у Сидоренко машина закапризничала, правый фрикцион тянет, так ты же все равно не успеешь. Хотя, знаешь, есть у меня мыслишка…

«Мыслишка» действительно оказалась толковой. Танкисты осмотрели упавший на бок грузовик, поставив его вместе с взводом Фомина на колеса, и пришли к выводу, что ехать на нем можно. Лейтенант стал прикидывать, кого из механиков-водителей можно посадить за руль, но старшина отказался. Сел сам.

– Умеешь, что ли? – недоверчиво спросил лейтенант и влез на подножку. – А ну, давай я погляжу.

Весной санпоезду попался трофейный автобус, и Фомина нужда заставила сесть за руль – надо было перебрасывать к поезду километров за семь раненых. Пройдя «стажировку» у помпотеха автобата в течение полутора часов, Фомин потом трое суток ездил на автобусе и заработал на этом деле благодарность начальника санпоезда, а помпотех, тот даже к себе звал: «Переходи, старшина, королем дорог сделаю. Шофер – это тебе не мульки разные, а второй после командующего человек на фронте».

Фомин немного покрутил машину по площади, привыкая к управлению, а танкист на ходу, стоя на подножке, «повышал квалификацию» новоявленного водителя.

– Давай, давай! Не газуй на холостых! Хватит на первой пилить, через перегазовку – вторую! Да не рви сцепление! Не рви! Вот так! Да ты же у нас первый класс! Я тебя тут ждать буду ровно два часа! Пулеметы трофейные захвати!

Через несколько минут построили взвод.

– Людей из лагеря освобождать будем, – объявил Фомин и коротко, словно всю жизнь занимался тем, что брал концлагеря, втолковал каждой группе задачу. – Первое – вышки. У них на углах и у центрального входа пулеметные посты, второе – караульное помещение. Оно всегда на отшибе от бараков, и флаг на нем эсэсовский, в бараки – не входить, особо не зарываться, патроны беречь и при встрече с собаками оружие держать на виду – собаки натасканы на безоружных, и надо при встрече с ними беречь руки, шею и пах и стрелять в них только наверняка.

Потом бойцы набились в кузов, и кто-то ругнулся на Кремнева: «Сунь ты куда-нибудь свою зенитку. Чистое дышло». В кабину к Фомину сел Ряднов. Сообразительный и резкий, он был гож на все непредвиденные ситуации. Под Францишкувом обезоружил гауптмана – шагов с десяти бросил офицеру под ноги гранату без запала. Тот замешкался, и этого замешательства хватило Ряднову, чтоб тычком ствола автомата выбить из рук гауптмана парабеллум.

На прощание последний раз сунулся танкист:

– Может, все-таки водителя дать? Ас. Права московские, довоенные. От сердца отрываю.

– Не надо. Сам управлюсь.

Лейтенант спрыгнул уже на ходу.

Сосредоточившись на управлении, Фомин от напряжения даже не заметил, как стал говорить вслух.

– Ты чего причитаешь, командир? – спустя некоторое время спросил Ряднов. – Молитву, что ли?

– Ага. Молитву.

– Словечки в ней подзаборные. Раньше за тобой не слыхал. Да не психуй, командир, все будет, как на свадьбе – поели, попили и морду набили.

– Хорошо! За всех посчитаемся, Борька!

– Я не Борька, старшина. Сергеем зовут, – откликнулся Ряднов.

– Знаю. Друга у меня Борисом звали. В лагере погиб.

– А может, жив. Много все-таки освобождаем.

– Нет, Серега. Погиб.

Перед глазами стояло Борькино лицо и его последнее: «Молод еще».

– Хороший друг был? Единственный?

– Сто первый, Сергей. Сто первый. – И Фомин в нескольких словах, отрывочно и сбивчиво, рассказал Ряднову про Борьку.

– Зря ты, старшина, всем этого не рассказал, а то есть тут кое-кто. Мол, на кой без танков, в одиночку, горячку пороть. Из разговоров твоих с лейтенантом поняли, что целиком твоя инициатива. Так?

– Ну так.

– Тогда, если хочешь на откровенность, я первый и не понял. Мы на самоходки специально посажены, чтоб поскорее вперед, а тут ты. Конечно, приказ. Ты командир и все такое. Но ведь все понимают, что от бедности, потому что лейтенантов под рукой у комбата не оказалось, да вдобавок еще из санитаров, а тоже, понимаешь, со своей стратегией. Боец себя нормально когда считает? Когда рядом со своими, в своем взводе, в своей роте, в своей дивизии. На миру и смерть красна, а кто мы сейчас? Партизаны какие-то. Куда левая нога захотела, туда и поехал. Только не говори, что приказ командира – закон для солдата. Я это понимаю и приказ выполнял всегда, но надо ведь еще и так, чтоб душа к приказу лежала. Ты ведь комсомолец?

– Да.

– Я тоже, и во взводе нас двенадцать человек с тобой. Мы в подвале станции, когда Францишкув взяли, собрание устроили, но тебя не пригласили, считали, что ты у нас временный, а когда узнали, что все по закону, насчет тебя постановление приняли.

– Какое?

– Ординарца тебе выделили. Кремнева. Он, конечно, не свят дух, но поберечь может. Надежный.

– Он тоже комсомолец? – удивился Фомин, которому сибиряк казался намного старше комсомольского возраста из-за силы и спокойной обстоятельности характера.

– На предельном возрасте. В партию перед наступлением подал. Бюро батальона комсомольскую характеристику утвердило. То, что мне про своего друга рассказал, – это хорошо. Привык к тебе взвод все-таки. Удачливый ты. С машиной тоже хорошо сообразил. Теперь можем на своем транспорте за самоходками ехать, только шофера подыскать надо, а то неудобно получается: и командир, и шофер, и санинструктор, да еще подумываем над предложением – тебя в ротное бюро выдвинуть. Как смотришь?

– Трех должностей, по-твоему, мало?

Ряднов не успел ничего ответить, потому что сверху забарабанили по крыше кабины, и от неожиданности старшина затормозил так, что грузовик стало водить по накатанной дороге.

– Гляди, командир, приехали, – Кремнев показывал рукой в сторону от дороги.

Снизу ничего не было видно из-за чахлого чапыжника, и старшина полез в кузов. Только оттуда он увидел, что метрах в четырехстах по железной дороге проходил состав с машинами, танками, бронетранспортерами. Состав медленно уходил на юг, расчеты зенитных орудий были на местах, а стволы танковых пушек расчехлены.

Никто из сидевших в машине не мог знать, что это и есть один из танковых полков дивизии «Бранденбург», брошенный к Унеюву, городку на Варте, где наши танкисты из восьмого гвардейского мехкорпуса генерала Дремова перерезали железную дорогу и важную рокадную линию, лишив противника возможности оперировать подвижными резервами по фронту и перебрасывать их из Померании на юг, в Силезию.

«Мы на запад, а они – на восток», – подумал старшина, и, когда поезд скрылся из поля зрения, грузовик рванул к переезду. Шлагбаум был закрыт, рядом стояла будка, в ней был пост из солдат дорожной охраны, которые так и не успели сообразить ничего, потому что постовую будку забросали гранатами, даже не сходя с машины.

Через пять километров показался лагерь, и там, когда подъехали, выяснилось, что освобождать его не надо – там уже были ребята из восьмого гвардейского корпуса со старшим лейтенантом. У него и рация была, и тут же, при старшине, он передал в штаб бригады о встреченном Фоминым немецком эшелоне с танками, и там, в штабе, отнеслись к известию с должным вниманием.

– Что с ними делать, не знаю, – говорил старший лейтенант про только что освобожденных людей из лагеря. – Сказали, что надо кормить, охранять, пока эта каша не кончится, а мне на них, веришь, глядеть страшно. Скелеты, а не люди.

– Охрана где? – поинтересовался Фомин, потому что следов боя почти не было видно.

– Сбежала охрана. Мы по льду реки на них вышли, а у них все пулеметы на дороги были нацелены. Немецкая аккуратность подвела.

Старший лейтенант продолжал жаловаться, рассказывая, до какой крайней степени истощения доведены в лагере люди.

– Мы им тут продсклад сразу открыли, а там только буряк мороженый, картошка и чуть-чуть сорного зерна. Они изголодались и его, прямо горстями, в рот.

– Где? – вскинулся Фомин.

– Что где?

– Где продсклад? Скорее! Нельзя ее есть! – выкрикнул Фомин и рванулся к указанному офицером хранилищу, где копошилась толпа людей в полосатой одежде гефтлинков – заключенных гитлеровских концлагерей.

Старший лейтенант на бегу что-то говорил оправдывающимся голосом, но старшине некогда было слушать – он врезался в толпу и закричал:

– Стойте! Хальт! Не трогайте зерно!

Гефтлинки не обращали на него внимания и все продолжали набивать рты, карманы, полосатые лагерные шапки горстями сорной пшеницы с примесями овса и мелких скукоженных горошин.

Старшина попытался оттаскивать их, но это было таким же бессмысленным занятием, как попытка вычерпать воду из реки кружкой. Тела «полосатиков» были податливы, легки, а в глазах застыло голодное безразличие – те, кого он оттащил, снова поворачивались и шли к рассыпанному зерну.

– Оттаскивай их, лейтенант! Нажрутся и помрут!

– Товарищи! Граждане! Отойдите! – начал упрашивать офицер, боясь и дотрагиваться до кого-нибудь из этих живых скелетов, но толпа обтекала его и старшину и тянулась вовнутрь склада, а от бараков, ближних и дальних, все шли и шли люди, проведавшие про неожиданную возможность поесть.

Может быть, когда-то они и знали, что съеденное натощак зерно потом, разбухнув в желудках, становится источником мучительнейших болей, которые приводят даже к смерти, но страшные годы, проведенные в лагере среди торфяных болот, притупили разум и рассудок. Трудно сохранить крохи благоразумия, когда есть возможность набить желудок сейчас же, немедленно, хоть чем-то, напоминающим пищу.

Никакие слова не действовали.

Фомин встал на перегородку овощного бункера и прямо над головами лагерников, забыв про всякую экономию патронов, выпустил длинную, на треть диска, очередь из автомата.

– Стой! – крикнул он и, для доходчивости прибавив присловье, которое, по его разумению, должны были понимать все нации, закончил короткую речь еще одной очередью.

На стрельбу прибежали бойцы, и всем вместе удалось выжать лагерников из склада. Старший лейтенант тут же выставил у входа пост.

Бывшие пленные продолжали стоять полукругом, молча, и, казалось, безучастно слушали, как Фомин, путая вперемежку русские, польские и немецкие слова, объяснял, что в том, что они пытались сделать, крылась страшная опасность для них же самих.

– Люди вы или нет?! – выкрикнул старшина в ярости от собственной беспомощности и голодного безразличия «полосатиков».

Стало тихо, только дыхание на морозном воздухе выдавало в собравшихся со всех бараков живых.

– Люди, – ответил тощий высокий человек и вышел из толпы, прошел к входу и положил у ног часового свою полосатую шапку, полную зерна.

Положил осторожно, потом оторвал от нее глаза, выпрямился и сказал:

– Пшепрашем, панове россияне. Естем глодны.

Он глядел в глаза Фомину и оправдывался, что виноват голод. Старшина пожалел о своих словах, сказанных в запальчивости, когда остальные вслед за высоким тоже стали подходить и высыпать зерно. И еще он жалел, что не свела судьба с охранниками и им удалось уйти от его суда и праведного гнева. Они сбежали, спрятались, но он настигнет, обязательно настигнет их, кары людские – не божеские и не могут опаздывать бесконечно. Возмездие должно быть расторопным.

– Да, повидали, – сказал Ряднов уже на обратном пути. – Не забыть такое, и люди злее драться будут.

К самоходкам обратно добрались за четверть часа до истечения контрольного времени, отпущенного лейтенантом, и потом остаток дня и ночь ехали, пытаясь догнать головные группы. Миновали Клодаву, Сомпольно, Яблонку и к утру были в Гнезно. Там, возле одного из костелов – их оказалось многовато для такого маленького городка, – нашли штаб бригады. Им обрадовались, но, узнав, что в баках самоходок почти пусто, начштаба бригады сказал невесело:

– Мы все тут такие. Дошли до точки. Круговую оборону заняли, горючее, что могли, Пинскому перелили и одним батальоном вперед послали. На Познань. Может, ты все-таки за ним сможешь? Сколько еще протянешь? – Подполковник развернул перед лейтенантом карту.

– Если все три, то километров на двадцать хватит.

– Больше и не надо. У Пинского столько же. Догоняй.

– А с пехотой как? – спросил лейтенант, помня, что последний приказ, полученный взводом Фомина, обязывал пехоту оставаться в Гнезно.

– Очень просто с пехотой. Как были, так и останутся – мой приказ. Ответственность на мне, и потому даю письменный. Вот.

Подполковник синим карандашом написал:

«Взвод – ком. ст-на Фомин – 246 гв. сп, 82 гв. сд переходит в оперативное подчинение 44 гв. т. бриг. Нач. штаба п/п А. Воробьев».

– Если до пригородов Познани дойдете вместе с Пинским, то к наградам представлю сам, не дожидаясь, когда ваше начальство это сделает, спасибо скажу и на своих руках к вашему командиру дивизии отнесу. Понял, старшина?

4

Майор Пинский с самым передовым танковым батальоном всего Первого Белорусского фронта находился в двадцати километрах западнее Гнезно и оседлал автостраду Берлин – Данциг и железную дорогу Берлин – Кенигсберг. Оказавшись перед выбором – пройти еще десяток километров и просто ждать дальнейших событий или перехватить сразу две имперские магистрали, две важнейшие коммуникации, командир батальона избрал второе и, как военный человек, зная, что за такой дерзостью, граничащей с нахальством, может последовать, со всей обстоятельностью стал готовиться к обороне.

Майор не знал, что его приготовления излишни по части северо-восточного направления, потому что ту же самую дорогу сразу в двух местах перехватили танкисты армии генерала Богданова, заняв Могильно и Инвроцлав, и теперь вели тяжелые бои с деблокирующей группировкой, пытавшейся прорваться к окруженным укрепрайонам в районах городов Торн и Бромберг (Быдгощ).

Дороге, отходящей от автострады с указателем «Беднари», майор оказал столько внимания, сколько она, на его взгляд, стоила – обычная лесная дорога, утыкавшаяся в маленький поселок на карте. Мало ли их, таких городков, по Западной Польше по обе стороны от автострады? Да и что там может быть? Два дома в четыре ряда с паршивым бургомистром или что-нибудь вроде того. Не больше. По мнению комбата, вполне хватало того, что перекресток перекрыт огнем двух танковых взводов.

Майор знал, что практически находится в окружении, но ни он, ни танкисты его батальона, ни десантники не придавали этому ровно никакого значения – у всех, кто сейчас находился на самом острие фронтового удара, было твердое сознание превосходства их сил над любыми силами, которые могли бы как-то противоборствовать им. Это не было угаром, опьянением победы. Скорее это можно было назвать интуитивным осознанием соотношения сил на сегодня между наступающими и обороняющимися.

Все пространство между Вислой и Вартой к утру двадцать второго января, дню, в который батальон Пинского перерезал коммуникации рейха, напоминало слоеный пирог, если посмотреть на детальную штабную карту. По одним дорогам наступали войска наших фронтов, по другим отступали немецкие, а были и такие, на которых, в силу инерции приказов или из-за отсутствия связи, полки и батальоны резерва вермахта еще двигались на восток, где, по представлениям их штабов, еще была линия фронта, хотя на самом деле ее давно не существовало.

Более или менее значительные города просто обходились наступавшими, обтекались танковыми армиями, и боязнь окружения выталкивала из них гарнизоны, иногда довольно многочисленные. Так было в Лодзи, в Варшаве, в Кракове и Ченстохове, но по мере приближения к Одеру положение стало иным – гарнизоны перестали покидать обороняемые населенные пункты. Оказалось, что всем войскам зачитали переданный по радио приказ Гитлера:

«Каждый солдат обязан сражаться там, где находится».

Но ни один, даже самый грозный приказ, не начинает действовать сразу и мгновенно, и, несмотря на начавшее нарастать сопротивление обороняющихся на подступах к Одеру, войска фронтов Жукова, Рокоссовского, Конева и Петрова продолжали двигаться вперед, и командиры самых разных степеней – от роты до дивизии, оказавшись на самом острие стрел, прочерченных маршальскими карандашами, просто шли и шли вперед, захватывая безымянные высоты, скрещения дорог, речные переправы. Каждый из этих пунктов не был исключительным, ключевым и важным, но в сумме своей это движение вперед везде, в любое время, любыми силами, несмотря на кажущуюся стихийность, давило и перемалывало не столько количественные силы германских армий, сколько впечатляло именно высшие штабы вермахта своей непредсказуемостью, скоростью, оказывая на них влияние, суть которого изложит Гудериан:

«Русское наступление оказало нервно-паралитическое воздействие».

Шок наступил и у союзников. Не зря Рузвельт писал в те дни Верховному:

«Подвиги, совершенные Вашими героическими войсками раньше, и эффективность, которую они уже продемонстрировали в этом наступлении, дают все основания на скорые успехи наших войск на обоих фронтах».

Расшаркался и Черчилль, правда, чуть позднее:

«Мы очарованы Вашими славными победами над общим врагом и мощными силами, которые Вы выставили против него. Примите нашу самую горячую благодарность и поздравления по случаю исторических подвигов».

Глав союзников можно было понять. До конференции в Ялте оставалось немного, и заранее раскланяться со Сталиным было не лишним. Человек, у которого под рукой армии, способные при нынешнем характере войны проходить по четыреста километров в неделю, стоил того, чтоб в обращении к нему не жалели эпитетов. В преддверии переговоров с Россией, где будет стоять вопрос о государственных границах в послевоенной Европе, все происходившее на Востоке наводило на размышления, что оказать какое-нибудь давление при нынешнем положении вещей будет весьма затруднительно.

Взвод Фомина, получив свой участок круговой обороны от майора Пинского, приспосабливал старые развалины под огневую точку. Здесь же приткнулись САУ. В остывших телах самоходок было холодно, но там, невзирая на холод, спали механики-водители, которые всю ночь вели машины в непроглядной серости, скорее чутьем, чем зрением угадывая дорогу. Остальные члены экипажей занимались ремонтом и чисткой техники: пытались починить выбитые еще в Лодзи фары, перебивали пальцы гусениц, ставили выпавшие шплинты, чистили масляные потеки в моторных отсеках и снаружи.

– Скребницей чистил он коня, а сам ворчал, сердясь не в меру: занес же вражий дух меня на распроклятую квартеру! – продекламировал Ряднов, подошедший к танкистам. – Чего это вы его, ребята, натираете, как белого генеральского коня. Не один хрен на каком воевать? Пошли к нам, мы концентрат разогрели.

Однако его предложение было встречено не так, как он ожидал. Лейтенант, слышавший все сказанное, тут же поставил его по стойке «смирно».

– Ты, пассажир! – вышел из себя танкист. – Ты в танке никогда не горел? Чего молчишь? Быков! – крикнул он, и на оклик прибежал наводчик из командирского экипажа с иссиня-багровыми пятнами на лице и шее. – Вот, Быков, расскажи товарищу пассажиру из славной гвардейской пехоты, зачем мы каждое масляное пятнышко вычищаем, а то он не знает и басни Крылова рассказывает.

– Это не Крылов, товарищ лейтенант, а Пушкин, – оправдался Ряднов, но поправка не спасла, а усугубила положение.

– Не товарищ лейтенант, а товарищ гвардии лейтенант – вот что важно, а Крылов там или Пушкин – это стихи в боевой обстановке вредные, потому что любое масляное пятно на двигателе способствует, скажи ему, Быков, чему способствует?

– Воспламенению боевой машины, товарищ лейтенант, – сказал Быков и кивнул на Ряднова, – только он-то этого не знал.

– Мне все равно, как подрывается боеготовность – по знанию или по незнанию, с Крыловым или с Пушкиным. Еще раз такие разговорчики услышу – обеспечу полную катушку «губы» – все двадцать суток строгого. Уразумел?

– Уразумел, товарищ гвардии лейтенант.

– Можешь идти. И помни… – Лейтенант усмехнулся и добавил: – …Чудное мгновенье, когда тебя учили, на чем держится порядок в танковых войсках.

Обиженный Ряднов крутнулся так, что, будь вместо валенок сапоги, из-под каблуков бы искры посыпались, и продемонстрировал знание статьи строевого устава, где говорится о подходе к начальнику и отходе от него.

– А-а-атставить! – пропел лейтенант. Ряднов, успевший сделать несколько шагов, остановился и прикидывал про себя, какую оплошку мог еще допустить, повернулся «кругом» уже не так лихо, как в первый раз. – Ты зачем приходил?

– Вас на обед звать.

– Так бы и сказал. А ты танкистов баснями кормить. Помоги Быкову бутылки донести. Обед так обед. Что там у Пушкина на этот счет сказано?

Однако Ряднов промолчал, не желая далее развивать столь невыгодный для себя поэтический диспут, и направился с Быковым за яблочной, которую купили еще в лодзинском ресторане.

Танкист и Ряднов еще загружались – наводчик передавал бутылки с яблочной через люк водителя, когда из-за леса на малой высоте вынырнула пара «худых» – так называли на фронте «мессершмитты». Они шли на высоте верной штурмовки наземных целей, и все, кто был около самоходок, ткнулись носами в землю.

– Воздух!

Но «мессеры», набирая высоту, ушли на восток. Но буквально через несколько секунд за ними пронеслась еще одна пара, потом четверка, и ни один из них не сделал боевого захода. Бойцы, тревожно поглядывая на небо, вернулись к своим делам – не век же лежать.

– Товарищ лейтенант! – позвал дежуривший на приеме радист. – Комбат вызывает!

Лейтенант бросился к рации, и было слышно, как он весело кричит в ответ: «Понял! Есть!»

Это был приказ Пинского – заправить одну самоходку остатками горючего с двух остальных машин, посадить на нее сколько возможно десантников, и, не дожидаясь дополнительных распоряжений, присоединяться к «коробочкам», что скоро пройдут мимо. Самому лейтенанту Пинский приказал оставаться.

Танковый комбат за несколько минут до появления первой пары «мессеров» узнал у поляка-обходчика две важные вещи: первая – западнее его батальона, километрах в десяти, на эти же дороги вышли наши танки – поляк рассказывал, что видел их перед самым рассветом, и еще он сказал, что совсем рядом с Беднарами расположен аэродром. Майор это принял к сведению, и, когда, буквально через пару минут, вылетели самолеты, он понял, что с таким соседством будет неуютно, и решил принять меры – собрал сколько мог горючего и снарядил взвод тридцатьчетверок, добавив к ним самоходку из прибывших утром. Вести взвод решил сам.

Через десяток минут танки и САУ с десантом въехали на лесную дорогу. Промелькнул столб с угрожающей надписью: «Ферботен!» и по сторонам зачастили ровненькие ухоженные сосенки прореженного на немецкий манер леса. Одиннадцать человек взвода Фомина прилепились на одну самоходку, и на ней было тесновато, но майор приказывал «брать под завязку», потому что группа все равно получалась маленькая: три танка, САУ, тридцать восемь человек десанта, а по немецким штатам на любом аэродроме полагался батальон охраны. Однако ни Пинского, ни танкистов, ни бойцов десанта такое соотношение не пугало – у них была внезапность, маневр, огонь, и почем все эти преимущества, майор доказал с первых секунд боя.

Четверка машин нахально выскочила из леса прямо на летное поле – бетонную полосу, показавшуюся Фомину бескрайней из-за того, что была ровная, подметенная и ухоженная, неуютная по солдатским меркам до жути, потому что, в случае чего, на ней было негде укрыться.

Это был не аэродром, а аэродромище!

Самолетов было много, и они ревели на разные голоса, и, может быть, еще и поэтому появление танков не было замечено сразу, и они успели ворваться на самолетные стоянки, когда только раздались первые выстрелы.

Охрана опоздала. Танковый десант рассыпался по закоулкам аэродромных построек, а сами танки дружно и слаженно приступили к работе. Командирская машина, приметив для себя спаренный зенитный «эрликон», из пулемета распугала от установки расчет и, будто ненароком, своротила вышку с застекленным верхом, второй танк выкорчевал антенну так, чтоб высоченная мачта, падая, стукнула по машинам и зацепила по крайней мере две из них, что находились на ремонтной стоянке.

Все это успел увидеть Фомин и по достоинству оценил слаженность танкистов – было видно, что они не первый аэродром в своей жизни берут. САУ, видимо руководимая майором по рации, тоже начала пока непонятное для старшины продвижение в дальний конец аэродрома. Фомин бросил взгляд в ту сторону, но ничего примечательного не увидел. Пора было действовать самому. Его людям в этом деле отводилась роль самодеятельности, и старшина прикинул про себя свой простой план действий в сложившейся ситуации: «Побольше шума и к делу приглядываться».

Два стоящих на отшибе домика, из которых начали выбегать вооруженные немцы, вполне заслуживали внимания, и Фомин махнул рукой своим.

– За мной! Гранаты в окна!

Взвод ворвался сразу в оба домика, исчерпав на этом весь элемент внезапности, оказался в сложном положении. Одиннадцать человек на два дома было все-таки маловато, а внутри оказались помещения дежурных эскадрилий, и, несмотря на то, что у летчиков были только пистолеты, дрались они зло и отчаянно, и если б не гранаты, то десантникам пришлось бы совсем плохо.

В коридорной свалке здоровый жилистый немец с целой стаей «птиц» на петлицах лягнул Фомина так, что помутнело в глазах. Старшина сжался внутренне, ожидая выстрела и понимая, что сейчас абсолютно беспомощен, но когда заставил себя открыть глаза, то увидел сползающее по стене тело стукнувшего его немца и озабоченное лицо Кремнева над собой.

– Здорово он тебя. Приткнись вон там в уголок, очухайся. Я тут побуду.

Фомин на карачках – иначе не мог – отполз в сторону и сел, прислонившись спиной к стене, стараясь перевести дух.

– Не торопись! Вперед наука будет. При таком деле в дверь надо боком входить, плечом вперед, а не как купец в лабаз.

– Больше не буду, – виновато улыбнулся Фомин. – Хорошо, что ты его завалил, а то я уж думал – хана! Чем ты его? – спросил старшина Кремнева, заметив, что в руках у того нет никакого «вспомогательного» предмета для ближнего боя – ни ножа, ни гранаты, а выстрела не было.

– Обыкновенно чем. Кулаком, – сказал Кремнев. – Мне батя покойный говорил, что когда мужиков в нашей семье прадедовскими статями бог наделял, то ему, бате, значит, голова досталась, а нам, детям – нас у него пятеро, – кулаки. И то, правду сказать, я по темноте своей с пятнадцати годов наравне с матерыми мужиками в стенке стоял. Дрались улица на улицу, конец на конец, а по престольным праздникам даже деревня на деревню. Потом как-нибудь расскажу. Сейчас некогда, пора кончать посиделки.

Бой был в самом разгаре, когда на посадку зашла пара вернувшихся с задания «мессеров». Они садились с малым интервалом и рядом – ширина полосы позволяла, и потом на месте стремительных машин вспыхнуло два облачка бризантных разрывов всего с трехсекундным интервалом, и «мессеров» не стало – это самоходка использовала эффект «утиной засады». Оружие, раз наведенное в цель, при совпадении траектории движения цели и снаряда бьет без промаха, а САУ стояла в самом конце полосы, и то, что для остальных виделось сбоку как стремительно летящие машины, для нее было практически неподвижно, как мишень в учебном тире. Промазать было невозможно, и артиллеристы показали это наглядно.