Текст книги "Право на приказ"

Автор книги: Василий Сабинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

«Пред ясны генеральски очи так и так буду, а вот попробовать на смену ствола угадать – это надо сейчас», – подумалось Беляеву, и он, найдя у себя на груди болтавшийся на веревочке свисток, трижды длинно свистнул, что обозначало для всех: «Внимание!» Ответили разноголосо и со всех сторон все командиры, что были в цепи. Он вслушался еще, и вдруг ухо уловило странный сбой в стрекотании немецких пулеметов, а когда с той стороны донеслось два гранатных хлопка, резких и звонких, какие дают только наши гранаты с прочным литым корпусом – их Беляев мог отличить в любом хаосе звуков, то он не стал мешкать и подал сигнал атаки.

Через десяток секунд они вмешались в короткую рукопашную, и оказалось, что Беляев вовремя пришел на подмогу своим из роты Абассова.

В развалинах шла драка. Гранаты, ножи, приклады – все шло в ход, и, стараясь выдерживать направление, комбат продвигался дальше в глубь развалин, подвалы которых были превращены немцами в солидный опорный пункт.

Граната в черную дыру входа.

За ней – очередь.

Рядом хрип и ругань.

Бешенство рукопашной заражает кровавым хмелем головы и души.

Некогда думать о чем-либо другом, когда надо достать, завалить чужого и увернуться самому от лезвия длинного тесака саперного унтера, свалить его из автомата, и найти в себе радость от того, что эти Буды наконец твои и никакая сила тебя отсюда не выковырнет. «Молодец, Абассов!»

Однако Абассов был в данном случае ни при чем. Он с двумя взводами еще продолжал лежать по другую сторону деревушки, а пулеметы были подавлены взводом Боровкова. Оказалось, что Абассову надо было идти на выручку – его там плотно зажали с двух сторон, и комбат отправил Абрамова, а сам майор организовал расчистку развалин от засевших еще кое-где остатков гарнизона. Пока этим занимались, Абрамов вместе с взводами Абассова захватил западную окраину руин. Липские Буды были заняты батальоном.

Теперь можно было думать, как и куда идти дальше. Еще не все потеряно, можно было если не наверстать, то сократить разрыв до намеченного к концу дня рубежа. День еще не весь.

– Командиров взводов – к комбату!

Явилось четверо офицеров, подошел Абрамов, нашли Абассова, разыскался лейтенант-танкист, которого Беляев почти наверняка считал погибшим, с шестью своими людьми. На шее танкиста висел немецкий автомат.

– Я с тобой, комбат, пойду. Все равно машин нет.

Он уже не бился в истерике, не плакал, но чувствовалось в нем сознание потери, вина за эту потерю, хотя винить его никому бы не пришло в голову.

– Не выйдет, лейтенант. Отвел душу, пострелял, побегал, жив остался, а теперь забирай всех своих до одного – и марш в тыл. Не проси. Я – не богородица. Что сделали – спасибо, а что так вышло – сам понимаешь. Не оставлю. Почему – сам знаешь.

Беляев имел в виду приказ об эвакуации летчиков и танкистов из экипажей подбитых машин.

– Приказ знаю, – ответил лейтенант. – Только все равно машин нету. Кантоваться в запасном полку неохота, когда все вперед идут. Да мы и не настоящие танкисты, мы же свои. Я думал – можно.

Танкист, говоря, что они «ненастоящие», подразумевал свою принадлежность к общевойсковой армии, а не к танковому корпусу или армии, что входили в бронетанковые войска. Для Беляева разницы никакой не было, а танкист знал, что в танки НПП техника приходит старая, зато «настоящим» танкистам – в ударные танковые армии – с иголочки.

Танкист ушел, и за ним молча потянулись его ребята, и только тут Беляев и Абассов увидели, что поодаль от собравшихся офицеров роты Абассова, метрах в пяти, сидит старшина-санинструктор.

Абассов первым обратил на него внимание, помня, что послал того перед началом атаки на Буды во взвод Боровкова.

– Где Боровков, старшина?

– Убит, товарищ капитан.

– Кто принял взвод? – вмешался комбат.

– Я.

– Когда?

– В десять двадцать пять. Вот пришел доложить, что офицеров нет и чтоб прислали.

«Если он в атаку людей водил и они за ним пошли, – подумал Беляев про старшину, – то пускай до конца дня докомандует».

И сказал спокойно:

– Ты принял, ты и командуй. Потери большие?

– Не знаю, – честно признался Фомин. – Сколько до начала было – не знаю, а сейчас, если со мной считать, двадцать шесть. Раненые со всей роты в блиндаже на исходном, пленные лежат повязанные под зениткой. Их там двое охраняют. Что дальше с ними делать?

– Пленных в тыл. Остаешься на взводе. А теперь – главное.

Беляев коротко изложил задачу роты, в которой провел все утро, так как считал взятие Буд первоочередной задачей и пора было возвращаться в штаб батальона, где именем комбата по уставу отдавал боевые распоряжения начальник штаба. Наверное, с него уже снимают три шкуры и командир полка или, того хуже, – комдив: «Где комбат? Где ваши роты?»

Ничего. Злее будет. Зато деревушку взяли.

На военном языке все, что они сейчас сделали, называлось «подавление опорного пункта в обороне противника».

Сколько их еще будет?

ПРОРЫВ. ДЕНЬ ВТОРОЙ

1

Фомин командовал взводом ровно сутки. От Липских Буд рота подошла к безымянным выселкам и там наткнулась на следы большого штаба – не меньше батальона, но немцы штаб отвели и оставили там только дежурную смену связистов. Командовал телефонистами фельдфебель, и его, как борова, пришлось оттаскивать от телефона, когда он, отбиваясь, пытался расстегнуть кобуру и орал в трубку свое: «Хильфе! Хильфе!»

Его скрутили, и Фомин, приложив ухо к еще теплой трубке, почувствовал вибрирование телефонной мембраны. Из трубки послышалась немецкая речь. Фомин посмотрел на Абассова – капитан в его взводе был чаще, чем у других.

– Будете говорить, товарищ капитан? Немец на проводе.

– Не буду. Пошел он. Если хочешь, сам говори. Мне вместо этих паршивых фрицев с батальоном связь нужна. Ишак ночью так не ходит, как мы наступаем. Ни соседа, ни тыла, ни начальника. Одни фрицы. Даже по телефону.

Ротный сказал, что накипело. День, чего греха таить, начинался бестолково. Сказывалось долгое сидение в обороне, где задачи другие – там ни шагу назад, и все, а в наступление надо не только отчаянное упорство, но и полный поворот в психологии бойцов и командиров – каждый должен быть заряжен на движение вперед.

И это преодоление инерции покоя, стылый морозный туман, недостаточно мощная артподготовка, которую пришлось повторить после двух часов утренних неудач, и, само собой разумеется, ожесточенное сопротивление немецких войск, ждавших наступления именно с плацдарма, – все это сложилось в неудачу первого дня. Командарму пришлось доложить, что армия задачи дня не выполнила, прохода для ввода танковых соединений нет.

Однако определенный успех был, но в сравнении с планами он выглядел скромно – два корпуса прорвали по две полосы обороны, а третий – и того меньше – застрял между первой и второй линиями, хотя командир его, генерал Глазунов, был, пожалуй, самым решительным и инициативным генералом в армии, командовал в свое время воздушными десантниками и умел действовать в отрыве от основных сил, не ожидая подсказок и поправок. Но тут, как назло, затоптался на месте, остановленный массированной танковой контратакой, перешел к обороне и свою долю «комплиментов» получил от командарма сполна.

Досталось и начальнику разведки армии полковнику Гладкому. Правда, за руганью не забывали о деле: к утру подтянули артиллерию, вторые эшелоны, ликвидировали основные очаги сопротивления противника, наладили стыки между соединениями, накормили людей горячим, эвакуировали раненых.

В девять утра батальоны по всему фронту армии поднялись в атаку.

2

Новый приказ, полученный Беляевым, и маршрут движения умещались в несколько слов: «Сулкув – Францишкув – железная дорога». Сулкув – это село, такое же разрушенное, что и взятые в начале первого дня Липские Буды. Батальон ворвался в него на исходе первых суток наступления, но дальше они не прошли, пока не покончили с несколькими дотами. Францишкув лежал впереди в створах батальона и располагался на северо-востоке от лесного массива, прорезанного железной дорогой – последней полосой тактической обороны немцев, за которой лежал долгожданный оперативный простор для танковых армий. Разведчики продолжали утверждать, что за дорогой полевых укреплений у противника нет, а если так, то за двое суток они и появиться не должны – создание прочной устойчивой линии обороны даже на хорошем естественном рубеже требует гораздо большего времени, чем сейчас имели немецкие генералы.

У Францишкува батальон Беляева встретили немецкие танки. Немцы уже не надеялись на полевую фортификацию и начали выдвигать подвижные резервы. Это косвенно подтверждало данные армейской разведки, но батальону от этого легче не было, когда с ходу пришлось переходить к жесткой обороне только что занятого участка.

Основная тяжесть удара пришлась на стык с соседней дивизией корпуса, но и того, что пришлось на батальон, насчитывалось тоже немало. Пускали в ход все, что оказалось под рукой, до гранат и трофейных фаустпатронов. Несколько танков и бронетранспортеров в тумане – он немцам оказался кстати – въехало до батальонных тылов, проскочив на скорости двухэшелонный боевой порядок, и за ними пришлось гоняться, отрядив для этого специальные группы подавления. Взвод Фомина подбил один из «заблудших» бронетранспортеров, и в нем оказался гауптман, которому не дали застрелиться. Солдатская книжка у него оказалась солидной: кавалер данцигской и мемельской медалей, участник восточного похода сорок первого года, командир саперной роты. Его доставили в полк, но на допросе он сказал только то, что было записано в книжке: фамилию, чин, должность и на остальные вопросы отвечать отказался.

Клепиков не стал с ним возиться, сказав, что ему плевать на прусскую фанаберию, поскольку все и так было ясно. Немцы контратаковали чем могли, что оказалось под рукой и что удалось собрать немецким генералам в междуречье Пилицы и Радомки. Однако встречный удар оказался очень широким по фронту, и всю его мощь погасили наши атакующие батальоны, сами, правда, кое-где не только замедлив, но даже и остановив собственное дальнейшее продвижение. Но армейские резервы не потребовались, хотя первые эшелоны и несли потери несколько выше запланированных.

Полк Клепикова одновременно с соседями вышел к полотну железной дороги, когда в корпус Шеменкова, в который входила дивизия Хетагурова, прибыл командарм. Поняв, что если армии сегодня удастся прорвать фронт обороняющихся, то это произойдет, вероятнее всего, здесь, сам командующий приказал бригаде «катюш» прямой наводкой дать несколько залпов по позициям перед железной дорогой.

Дивизия Хетагурова на глазах командующего к самому концу дня захватила три с половиной километра полотна железной дороги. Прямо с передового корпусного НП командующий армией доложил по ВЧ Жукову. Маршал, видно, сверялся по карте, ответил не сразу, а потом сразу жестким и властным голосом ответил короткой условной фразой:

– Начать игру!

Это было разрешение Ставки на ввод танковых армий и корпусов. Прокатившись обратно по всей подчиненности от маршала до переднего края, этот приказ до исполняющего обязанности командира взвода старшины Фомина дошел в лице заместителя командира батальона капитана Абрамова.

Взвод занимал только что отбитый станционный пакгауз и, не получая приказа на дальнейшее продвижение – идти было некуда, впереди только свежая снежная целина и лесок – начал располагаться на ночлег, потому как справа и слева подтянулись вторые эшелоны, тыловые части, и горловина прорыва заполнилась и стала расширяться по обе стороны вдоль полотна железной дороги. Полк Клепикова временно оставался на месте, и, хотя приказа на остановку никто не получал, кое-где народ начал притыкаться среди развалин, по подвалам и просто в затишке, прямо на снегу – двое суток боя давали себя знать.

– Как люди умеют устраиваться! – весело сказал Абрамов, высвечивая фонариком темноту пакгауза и вповалку лежащих бойцов. – Молодец, старшина! Люди отдыхают, охранение налажено, а я тебе подарок привез. Сколько у тебя народу?

– Осталось девятнадцать, – ответил Фомин.

– В санях полушубки. Интенданты должны были передовые части одеть к началу наступления, а с нашим полком запоздали. Командующий, когда тут был, заметил и кому надо хвост накрутил. Получай обновки. И чтоб к утру все одеты были. Комдив, ему тоже, говорят, рикошетом досталось, пообещал командующему лично проконтролировать.

Пока отсчитывали полушубки, прибежал ротный, Абассов.

– Поднимай людей, старшина.

Потом увидел Абрамова и на вопрос замкомбата ответил, что приказано поднимать роту и усаживать на танки для дальнейшего движения вперед. Гранат и патронов брать по возможности больше. Танки, они железные, на них много увезти можно.

Абрамов из слов ротного понял, что обстановка резко переменилась, и он, развозя полушубки по ротам по приказанию генерала Хетагурова, еще не знал, что батальон попал в танковый десант. Однако капитан быстро сориентировался, вместе с Абассовым из роты уточнил по телефону суть нового приказа у комбата. Абрамов заканчивал разговор, когда Беляев спросил его:

– Абассов там у тебя далеко?

– Рядом.

– Давай его.

Абрамов передал трубку.

– Ты чего чудишь, Абассов? – раздался в трубке голос Беляева. – Почему строевую записку не проверяешь?

– Как не проверяю, товарищ гвардии майор? Лично подписываю.

– Тем хуже. Значит, ты лично дезертиров покрываешь. Где у тебя Фомин? Старшина?

– Взводом командует, но он же по спискам санроты числится.

– Не дури, Абассов. Буды твой взвод взял?

– Так точно, мой.

– А командовал им посторонний? Так, что ли? Твой он, Абассов, и назначен на должность командира взвода мной и утвержден командиром полка. Соображаешь? И наградной лист на него ты писать будешь. Как считаешь, ордена достоин?

– Так точно. Достоин.

– Вот и пиши представление.

Старшина Фомин так ничего не узнал об этом разговоре, и капитан Абассов ничего ему об этом не сказал, когда усаживал взвод старшины на три самоходки СУ-76. Напутствовал насчет связи, уточнял порядок движения с танкистом и о представлении не сказал ни слова, потому что помнил хорошее правило – награды хороши, когда их дают, а не тогда, когда обещают.

Потом командир танкистов высунулся из люка и крикнул:

– Все сели? Держись, славяне! Трогаем! До Берлина прокачу!

Танковые армии входили в узкую брешь прорыва и начали свое движение на запад, в обход Варшавы, с юга охватывая всю группировку гитлеровских армий на левобережье Вислы. Начинался другой счет, не на метры, полосы траншей, подавленные огневые точки, а сразу на десятки километров территории, на окруженные дивизии и взятые города. Все подчинено скорости, и только скорости.

Утром танки с десантниками на броне форсировали Пилицу – по карте получалось, что за ночь отмахали почти полсотни километров. От сидения на броне даже в полушубках стали коченеть и, чтобы хоть чуть отогреться, стали меняться местами, поочередно садясь на корму самоходок – там из выхлопных жалюзи шло тепло от мотора.

Останавливаться было некогда, и, встретив немецкую колонну, разметали ее с ходу, даже не замедлив скорости движения, да и что мог сделать запоздалый пехотный батальон против двух общевойсковых и двух танковых армий, вырвавшихся такой плотной массой из горла шириной по фронту пока еще около десятка километров.

Армии 1-го Белорусского фронта вслед за войсками Конева начали стремительный бросок к Одеру.

ЛОДЗЬ

1

Бой за Лодзь получился ночью, после трехсуточного марша. Он возник почти стихийно и был следствием того, что войска начали действовать не столько по приказам штабов, но и по своей инициативе. Это не было анархией, направление движения выдерживалось достаточно строго, но именно элемент самостоятельности командиров звена батальон – полк предопределил появление Лодзинской операции, которая поначалу в планах армии и не значилась.

Вторые эшелоны армии шли в относительном порядке, сохраняя уставную структуру и привычное деление на роты, батальоны, полки и дивизии, зато в ударной группировке, в танковом десанте, сложилась сама собой новая тактическая единица – штурмовая группа. Она не нуждалась в ежеминутном контроле, командах свыше, кроме одной, уже отданной, – вперед!

Попробуй командовать, если полк Клепикова двигался вперед на танках трех танковых полков и танковые рации работали в трех разных диапазонах. Оставалось целиком полагаться на командиров, оказавшихся во главе новых тактических единиц.

Взвод на самоходках СУ-76 под командой Фомина, замешавшись в общем потоке армады танков, артиллерии и других подвижных частей, далеко оторвался и от ядра клепиковского полка, и от своих танковых начальников. Километров на тридцать. Так и катили следом за передовыми бригадами танкового кулака, не останавливаясь и не сворачивая, поскольку направление заданное как директивное вполне совпадало, а останавливаться не было никакой необходимости.

За четверо суток боев старшина понемногу узнал людей взвода, и они узнали его. Командиров не выбирают, но солдатское отношение к себе Фомин чувствовал и по прошествии короткого времени наверняка знал, кому надо приказать по полной форме и букве устава, а кого просто подтолкнуть, с кого потребовать, а кому просто кивнуть.

Замкомвзвода, сержант Ряднов, обязанности свои знал, в бою не терялся и под Сулкувом показал, что положиться на него можно. Лично разнес дзот трофейными фаустпатронами и грамотно блокировал огнем второй, пока группа Фомина без особых хлопот не подавила эту огневую точку, которая могла при другом раскладе наделать дел.

Братья Сергушовы, расчет одного из двух дегтяревских пулеметов, приходившихся на взвод, держались друг за друга везде, и, видя в бою, на ходу, на стоянке кого-нибудь одного из них, надо было поблизости смотреть и второго. Они все время держались парочкой, по-родственному.

Сибиряк Кремнев, сухощавый, неразговорчивый силач, родом откуда-то с Оби, напротив, в одиночку таскал еще, кроме автомата, симоновское противотанковое ружье и управлялся с ним на редкость сноровисто, работая в бою «за взводную артиллерию», как про него сказал Фомину Ряднов. Все во взводе привыкли к его необычайной силе и охотничьей выносливости, и это было предметом подначек, к которым Кремнев, как все сильные люди, относился спокойно.

– Афанасий, – говорил при нем бывший строитель каналов Ленька Пахомов, – ты бы поменял свою дубину на пушку. Нам сорокапятка во взводе позарез нужна.

– А че, может, и нужна, – мирно соглашался Кремнев. – Ее машины таскают. Потому с колесами.

– Для тебя, Афанасий, мы колеса снимем. Носи на здоровье. Утащишь?

– Не знаю. Однако, может, и унесу, – на полном серьезе отвечал сибиряк.

Сейчас он ехал на головной машине вместе с Фоминым, ружье лежало поверх башни, и набалдашник дульного тормоза качался в такт ныркам самоходки. Сам Кремнев дремал, пригревшись на моторном люке, но Фомин знал, что, случись сейчас что-нибудь, Кремнев одним из первых вступит в дело.

На горизонте показались трубы Лодзи, и танковый полк пошел в обход города, а самоходки приткнулись к обочине и попытались связаться с начальством, потому что приказ – двигаться до Лодзи – выполнен и надо ждать следующих распоряжений командования. Потом, после безуспешных попыток Фомина связаться с кем-нибудь из батальона, получили приказ Клепикова, продублированный через три рации и совпадающий с ранее отданным приказом командира танковой бригады.

«Обходить Лодзь по северным окраинам, в город не входить, иметь с фланга, со стороны города, усиленное охранение, в уличные бои не втягиваться».

Однако в сутолоке и сплетении улочек предместий было очень трудно не сбиться с дороги, да еще натолкнувшись по пути на сопротивление, – оказалось, что выкатили на полицейскую казарму, и волей-неволей пришлось выбивать. Полицейских было около роты, но это были не солдаты, и их быстро смяли, и все попытки к сопротивлению пресечены несколькими осколочными снарядами.

Потом в районе железнодорожного вокзала пришлось разгонять каких-то разношерстно одетых вооруженных людей, пытавшихся отстреливаться и поджигать станционные постройки. Оказалось, что это вооруженная группа фольксдойче, членов нацистской партии, собравшаяся по тревоге, – так объяснил поляк-железнодорожник, довольно сносно говоривший по-русски. Через верх всего вокзального здания, видневшегося из-за путей, забитых вагонами, шла надпись вычурными готическими буквами: «Лицманштадт». Поляк пояснил, что так немцы называли Лодзь. Фольксдойче после короткой перестрелки сбежали в подвалы бомбоубежища и взорвали за собой ход. Искать другой было некогда и спросить не у кого – поляки сидели в наглухо закрытых домах и подвалах и на все, как сговорившись, отвечали: «Не вем, панове. Не разумем, панове».

Никакой особой необходимости войскам армии входить в Лодзь не было, и, с точки зрения высших штабов, наступавшим вполне достаточно было выделить часть сил на блокаду дорог и двигаться дальше, но то, что произошло в эту ночь, шло вразрез с этой общей установкой и не планировалось ни армией, ни фронтом, ни Ставкой. Город и гарнизон в нем были и так обречены на уничтожение, поскольку наступавшие армии Жукова и Конева как бы выжимали гарнизон Лодзи на запад, даже не ввязываясь с ним в бои и, самое главное, сохраняя танковые соединения от потерь на улицах.

Но получилось так, что силы лодзинского гарнизона начали сразу же покидать город, и на долю передовых частей армии оставалось только смять немецкие арьергардные части, за которыми в городе почти никого не оставалось. Именно такой вакуум как бы втянул войска головных частей армии и даже танковые подразделения.

На военном языке это называлось потерей темпа, не избежали и людских потерь, и потерь в технике, но привычка оказалась сильнее. Видеть населенный пункт и не взять его, не войти, если все дороги ведут только туда, – такое желание оказалось неистребимым даже у тех, кто понимал полностью ненужность подобного решения. Командарм сам поддался искушению и вкатил в город и доложил командующему фронтом о том, что армия освободила второй по величине город Польши, однако Жуков, а за ним и Москва отреагировали сдержанно – на следующий день назначался салют в честь освобождения Лодзи, но особых наград из высшего командного состава за эту локальную на общем фоне стремительного продвижения операцию не удостоился никто. Это вполне показывало и отношение самого Верховного, и Генерального штаба…

2

К полуночи самоходки и взвод Фомина оказались почти у центра города – чувствовалось по обилию витрин в первых этажах домов.

– Хрен отсюда выберешься в потемках, – сказал лейтенант-танкист Фомину. – Ночевать надо. У меня водители одурели. Давай место искать, старшина.

Подвернулся двор с тремя глухими стенами домов, и его быстро проверили по этажам и подвалам – немцев не было. Самоходки загнали во двор дома на Прядильной улице – лейтенант сам ходил читать название с фонариком, когда из штаба бригады потребовали координаты. Плана города у лейтенанта не было, у Фомина тоже, и они передали по рации название улицы и номер дома.

– Вот и адресок дали, – подытожил лейтенант. – Скоро будем получать письма. Желательно от девушек, не получающих писем с фронта. Мы просыпаемся, старшина, а нас письма ждут. Красота! Я слыхал, что после войны всем, кто воевал, специальным приказом будет разрешено спать пять суток кряду. Орденоносцам – соответствующие льготы. Спишь, а тебе очередные звания, награды, выслуга – все идет, только насчет кормежки я еще не продумал. До или после сна давать? К слову, старшина, или у меня аппетит разыгрался, или всамделе харчами пахнет? Пошли узнаем.

Танкиста чутье не подвело. Во двор выходила кухня маленького ресторанчика, и там на плите стояла горячая еда в кастрюлях, но людей – никого.

– Свети, старшина, поглядеть хочу, можно это есть или нет. Четвертые сутки сидим без горячего и броняшку горячим комсомольским дыханием, как пишут в газетах, греем – заслужили мы за это ужин человеческий? Давай кого-нибудь найдем, недалеко ведь ушли, сидят, наверное, в убежище.

Лейтенант ошибся. Ресторанная прислуга сидела не в убежище, а в кладовке для продуктов. Сидели тихо, как мыши, и, когда Фомин с лейтенантом в два фонаря высветили их напряженные, испуганные лица, только кто-то из них слабо вскрикнул от резкого луча и снова испуганно притих.

– Все выходи! – скомандовал старшина. – Немцы, фашисты есть?

– Нема шкопов, пан. Мы поляки. Здесь ресторация, пан, – ответил вежливый мужской голос.

Прислуга была перепугана и, выйдя из кладовки, сгрудилась в угол обеденного зала.

– Да скажи ты им, старшина, пускай свет зажгут. Светомаскировка висит, чего бояться, а то в темноте они не поймут, с кем у них разговор.

Зажгли три керосиновые лампы. Электричества не было, хотя, как поляки говорили, лампы погасли перед самым приходом Фомина в ресторан, и кто-то даже пощелкал кнопкой выключателя.

– Хватит света, – сказал танкист. – Ложку в ухо ребята не пронесут. Харчи есть, натоплено. Чем не рай? – Лейтенант огляделся и увидел портрет Гитлера, ободрал его со стены и грохнул на пол. – Совсем ни к чему аппетит портить. – Потом прошел вдоль стен и обнаружил еще картину. – Гляди, старшина. Черт-те как живут. Фюреров, баб голых понавешали. Фрицы в своих блиндажах из журналов похабень вырезают и вешают, а мирное население себе моду взяло, и вот она, во всю стенку развалилась. Что это такое, я спрашиваю?

– То сонна Венера, пан офицер, репродукция образа знани майстра Джорджоне, – объяснил пожилой поляк с усиками.

– Сам вижу, что образ. Только почему голый совсем? Убирайте! Пускай спит не там, где мужики обедают. Ферштеен? Она тут поспала, теперь мы будем. Переведи ты им, старшина, растолкуй, что нас покормить надо. Пускай наскоро что-нибудь изладят.

Объяснять много не потребовалось. Узнав, в чем дело и что требуется, пожилой поляк цыкнул на своих, и те начали суетиться, а пожилой начал спрашивать Фомина – на сколько персон пан офицер приказывает накрыть стол.

– Персон будет тридцать три, – ответил Фомин, считая свой взвод, танкистов и себя с лейтенантом.

Поляк оказался хозяином ресторанчика и распорядился на удивление быстро. За считанные минуты накрыли столы и разложили приборы.

– Вот это да! Европа! – удовлетворенно отметил лейтенант, глядя на крахмальные салфетки, сноровистых официанток и стол, сервированный будто для дипломатического приема. – Зови персон, старшина, а то у меня аж в брюхе колики начались, до того вкусно пахнет.

Долго собирать не пришлось. Вскоре все, кроме оставшихся у машин и ворот караульных, чинно уписывали горячую еду, а по улице мимо, за окнами, грохотали гусеницы, ревели двигатели машин – это в город весь остаток ночи входили вторые эшелоны и тылы. Бойцы ели гуляш, а лейтенанту и старшине хозяин распорядился подать куриные котлеты и лично услужливо стоял сзади, пока лейтенант не взмолился:

– Слышь, пан, не стой над душой, отойди.

Хозяин отошел и стал у стены, раздумывая, по какой причине он вызвал такое неудовольствие русского офицера, которому хотел услужить лично, как и полагалось хорошему хозяину при посещении его заведения высоким гостем.

Хозяин не знал, что и лейтенант, и старшина Фомин были в ресторане впервые и этикета не знали.

Разомлевшие от еды и тепла люди тут же, прямо на полу, укладывались спать, отведя самые теплые места у изразцовой печки-голландки механикам-водителям самоходок, которым досталось несравненно больше, чем другим. У всех троих были покрасневшие глаза, воспаленные от снежной слепящей белизны, режущего холодного ветра, влетавшего в передние люки – их держали открытыми, потому что, в триплексы глядя, машину четверо суток вести невозможно. Механики дружно захрапели, за ними – все остальные, кому полагалось спать. Сны им не снились. Фомин улегся последним, пока не проверил еще раз машины, посты и радиста в самоходке, державшего рацию в положении «на прием».

– Если что – буди, – приказал старшина Кремневу, укладываясь.

Тот оставался за дневального и через час должен был смениться.

Фомину казалось, что он ни минутки не спал, а только прилег.

– Вставай, старшина! Подъем! – тряс за плечо Кремнев.

– Что? Что передали? – подумал старшина о рации на приеме, считая, что их разыскал чей-то приказ.

Фомин ошибался. Приказа никакого не было, и спал он целых три часа – сибиряк не зря слыл за двужильного. Кремневу жалко было будить кого-нибудь на замену, и Фомина теперь он растолкал только потому, что считал происходящее в его дневальство из ряда вон выходящим, в чем без командира никак нельзя было разобраться.

– Слышь, старшина. Поляки там учудили.

– Какие поляки?

– Прислуга ресторанная. Порку устроили. Такое, понимаешь, дело.

Фомин, ничего не поняв из сказанного, только сообразив, что происходит такое, во что придется вмешиваться и что поставило обычно непробиваемого и невозмутимого сибиряка в затруднительное положение. Старшина поднялся и пошел туда, куда показывал Кремнев. Фомин вспомнил, что это та самая подсобка, где они в самом начале разыскали прислугу. Оттуда пробивался свет и доносилась какая-то возня.

Фомин толкнул дверь, по инерции сделал шаг вперед и оторопел, поскольку увидел такое, что совершенно не рассчитывал увидеть, – при свете десятилинейной лампы пожилой поляк-хозяин и щеголеватый официант в накрахмаленной белой рубахе по очереди били розгами кого-то распластанного на короткой широкой лавке. До крови били.

– Что это у вас? – Старшина, еще не закончив вопроса, понял, что тот, кого бьют, – женщина и ее распяли, растелешили и успели до того искровенить ей спину и ягодицы, что только диву можно было даваться, как бедолага смолчала и даже не крикнула.

Хозяин вытянулся, как на смотру.

– То кара, панове. За приязнь до шкопа, панове, пецдесят ото вшистко. Людовым судом. – Хозяин потряс прутом, вытащенным из метлы-голика. В руках парня в накрахмаленной рубахе был такой же.

Они оба наперебой стали объяснять, что именем собравшихся наказывают молодую официантку, путавшуюся, по их словам, с немцем или с немцами. Остальная прислуга молчала, а та, о которой шла речь, так и оставалась лежать, даже не пытаясь встать или одеться.

– П-а-нятно, – протянул Фомин, и ему захотелось почесать затылок, но он сдержался.

Ничего понятного для него не было, и что он должен теперь делать – старшина не знал, впервые в жизни выступая в качестве судьи высшей инстанции. С одной стороны – вроде все правильно и бьют за дело, а с другой – два здоровых бугая устроили цирк и – не такие они с виду, чтоб им с первого слова верить – добросовестно, ничего не скажешь, отделали бабу. Откуда ж ему, старшине, теперь знать, что у нее было или не было с немцами? Да и было ли? Ишь как зад ободрали, а молчала. Значит, достоинство имеет, гордость свою и на немецкую шлюху-подстилку не похожа – их Фомин тоже видел. Может, оговорили? А может, все-таки было, и эти мужички, что сейчас лютуют, мать их растак, мстители нашлись, небось сами перед юбкой заискивали, а вот теперь, пользуясь, что он, Фомин, со своими продрогшими и не спавшими четверо суток товарищами пришел сюда, будут истязать бабенку, и получается, что вроде бы даже с его благословения.