Текст книги "АдвокатЪ 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Доктор кашлянул в кулак и переступил с ноги на ногу. Склонил голову, словно пряча понимающую усмешку.

– Да, сударыня, я. Видите ли, человеческая память несовершенна, я писал его спустя несколько дней после смерти вашего супруга, на бегу, между вызовами. Допускаю, что формулировка вышла несколько… небрежной. Я, безусловно, не утверждал категорически.

– Позвольте, – вдова сделала шаг вперед. – Господин председатель, я прошу огласить выписку из регистрационного журнала господина доктора.

Судья посмотрел на секретаря. Тот зашелестел бумагами, потом откашлялся и зачитал:

– 'Одиннадцатое марта сего 1888 года. Посещение больного Ведерникова И. Т. в 10 часов утра. Состояние критическое. Сознание спутанное, больной не ориентируется во времени, заговаривается…

В зале повисла мертвая тишина. Репортер заскрипел карандашом так, что на него зашикали с последних скамей. Кузнецов шумно засопел и потянулся к графину с водой, но тот был пуст.

– Как же так, Николай Степанович? В день, когда якобы составлялась та самая расписка, вы записали в журнал, что мой муж «не узнает жену», «сознание спутанное» и «на вопросы отвечает невпопад». А спустя несколько дней, «на бегу», вы уже допускаете, что он был в здравом уме и понимал значение своих действий? Где же правда? В журнале, который вы писали в тот же день, ещё не зная, что случится тяжба, или в вашем позднейшем показании?

Доктор развел руками.

– Сударыня… господа судьи… Я лекарь, а не юрист. В тот момент, когда меня попросили дать бумагу для господина Кузнецова, я рассудил: больной действительно мог изредка приходить в себя, и я не могу исключить этого полностью. Я написал: «мог находиться». Это было, так сказать, допущение из осторожности. Но журнал… журнал фиксирует то, что я видел непосредственно. Противоречие есть, признаю. Не следовало мне писать то показание в такой спешке.

Вдова повернулась к судейскому столу.

– Ваше высокородие, – начала она, и тут в ее глазах мелькнула неуверенность. Она бросила взгляд на меня. Я снова незаметно ей кивнул. Она глубоко вдохнула и продолжила. – Прошу суд при оценке письменного удостоверения господина Лебедева учесть, что оно прямо противоречит его подневной записи сделанной в день посещения больного.

Кузнецов вскочил было с места, но председатель предостерегающе поднял руку:

– Господин Кузнецов, вы получите слово для возражений в надлежащем порядке. Сядьте.

Затем председатель обернулся к членам суда. Те зашептались, прикрывая рты ладонями. Молодой судья, что сидел справа, согласно кивнул старшему. Тот, в свою очередь, наклонился к председателю и что-то коротко проговорил. Председатель снял пенсне и объявил:

– Суд постановил приобщить оглашенную выписку к делу. Выявленное противоречие занести в протокол. Оценка письменного удостоверения господина Лебедева будет дана судом при постановлении решения.

Он кивнул секретарю, и тот, обмакнув перо, принялся быстро записывать. Вдова медленно перекрестилась и опустилась на своё место.

– Господин Лебедев, – председатель снова обратился к доктору, – суд напоминает вам о присяге. Желаете ли вы дополнить или уточнить ваши устные показания с учетом только что оглашенной записи?

Доктор тяжело вздохнул и поправил сюртук. Было видно, что ему совестно.

– Могу лишь повторить, господин председатель: в присутствии моем больной находился в состоянии, которое я, как врач, не могу счесть позволяющим совершать сделки с ясным сознанием. А те свои слова… на бумаге… готов взять обратно. Поторопился, каюсь.

– Благодарю. Свидетель свободен. Пристав, пригласите следующего.

Доктора Лебедева сменил отец Василий, который с момента нашей встречи как будто еще больше усох. На вопрос о состоянии Ведерникова он отвечал предсказуемо уклончиво и обтекаемо. Но на вопросах о «глухой исповеди» ему пришлось говорить прямо.

Аптекарь на месте свидетеля был раздраженным, заявил, что ничего не помнит. Мол, смотрите записи в журнале, у вас же есть, для чего занятых людей от дела отрывать.

Зато Митька выступил практически звездно. Сначала стеснялся, а потом принялся разыгрывать чуть ли не театральную пьесу о том, как он в ночи мчался с лекарствами во второй раз.

Но его показания суд заслушал без присяги, так что внезапно проснувшийся артистизм ничего не испортил, даже в какой-то мере наоборот. Зрители на его ответах хихикали, судье даже пару раз пришлось применить свой колокольчик, призывая к тишине.

После того как Митька покинул свидетельское место, председатель перебрал бумаги и объявил:

– Суд переходит к допросу свидетелей, заявленных ответчиком. В списке значится приказчик совместного торгового предприятия покойного Ведерникова и господина Кузнецова – мещанин Тихон Савельевич Дулин. Пристав, пригласите свидетеля Дулина.

Пристав стукнул жезлом, объявил следующего свидетеля и открыл дверь. На пороге показался наш старый знакомец, тот самый, который и суетился вокруг склада, когда товар вывозили, и когда вывеску на лавке пытались заменить.

Лицо его выражало одновременно почтительность и какую-то увертливую готовность услужить. Пахло от него мятной жвачкой, которой он, видимо, пытался перебить въевшийся запах бакалейного товара. Он истово перекрестился на образ, поклонился судьям в пояс, потом обернулся к Кузнецову и отвесил еще один поклон, уже тому лично.

Председатель слегка нахмурился, но смолчал.

Пристав поднес Евангелие. Приказчик, прижав к груди картуз, который он держал в руке, звонко, почти по-дьячковски, отчеканил слова присяги. Было заметно, что он старается говорить правильно, «по-благородному», но волжский окающий говор то и дело прорывался сквозь его старания.

– Свидетель, – председатель заглянул в бумаги, – вы утверждаете, что присутствовали при составлении и подписании покойным Ведерниковым спорной расписки на имя господина Кузнецова?

– Так точно, ваше высокоблагородие. Своими глазами видел, – Дулин вытянулся, рука его дернулась, чтобы перекреститься, но в последний момент он передумал и убрал руку за спину.

– Изложите суду обстоятельства.

Приказчик шумно вздохнул, переложил картуз из одной руки в другую и начал, явно повторяя заученный рассказ:

– Дело было, стало быть, одиннадцатого марта, поутру. Господин Кузнецов позвал меня к себе и говорит: «Тихон, поедем со мной к Ивану Трофимовичу. Дело важное». Мы поехали в дом Ведерниковых. Нас провели прямо в спальню к Ивану Трофимовичу. Он лежал в постели, но вид имел бодрый. Поздоровался со мной за руку, спросил: «Как там лавка?» Я доложил. Потом господин Кузнецов показал ему бумагу – вот эту самую расписку – и говорит: «Иван Трофимович, прочти и подпиши, как договаривались». Иван Трофимович взял бумагу, сам, своими руками, развернул, прочел, кивнул и говорит: «Все верно. Подай перо». Ему подали чернильницу и перо, он своей рукой, твердо, вывел подпись. Даже, помню, чернила чуть капнули, и он промокнул промокашкой. Я стоял тут же, у изножья кровати, и всё видел. Был он при полной памяти и в ясном рассудке. Никакого помутнения.

Кузнецов, слушая этот рассказ, удовлетворенно кивал и поглаживал бороду. Он бросил торжествующий взгляд на вдову.

– Хорошо, – председатель сделал пометку. – Господин Кузнецов, вы как ответчик имеете право первым задать вопросы своему свидетелю. Желаете ли что-либо уточнить?

Кузнецов поднялся.

– Скажи, Тихон, – начал он, – ты хорошо разглядел подпись? Точно ли Иван Трофимович сам писал? Может, рука у него дрожала?

– Никак нет, Константин Егорыч, – бойко ответил приказчик. – Рука была твёрдая. Как есть, его почерк. Я этот почерк дюжину раз видал, когда он векселя подписывал и фактуры. Всё точнехонько.

– И он при тебе подтвердил, что согласен с содержанием расписки?

– Именно так и подтвердил. Сказал: «Всё верно, по-божески». И вам руку пожал.

– Благодарю, – Кузнецов сел, чрезвычайно довольный.

Председатель обратился к вдове:

– Сударыня, ваша очередь. Прошу.

Лицо вдовы закамнело. Пальцы сжали платко так сильно, что костяшки побелели. Но это был уже не страх, как в начале, а ярость.

Прасковья Андреевна поднялась. Она не глядела на приказчика; взгляд был устремлён куда-то поверх головы свидетеля, как будто она рассматривала лепнину на потолке. Голос ее звучал ровно, без тени волнения.

– Господин Дулин, вы сказали, что служите у моего покойного мужа и у господина Кузнецова… сколько лет?

– Да уж лет восемь будет, – ответил приказчик, чуть расслабляясь.

– Стало быть, вы человек доверенный. И жалованье ваше от кого ныне зависит? – она перевела взгляд прямо на него, и в этом взгляде не было ни гнева, ни угрозы, но отчего-то приказчик поежился.

– От господина Кузнецова, – признал он. – Я пока при нем состою.

– Только пока? – вдова чуть подняла бровь. – А что же будет, если суд решит дело в мою пользу и доля в лавке перейдёт ко мне? Оставит ли вас господин Кузнецов на месте, если вы не сумеете подтвердить его правду?

Дулин замялся, покосился на хозяина. Кузнецов нахмурился, но молчал.

– Я… я надеюсь, что господин Кузнецов меня не обидит, – пробормотал приказчик. – Но я говорю правду, как перед Богом.

Вдова посмотрела на меня, в глазах мелькнула растерянность. Она знала, что просто обвинять свидетеля во лжи – это не доказательство. Вопросы нужно задавать такие, чтобы он сам загнал себя в ловушку. Я вспомнил дом Ведерниковой. Через приоткрытую дверь спальни мне было видно только часть комнаты. Но кровать… Если стоять у изножья, то никак нельзя разглядеть, что там пишет человек, который на ней лежит. Высокое дубовое изножье закрывало весь возможный обзор. Она знает свой дом лучше, нужно только как-то дать ей понять, о чем спрашивать этого Дулина. Я провел рукой по бортику, отделяющему зрительские места. Прошептал одними губами слово: «Кровать!» И пригнулся так, чтобы бортик закрыл мою голову.

Вдова вздрогнула и прикрыла рот рукой. Поняла, что я ей показываю.

– У вас больше нет вопросов, Прасковья Андреевна? – спросил председатель. – Могу отпускать свидетеля?

– Есть вопрос, ваше высокородие! – звонко сказала она. – Господин Дулин, а где вы, говорите, стояли, когда мой покойный муж бумагу подписывал?

– Я же говорю: в ногах постели. У изножья.

– А постель у Ивана Трофимовича, как вам известно, дубовая, высокая, с резными шишечками, – продолжала вдова, и в зале послышались смешки, – ростом она повыше вас будет. Если вы стояли в ногах, то как же вы могли видеть, что именно он пишет? Ведь спинка кровати в изножье – сплошная, глухая…

Приказчик выпучил глаза. Он явно не ожидал такого вопроса. Судьи зашевелились.

– Я… то есть… я близко подошёл, – забормотал он. – Сбоку, стало быть. С правой стороны.

– Минуту назад вы говорили, что стояли у изножья и всё видели, – мягко, но настойчиво поправил председатель. – Так где же вы стояли, свидетель: в ногах или сбоку?

– Сбоку… да, сбоку. Запамятовал. Я подвинулся, чтобы видеть.

Вдова удовлетворенно кивнула и продолжала:

– Хорошо. Допустим, вы подвинулись. Но будьте любезны, вспомните: на чём писал мой муж? В спальне нет стола. Ему подавали дощечку для письма? Или он писал на весу?

Свидетель мучительно наморщил лоб. Кузнецов сзади него сделал страшные глаза.

– Дощечку… да, дощечку. Небольшую такую.

– Странно, – вдова пожала плечами, обращаясь к суду. – В описи вещей покойного мужа, которая производилась судебным приставом на другой день после кончины, никакой дощечки для письма в спальне не значится. Там только книга духовного содержания да стакан с водой. Может быть, вы, господин Дулин, помните, куда эта дощечка потом делась?

Приказчик отчаянно сглотнул и промямлил:

– Не могу знать… может, убрали.

Вдова посмотрела на меня. Теперь в ее глазах не осталось ни тени испуга. Только яростный азарт.

– Ещё один вопрос, – вдова остановилась и посмотрела приказчику прямо в глаза. – Вы утверждаете, что мой муж поздоровался с вами за руку и расспрашивал о лавке. Не напомните ли, какая именно новость в лавке случилась накануне?

Дулин молчал. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. На лбу у него выступили бисеринки пота. Он переминался с ноги на ногу и уже не глядел ни на Кузнецова, ни на судей.

– Да что ж вы, Тихон Савельевич? – вдова внезапно перешла на просительный, почти ласковый тон. – Неужто запамятовали? Ведь вы же так живо всё описывали: и как он руку пожимал, и как «все верно» говорил. А о чём говорили – не упомните? Или, может быть, никакого разговора вовсе не было? Может быть, вы и в спальне-то той никогда не были, а весь рассказ ваш выучен со слов Константина Егоровича за полчаса до заседания?

– Ваше высокородие! – вскочил Кузнецов, багровея. – Это уже не вопрос, а поклёп!

– Сядьте, господин Кузнецов! – осадил его председатель. – Истица вправе задавать вопросы свидетелю. Но в дальнейшем все же не подсказывайте свидетелю ответы, сударыня.

– Прошу прощения, ваше высокородие, – вдова слегка склонила голову и продолжала все тем же ровным голосом:

– У меня, ваше высокородие, последний вопрос к свидетелю. Пусть он, коли память его не вовсе подвела, опишет нам, во что был одет мой муж в то утро. Я как жена знаю: ему подавали то, что я приготовила. Так вот, какой на нем был халат? Какого цвета?

Приказчик открыл рот, закрыл и вдруг, словно сломавшись, выпалил:

– Да не помню я! Не видал я никакого халата! Меня в спальню-то и не пускали вовсе! У дверей я стоял, в коридоре! Только и слышал, как они там разговаривали…

Зал грохнул. Мещане повскакивали с мест, кто-то засвистел, кто-то захохотал. Пристав застучал жезлом. Председатель отчаянно звонил в колокольчик.

– Тихо! Тихо! Здесь заседание суда, а не балаган! – чуть повысив голос проговорил судья и посмотрел на вдову.

– У меня больше нет вопросов, ваше высокородие, – сказала вдова и вернулась на свое место.

– Объявляется перерыв пять минут, – сказал судья.

Как только судьи удалились в совещательную комнату и за ними закрылась высокая дубовая дверь, зал заседаний, взорвался гулом. Пристав для порядка стукнул жезлом об пол и гаркнул: «Ти-и-ише, господа!» – но на этот раз его никто не послушался.

– Прасковья Андреевна, вы блестяще держитесь! – прошептал я, воспользовавшись всеобщей шумихой.

– Судья ведь на нашей стороне, верно? – проговорила вдова тихонько.

– В нашем деле заранее победу не празднуют, – сказал я. В глазах вдовы снова появился испуг, так что я поспешил добавить. – Больше половины пути вы прошли. Осталось немного. Может быть, водички попьете?

– Нет-нет, ничего не надо! – отмахнулась вдова. – У меня так все внутри сжимается, что кажется, что если я хоть на миг краткий себя отпущу, то тут же рассыплюсь на кусочки.

– Очень хорошо вас понимаю, – усмехнулся я. – Вспомните про канареек.

Разговаривая с вдовой, я не забывал наблюдать за Кузнецовым. После разгрома, который учинила вдова приказчику Дулину, он должен быть по меньшей мере, в ярости. Однако он был подозрительно спокоен. Словно в рукаве его сюртука был припрятан еще какой-то туз.

Пристав постучал жезлом по полу, призывая к тишине. Дубовая дверь скрипнула, выпуская судей обратно в зал.

Дверь совещательной комнаты отворилась, и судьи вновь заняли свои места. Зал мгновенно стих. Председатель обвел присутствующих взглядом, задержав его на бледном, трясущемся приказчике Дулине, который так и стоял посреди зала, вцепившись в свой картуз.

– Заседание продолжается, – произнёс председатель и сразу, без паузы, перешел к делу. – Суд, удалившись на совещание, определил: в показаниях свидетеля Тихона Савельевича Дулина усматриваются явные признаки преступления, предусмотренного статьями 236 и 943 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. А именно – лжеприсяги, то есть ложного показания под присягой по гражданскому делу.

Он сделал паузу. Дулин пошатнулся и ухватился за спинку свидетельского стула.

– Свидетель Дулин, – продолжал председатель сурово, – вы сами, без принуждения, в ходе перекрестного допроса признали, что не находились в спальне покойного Ведерникова в момент подписания расписки. Таким образом, вы подтвердили, что первоначальные ваши показания, данные под присягой, были заведомо ложными.

Он обернулся к секретарю:

– Занесите в протокол.

И снова к Дулину:

– Вам надлежит знать, что лжеприсяга карается по закону лишением всех прав состояния и ссылкою в Сибирь на поселение, а при отягчающих обстоятельствах – каторжными работами на срок от четырех до шести лет. Суд, однако, принял во внимание, что вы сами добровольно сознались в обмане до окончания судебного следствия, что может быть сочтено смягчающим обстоятельством. Тем не менее, преступление совершено публично, в присутствии суда и многочисленной публики, и оставлено без последствий быть не может.

По залу пробежал шепот. Дулин побелел и начал оседать, но пристав подхватил его под локоть.

Председатель стукнул колокольчиком.

– Суд постановляет: выделить из настоящего гражданского дела материалы, касающиеся лжесвидетельства мещанина Тихона Дулина, и направить их господину товарищу прокурора для возбуждения уголовного преследования. Копию протокола заседания приложить. Свидетеля Дулина, ввиду тяжести обвинения и возможности уклонения от следствия, взять под стражу в зале суда.

Приказчик рухнул на колени и заголосил, простирая руки к вдове:

– Матушка Прасковья Андревна! Прости Христа ради! Бес попутал, нужда заставила! Пожалейте, не губите! У меня детишки малые, старуха-мать…

Вдова молча и безучастно смотрела на него.

Тот бросился к Кузнецову.

– Константин Егорович, как же это? Ведь я же верой и правдой…

Кузнецов брезгливо оттопырил губу и отвернулся. Пристав подошел к приказчику, приподнял того за локоть, препроводил к выходу и сдал на руки жандармскому ротмистру, дежурившему за дверью.

– Все свидетели опрошены? – спросил председатель, когда дверь за приказчиком закрылась.

– Ваше высокородие прошу дозволить допросить еще одну свидетельницу, – громко сказал Кузнецов со своего места. – Она находилась в доме Ведерниковых одиннадцатого марта и может сообщить о состоянии покойного.

– Почему свидетельница не была заявлена ранее? – строго спросил судья.

– Лишь вчера удалось ее разыскать, – развел руками Кузнецов. – Доставить ее в суд я обязался сам.

Судьи склонились друг к другу, тихо переговариваясь. Вдова посмотрела на меня в недоумении. Я ободряюще ей улыбнулся, сам же мысленно собрался. Вот сейчас, похоже, Кузнецов и явит свой главный козырь. Вот только кто это?

– Суд определил что свидетельницу надо допросить, – объявил председатель. – Пристав, пригласите.

Пристав снова стукнул своим жезлом и громко провозгласил:

– Вызывается мещанка Никифорова Дарья Павловна!

Вот это было неожиданно! В зале зашептались, остальные свидетели принялись недоуменно оглядываться. Секретарь встрепенулся и открыл рот.

Дверь зала распахнулась, и на пороге появилась темноволосая женщина в эффектном платье в фиолетово-красную полоску. «Вы такой проказник, Сережа!» – тут же вспомнилось мне. Она приложила руки к груди и нежным контральто проворковала:

– Ах, прощения просим, господа судьи! Я опоздала, да?

Кузнецов расплылся в довольной улыбке и вальяжно развалился на стуле.

От автора:

Попасть в юность? Кто откажется? Попаданец в поздний СССР.

/work/178571

Глава 19

Председатель озадаченно посмотрел на женщину. Затем подманил двух своих коллег, они тихонько посовещались, и негромко сказал:

– Сударыня, назовите себя суду.

– Никифорова Дарья Павловна, – бархатный голос звучал негромко, но словно гипнотизировал. Мужская часть зрителей сразу подалась вперед, все кажется даже дыхание затаили. – Являюсь мещанкой из города Самара, давняя знакомая Ивана Трофимовича Ведерникова… Можно даже сказать, я была его поверенной в некоторых сделках…

В зале загомонили и зашептались. Кто-то хихикнул и отпустил вполголоса сальную шуточку.

– Тишина! – повысил голос председатель и звякнул колокольчиком. – Дарья Павловна, господин Кузнецов сообщил, что вы были в доме Ведерникова одиннадцатого марта и можете сообщить о состоянии покойного. Изложите суть сведений.

– Ах нет, – Никифорова положила руку на грудь, как бы случайно сдвинув пальцами прикрывающий декольте шелковый платок. – Господин Кузнецов имел в виду не это…

– Подождите, так господин Кузнецов ввел суд в заблуждение? – сдвинул брови председатель.

– Ни в коем случае, ваше высокородие! – пылкий взгляд Никифоровой устремился на судью, она подалась вперед. – То есть, я действительно была в доме Никифорова одиннадцатого марта. Только не этого года, а прошлого. Однако, мои сведения могут показаться суду значимыми…

Она замолчала и медленно обвела глазами зрителей. Раздался синхронный вздох зала.

– Излагайте, Дарья Павловна, – сказал судья, снял с носа пенсне и принялся протирать его платком. – А уж суд как-нибудь решит, значимы ваши сведения или нет.

– Как я уже сказала, ваше высокородие, наши взаимоотношения с Иваном Трофимовичем были весьма доверительными, – продолжила вдова, продолжая теребить изящными пальцами шейный платок, то приоткрывая глубокий вырез на платье, то вновь скрывая его. – Он часто советовался со мной касательно купеческих дел, мне многие говорили, что у меня отменное чутье…

– Можно ближе к делу, сударыня? – водрузив пенсне обратно на нос, проговорил судья.

– Да-да, я уже совсем-совсем близко, – с придыханием проговорила Никифорова, бросив на председателя томный взгляд из-под ресниц. – В прошлом годе, стало быть марта одиннадцатого числа мне вновь случилось быть проездом в городе Заволжске. А Иван Трофимович уговорил меня с ним встретиться. Он сказал, что супруга его и дети отбыли в… Да-да, я уже перехожу к сути нашей с ним беседы тем вечером. Увы, я уже не помню дословно, однако же главной нитью разговора, который он со мной вел, было то, что он… Он считал свою супругу пустой и вздорной особой…

Вдова побледнела, руки ее задрожали от ярости. Она посмотрела на меня, но я покачал головой и прижал палец к губам. Лжет Никифорова или нет, сейчас было неважно. Прежде чем подбирать ответный ход, следовало сначала заставить ее выложить все козыри.

Публика в зале снова зашумела, зашушукалась, снова раздались сальные шуточки, репортер заскрипел карандашом.

– Я вновь призываю вас соблюдать тишину! – повысил голос судья. – Ведете себя как кумушки на Базарной! Стыдно! Дарья Андреевна, я снова вынужден вас попросить перейти к существу ваших сведений, иначе я буду саморучно выпишу вам отвод от показаний!

– Так это и есть по существу! – Никифорова глубоко вдохнула, грудь ее выдалась вперед и поднялась. Зрители в зале вытянули шеи, чтобы не пропустить это зрелище. Судья, впрочем, остался к чарам женщины относительно холоден. Относительно… – Простите, простите, я постараюсь говорить быстрее. Иван Трофимович словно уже тогда что-то предчувствовал. И переживал, что когда его не станет, и делом всей его жизни по наследству начнет управлять его супруга, то она попросту промотает все нажитое. И поэтому он советовался со мной… насчет того, что он хочет оформить дарственную на своего компаньона, Константина Мироныча…

– Егоровича… – с места поправил Кузнецов.

Судья грозно взглянул на него из-под сведенных бровей.

– Ах, простите… – жеманно смутилась Никифорова, снова начав игры с шелковым платком. – Константина Егоровича. Я не очень хорошо знакома с… ответчиком.

Да, эта подставная свидетельница явно выше классом, чем приказчик. Она не просто лгала под присягой. Она знала, как именно надо лгать под присягой.

Вдова снова посмотрела на меня. В глазах смесь ярости и испуга. И стыда. Я снова приложил палец к губам и покачал головой. Рано! Никифорова прицельно бьет по вдове, в ее слабое место. Она не говорит прямым текстом, что была любовницей ее покойного мужа, но все ее поведение заставляет публику делать именно такой вывод. Она играет, как на сцене. И рассчитывает расшатать вдову, заставить ее сорваться, закричать с места, обвинить наглую самозванку во лжи. И вот этого ни в коем случае нельзя делать!

– Я помню, как он сидел за дубовым столом в своей гостиной, знаете, там еще такая была восхитительная лампа из цветного стекла… – ворковала Никифорова. – И он говорил мне, что собирается отписать имущество своему компаньону. Чтобы тот взял дело в свои руки, и не позволил недалекой жене просто все растратить. Потому что она привыкла жить в праздности и роскоши, а ума в ее голове нет вот ни на столечко…

– Дарья Петровна! – судья хлопнул ладонью по столу. – Это оскорбление истицы…

– Ох, простите, но я ведь всего лишь передавала, что слышала, – взгляд Никифоровой медленно проплыл в сторону вдовы. – Это были слова Ивана Трофимовича, я сама не имею чести быть знакомой с… с истицей. Перед богом и людьми клянусь, что не испытываю к ней ровным счетом никаких чувств. Дружеские отношения меня связывали только с ее супругом, упокой, Господи, его душу…

– У вас все, Дарья Петровна? – спросил судья.

– Возможно, вопросы помогут мне вспомнить что-то еще… – томно сообщила Никифорова.

– Возможно, – кивнул судья. – Господин Кузнецов, у вас есть вопросы к свидетельнице?

– Да, ваше высокородие! – Кузнецов с победным видом поднялся на ноги, утвердился в позе героя-завоевателя, заложив большие пальцы за пояс. – Дарья Павловна, подскажите, а в том разговоре, о котором вы нам рассказали, Иван Трофимович только говорил о передаче дел или, может быть, показывал черновик расписки?

Уверенность, с которой он задал вопрос, показала, что он его не только что придумал. Да и вообще не факт, что именно он.

– Сначала мы говорили, а потом он попросил меня написать бумагу… черновик… – Никифорова рассчитанным жестом положила руку на свое декольте, и тонкие пальцы извлекли лист бумаги. – Он говорил, что у меня красивый почерк, в то время как он пишет, словно курица лапою…

Вдова тихонько ахнула и прикрыла рот платочком. Судья бросил на нее строгий взгляд, но промолчал. Прасковья Андреевна умоляюще посмотрела на меня. Я покачал головой. Вдова прикусила губу, глаза ее заблестели от еле сдерживаемых слез. Я снова покачал головой и приложил палец к губам.

– Скажите, Дарья Павловна, – Кузнецов обвел зрителей высокомерным взглядом, словно уже праздновал победу. – Вы можете прочитать текст вашего черновика? Ваше высокородие, вы не будете против?

– Если истица не возражает, то суд не против, – ответил председатель.

Никифорова опустила глаза к бумаге, подчеркнуто долго ее разворачивала. Затем зачитала слово в слово тот же самый текст, который был у исходного завещания.

В зале поднялся шум. В этот раз председателю пришлось чуть ли не целую минуту звонить в колокольчик, чтобы успокоить публику.

– Объявляю перерыв на пять минут, – сказал председатель. – Свидетельница, оставайтесь на месте, после перерыва мы продолжим.

Судьи поднялись и удалились в совещательную комнату. Публика тотчас разразилась гвалтом. Кто-то сально захохотал, на щеках вдовы выступил румянец, она тут же спрятала лицо в ладони.

– Прасковья Андреевна, вопрос будет очень прямой, но у нас с вами нет времени на долгие реверансы, – тихо проговорил я. – Она может говорить правду?

– Нет! – выдохнула вдова. – Я не верю… Не верю ни единому ее слову!

– Вы помните одиннадцатое марта прошлого года? – спросил я.

– Мы с детьми уехали в феврале к моей тетке, – упавшим голосом проговорила она. – И вернулись только к Пасхе. Но она лжет! Я клянусь, она лжет! Это просто не может быть правдой, понимаете⁈

– Есть не очень этичный способ вывести ее из процесса, – сказал я, уже заранее зная, что она откажется. Но мне нужно было очень быстро привести ее в чувство и вернуть ей ту здоровую злость и уверенный азарт, который она продемонстрировала раньше. – Если заставить ее прямым текстом признать, что она была любовницей вашего покойного мужа. В этом случае суд может признать ее интерес по этому делу корыстным, и свидетельские показания не примут.

– Что вы такое говорите⁈ – ахнула вдова. – Я не собираюсь позорить свою честь и память Ивана Трофимовича! Он бы не стал связываться с такой… такой…

– Тогда слушайте меня внимательно, – тихо сказал я, наклонившись к ней еще ниже. – Это все спектакль. Роли заранее расписаны, но продумать все нельзя. Но вывести ее из равновесия так же легко, как это было с Дулиным не получится. Она орешек покрепче, ее ответы пока гладкие и не противоречат. Понимаете меня?

– Но что же мне делать? – умоляюще спросила вдова.

– Ничего, – ответил я. – Поймите, Кузнецов с этой авантюристкой ХОТЯТ ваших действий. Хотят, чтобы вы унижались, пытаясь пробить стену лжи, которую они построили. Не делайте этого. Скажите, что вопросов нет, потому что всякий может написать такую бумагу, хоть почтарский писарь. Судья сделает вам замечание, вы извинитесь.

– Но… Но если суд примет эту… это… – Прасковья Андреевна сжала в пальцах платочек, словно на языке у нее крутилось крепкое словцо, но воспитание не позволяло его произнести вслух.

– Прасковья Андреевна, суд принимает решение на основании ВСЕХ представленных доказательств, – сказал я. – Не надо считать судью легковерным дурачком. Держитесь своей линии. На вашей стороне не только справедливость, но и бумаги. Загляните в папку. Вспомните про канареек.

Вдова сглотнула и принужденно улыбнулась.

– Бедные птички… – прошептала она. И бросила взгляд на Кузнецова. Который гордо восседал на своем стуле, уперев кулак в колено. Вдова сцепила пальцы, опустила голову и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

– Вы справитесь, – проговорил я. – Не оправдывайтесь. Говорите только о том, кому ваш муж собирался доверить дело. Загляните в папку, вспомните…

– Я… я постараюсь, – тихо проговорила вдова и прикусила губу.

Дубовая дверь раскрылась, судьи вернулись на свои места. Шум в зале затих не сразу, смешки и шепотки нетерпения невольно вырывались едва ли не у всех.

– Заседание продолжается, – объявил председатель. – Господин Кузнецов, у вас есть еще вопросы к свидетельнице?

– Нет, ваше высокородие, я узнал все, что хотел, – объявил Кузнецов и бросил торжествующий взгляд на вдову.

– Сударыня, теперь вы можете задавать вопросы свидетельнице, – сказал судья и посмотрел на вдову.

Она поднялась с прямой спиной. Чуть склонила голову.

– Благодарю вас, господин председатель, но у меня нет вопросов, – сказала она с достоинством. И добавила вполголоса. – Любой писарь мог написать такую бумагу…

– Прасковья Андреевна, вы хотите опротестовать бумагу улику? – спросил судья, поправив пенсне.

– Боюсь, у меня не хватит знания всех хитрых уловок… – вдова повела плечами. – Так что я предпочту… Ваше высокородие, у меня нет вопросов.

Никифорова хорошо владела собой. Но скрыть свое раздражение невниманием к своей персоне не смогла. Плечи ее дернулись, губы сжались, она бросила на вдову неприязненный взгляд и снова принялась исполнять свой фокус с игрой на шейном платке.